Ф.В. Тарановский ГОСУДАРСТВЕННАЯ КУЛЬТУРА РОССИИ190

Государственная культура России весьма низко котируется на интеллектуальном рынке Европы. B оценку ее не входят, а просто клеймят ее кличкой «царизма», которая должна действовать отталки­вающе на всякого уважающего себя культурного европейца, а вслед за ним и на русских поклонников европейских рыночных ценностей.

B «царизме» осуждается, прежде всего, — и это самое главное, — религиозное обоснование государственной власти и христианский характер государства. И такое осуждение делается во имя «науки».

Само собой разумеется, что наука тут ни при чем, ибо дело идет о тех трансцендентальных и трансцендентных вопросах, которые не под­лежат ведению науки. Существуют два мировоззрения: теистическое и атеистическое, христианское и антихристианское. Они сталкива­ются и борются. Борьба происходит в трансцендентном религиоз­ном плане; мы ее констатируем, но вступать в эту горнюю область не будем, ибо имеем в виду говорить о государственной культуре России с точки зрения истории и теории государства.

Русскую государственность, заклейменную кличкой «царизма», изображают или, строго говоря, даже не изображают, ибо не дают себе труда делать это, а просто порочат дурной славой какого-то совершенно особого политического строя, несоизмеримого с госу­дарственным устройством культурных народов. B последнее время слегка повышают оценку, ибо иногда говорят, что гнет при больше­визме хуже, чем при «царизме». Повышение не Бог весть какое, зато самая возможность сопоставления двух названных режимов в выс­шей степени характерна и весьма красноречива.

Между тем русская государственность с ее монархическим обра­зом правления и по всему ходу своего исторического развития, и по своим последним дореволюционным достижениям вполне уклады­вается в рамки политической эволюции европейской культуры. Она последовательно проходила следующие стадии развития: монархии первобытного народного государства (Volksstaat), монархии вотчин­ной (monarchie seigneuriale), монархии сословной (der monarchische Standestaat), монархии бюрократической (der monarchische Beamten- staat) и монархии конституционной.

B трех последних стадиях развития русской государственно­сти монарх назывался царем. Царь — это славянизованная форма «цесаря», значит, — слово и понятие, идущее от римских истоков европейской культуры, это — принятое у южных и восточных сла­вян наименование монарха великодержавного государства, т.е. госу­дарства, дошедшего до сознания и возможности действенного все­мирно-исторического служения. Ничего ни зазорного, ни предосу­дительного, ни варварского в этом имени и понятии нет. Существо царской власти выражается термином «самодержавие». Опять-таки «самодержавие» не есть какое-то экзотическое измышление каких-то варваров, а представляет собою переведенный с греческого славяно­русский термин для обозначения того свойства государственной вла­сти, которое на Романо-германском Западе именуется суверенитетом. Самодержавие — это суверенитет, в частности монархический суве­ренитет, о каковом в свое время немецкие государствоведы писали целые тома. Содержание самодержавия, — его атрибуты менялись в зависимости от того, была ли русская государственность сословной, бюрократической или конституционной. Неизменным в понятии само­державия оставалось и остается лишь начало непроизводности вер­ховной власти царя, т.е. самостоятельность монархического принципа. Сущность же последнего заключается в начале иерархии, строящейся сверху и исходящей от Бога, в котором власть получает свое трансцен­дентное обоснование. Самостоятельность монархического принципа уживается и с соучастием сословий в отправлении функций верхов­ной власти и с таким же соучастием народного представительства, но при этом дает правление смешанное, в котором сословные вольности и народная свобода имеют для себя корректив в виде иерархии сверху, что предохраняет государство от вырождения в своеволие и анархию.

Монархическому суверенитету противополагается суверени­тет народный, монархическому правлению — правление республи­канское. Ha почве этого противопоставления возгорается борьба, в основе которой опять лежит столкновение двух мировоззрений, на сей раз не религиозных, а социально-политических. Правда, вопрос осложняется тем, что боевая радикальная демократия выходит за пре­делы социально-политической проблемы, вторгается в область рели­гиозную и пытается на место религии Богочеловечества поставить религию человекобожия. Ho это эмпирическое осложнение легко устранимо из области теоретического обсуждения, ибо нет логиче­ски необходимой связи между народоправством и безбожием, и исто­рия знает примеры христианских республик. B пределах социально­политических воинствующая доктрина народного суверенитета объявляет свои лозунги лозунгами науки и порочит монархический принцип как ненаучный, противонаучный, отсталый, антикультур­ный. Для всякого непредубежденного человека ясно, что в данном случае имеется злоупотребление наукой, — превращение ее в орудие политической пропаганды. Ha самом деле нет такой науки, которая бы выдавала формам правления какие-то аттестаты на особую куль­турность, прогрессивность и непогрешимость. Единственный объек­тивный вывод, к которому пришла наука о государстве, заключается в том, что все формы правления как таковые, относительны, что они определяются реальными условиями жизни народа и страны, обсто­ятельствами времени и места, что учитывать их надлежит с точки зрения сложной конъюнктуры всех этих условий и обстоятельств, и судить о них — по плодам их.

Bce это азбучные истины. Только презрение к нам гордого Запада, ненависть врагов внешних и внутренних и их лживая пропаганда могли, игнорируя всю эту азбуку, создать злостную легенду о русской государственности, о «царизме». Такие злостные легенды бывали в истории. Так же, как к России, относились и к Византии. Только в недавнее время отношение к Византии изменилось: в византийской государственности начали делать «открытия», т.е., говоря попросту, начали видеть в ней то, чего раньше не позволяли видеть вольно и невольно надеваемые наглазники.

Будучи одним из проявлений и видов европейской государствен­ности, русская государственность имела свои особенности в соответ­ствии с выпавшим на ее долю историческим заданием.

Восточная ветвь славянства в составе разрозненных мелких пле­мен оказалась брошенной на великую восточно-европейскую рав­нину, лишенную естественной внешней защиты и внутренней зам­кнутости, благоприятной для насаждения и интенсификации куль­туры. Перед этой ветвью славянства история поставила альтернативу: или влачить жалкое существование под игом кочевых орд Востока, либо под колонизационным гнетом Запада, или объединиться в столь крупную и мощную политическую организацию, которая могла бы отстоять себя на два фронта. C Божьей помощью удалось осуще­ствить вторую часть грозной альтернативы, которая была поставлена перед русским богатырем на распутье. И это историческое задание выполнила русская государственность.

Выполнение этой задачи имело значение всемирно-историческое и первостепенной важности. Оно защитило христианскую культуру от разрушительного нашествия варваров; оно распространило свет христианства на громадные пространства Европы и Азии; оно дало возможность России принять на свои плечи культурно-религиозное наследие Византии и в русской государственности дало Православ­ной Церкви тот материальный оплот, который смог тягаться с мощной политической организацией Римского Католичества. Из разрознен­ных восточно-славянских племен, сгруппировавшихся в три основ­ные ветви, — малорусскую, великорусскую и белорусскую, русская государственность выковала великий триединый русский народ с его единой великой духовной культурой, значение которой признается и «гордым Западом». Русская государственность в своем историче­ском шествии огосударствила и, значит, цивилизовала необъятные пространства и многочисленные первобытные племена Европы и Азии; многочисленнейшему населению она давала мир, покоящийся на твердом законном порядке: как некогда говорили о pax Romana, можно и должно говорить о pax Rossica.

Выполняя свое основное историческое задание — созидание великодержавной мощи, русская государственность в то же время по мере сил и обстоятельств последовательно разрешала ряд при­сущих европейской культуре проблем внутреннего государственно­гражданского строительства. Русская государственность никогда не знала неподвижной и косной замкнутости сословий. B Московском государстве служилое сословие пополнялось из самых разнообраз­ных общественных слоев; не успело оно дойти до замкнутости, как практика Великого Преобразователя России отбросила сословные предрассудки, и Табель о рангах закрепила законодательным путем принцип свободного движения по сословной лестнице в силу обра­зовательного ценза и личных заслуг на службе государственной. K правовым благам гражданственности русское государство после­довательно приобщало все более и более широкие круги населения, и завершило этот процесс освобождением крестьян, данным сверху. Велики были достижения русской государственности в области управления: создан был грандиозный административный механизм имперского масштаба не только для полиции безопасности, но и для благосостояния; он обслуживал громаднейшие пространства и многочисленнейшее население, что само по себе должно быть при- знано великим достижением цивилизации; если при этом оказыва­лись недочеты с точки зрения французско-бельгийской политической мерки, то, право, они искупались теми культурными благами, которые давало грандиозное имперское управление, поднимавшее благосо­стояние огромной страны неустанно и быстрыми шагами. Помощью своего административного аппарата русское государство распростра­няло культуру по глухим углам и захолустьям своей необъятной тер­ритории. Труднее давалось решение проблемы правосудия, но и оно было достигнуто в Судебных Уставах императора Александра II, дав­ших суд правый, скорый и милостивый.

И все это делалось в грандиозном масштабе великой державы, которую положение обязывало к ведению мировой внешней поли­тики. Последняя отвлекала силы и средства от внутреннего государ­ственно-гражданского строительства, но исторические обстоятель­ства слагались так, что избавиться от этого осложнения не было воз­можности. B нашей внешней политике бывали ошибки; важнейшей из них надлежит признать наше участие вместе с немцами в унич­тожении государственной самостоятельности Польши. Ho в общем направление нашей внешней политики было непостыдное и доблест­ное. Отметим ее наиболее яркие моменты в новое время, каковы: победа над Наполеоном и деятельное участие России в умиротворении Европы, взбаламученной французской революцией; неизменная куль­турная и политическая поддержка славян и войны за их освобожде­ние, великие жертвы в последней по времени т.н. Великой европейской войне. He пришлось России кончать эту войну и завершить ее проч­ным миром, который без участия России так и не может установиться.

Великое историческое задание, выпавшее на долю России, тре­бовало чрезвычайного напряжения всех сил народных, и это нало­жило на русскую государственность особую печать. Прежде всего это именно определило монархический образ правления с сильной вла­стью государя, ибо только государственная власть, сосредоточенная в одних руках и построенная на строгом начале авторитетной иерар­хической организации сверху, была способна сдерживать народную стихию от разброда по безбрежной территории, интенсифицировать ее труд и направлять ее к единой и труднодостижимой цели посте­пенного образования крупной и мощной державы. Тяжесть историче­ского задания создала две отличительные особенности русской госу­дарственности: 1) ее сначала тяглый, а затем жертвенный характер, и 2) преобладание в ней начала общего над индивидуальным, при­ведшее к тому, что русская государственность в правовом отноше­нии строилась по системе объективной законности, а не по системе субъективных прав. Bce сословия, все чины, весь народ обречены были силою исторических условий на крайне напряженное, пожиз­ненное, беспредельное служение государству. B течение долгого времени такое служение было формально-юридическою обязанно­стью; «неподвижный крепостной устав» определял собою не только Московское государство, но и Российскую Империю вплоть до фор­мально-юридического раскрепощения. Последнее было проведено в двух законодательных актах, — в манифесте о вольности дворян­ства 18 февраля 1762 г. и в манифесте об освобождении крестьян 19 февраля 1861 г., к сожалению, отделенных друг от друга целым столетием. B манифесте 18 февраля 1762 г. раскрепощение дворян­ства объяснялось тем, что дворяне доказали свою преданность госу­дарству, основываясь на чем можно их освободить от обязательной службы в полной уверенности, что они будут продолжать служить государству из исторически привитого им чувства долга. Таким обра­зом, обязанность служения государству и подчинения ему классовых и личных интересов переводилась из области прав в область морали; тяглый характер государственности сменялся характером жертвен­ным. И эта смена имела значение не только по отношению к дворян­ству, раскрепощенному раньше других, но и по отношению ко всему русскому народу, когда последовало его всеобщее раскрепощение. Трудность, сложность и, так сказать, тягостность государственной жизни России не прекратилась с раскрепощением народным; после отмены крепости и тягла требовались жертва и жертвенность. Рус­ская государственность никогда не строилась, исходя из принципа индивидуалистического; она никогда не была производным соеди­нением сословий, классов, лиц, но всегда являлась самодовлеющим организмом, части которого не определяли его, но им определялись. Поэтому правовую основу русской государственности всегда состав­ляла не система субъективных прав, сочетание которых создавало бы возможность государственного целого, а система объективной закон­ности, направленная непосредственно на обеспечение государствен­ного целого и только через него на правовое обеспечение частей.

Жертвенная и объективная законность с точки зрения индиви­дуалистической являются стеснением, тягостью. Ho эта тягость и стеснительность окупались теми благами, которые получал индивид от великодержавности с ее широчайшими перспективами и неисчер­паемыми возможностями культурного развития. C точки же зрения альтруистической морали жертвенность и подчиненность началу объективной законности являются выражением высокого сознания нравственного долга и нравственного подвига.

Такова была в своих основах русская государственность, павшая, временно, но все же павшая под ударами революции. Мы не станем входить в анализирование революции. Ограничимся общим примене­нием к ней евангельского мерила оценки: «по плодам их, познаете их». Плодом революции явилось падение русской государственности.

Были, несомненно, причины, которые обусловили возможность падения. Была в русском государственном организме какая-то вну­тренняя слабость, вследствие которой он и не устоял против внеш­него удара революции.

Каковы же эти причины? Вопрос — труднейший; мы не беремся его ни исчерпать, ни решить. Попытаемся лишь наметить путь для ответа на него.

Была в русской государственности одна слабая сторона и весьма существенная. Это — неравномерность общественного развития, которая вырыла пропасть между высшими классами и крестьянством, и эта пропасть заключалась в том, что крестьянство не было введено в круг действительного пользования культурно-правовыми благами государственной гражданственности и вследствие этого не приоб­щилось к сознанию интересов государственных. Указанная неравно­мерность была вызвана быстротой великодержавного роста русской государственности. Рост этот далеко опережал общественное разви­тие. Ради нужд и потребностей государственных усиленно просвеща­лись и подвергались культурному воздействию высшие слои обще­ства, которые непосредственно «служили» государству, а крестьян­ство обрекалось на податное и рекрутское тягло, которое оно могло нести, пребывая в своем, так сказать, натуральном виде, и оставалось вне культурного воздействия общей гражданственности. Крепостное состояние крестьян, правовым обоснованием которого являлась слу­жилая крепость дворянства, было отменено не одновременно с даро­ванием дворянству вольности и не на другой день после этого, а через сто лет. Крестьянская реформа 1861 г. замкнула и закрепила свободное крестьянство в общине, создала для него в особом крестьянском праве сословную изолированность, устранила его от общегосударственной гражданственности, изъяла его из-под культурно-воспитательного действия гражданских законов, построенных на начале частной соб­ственности и на частноправовом самоопределении личности. И в рас­крепощенной государственности крестьянству в целом не было предо­ставлено выхода в круг активных субьектов. Оно оставалось каким-то объектом, над которым производились социально-политические экспе­рименты. Пошла своеобразная «ставка на мужика», которую ставили и верхи государственной власти, и вожди революционного подполья. И так продолжалось долго, непомерно долго...

Только Столыпинская реформа становилась на нормальный путь органического развития, — путь приобщения крестьян к культурно­правовым благам общегосударственной гражданственности, что неминуемо должно было вести к нарождению и нарастанию в кре­стьянстве крепкого сознания интересов государственных. Здравые принципы реформы сразу были учтены невольными противниками и сознательными врагами органического роста русской государствен­ности, как опасность для их интересов. Революционный натиск уси­лился и в великую войну привел к катастрофе.

Пришла русская государственность в состояние расслабленно­сти потому, что нарушились и расшатались ее движущие принципы: жертвенность и объективная законность. Жертвенности изменили и властвующие, и подвластные; властвующие — тем, что загубили в себе волю и силу к активному подвигу власти и утратили сознание и самый инстинкт ее великого исторического служения, а подвласт­ные —тем, что принципиально отвергли жертву и поддались соблазну безответственного властолюбия и слепой похоти власти. Рушился и принцип объективной законности. Власть из служения превратилась в самодовлеющую прерогативу по принципу beati possidentes, а на место пользования благами объективной законности, направленной на обеспечение общих интересов государственных, выдвинута была погоня за правовым закреплением бредущих врозь национальных, классовых, партийных и кружковых интересов.

Катастрофический кризис государственности вызван был мораль­ным недугом, поразившим русский народ от его верхов и до низов. Революция отнюдь не явилась лечением недуга хотя бы хирургиче­ским. Сама она представляет собою только процесс чудовищного раз­растания болезни, в котором народный организм, расслабленный от вспышки бредовой горячки нравственного помешательства, был затем отравлен тлетворной духовной инфекцией извне. Беспамятство и бес­чинство тяжко больного народа было использовано вражьей силой Третьего интернационала. Внутрь самого государства внедрился вра­жеский фронт и стал на пути развития и самой жизни русского народа. И народ должен одолеть этот третий по историческому счету фронт так же, как ранее отстаивал себя, свою независимость, свободу и самобьгг- ность против двух фронтов, — восточного и западного.

Революция не принесла с собою никаких созидательных идей, которые могли бы быть положены в основу поступательного строи­тельства русской государственности. Февральская революция, выну­див отречение государя и упразднив народное представительство, поставила на их место олигархию внутренне неспаянного десятка «самодержцев», как сами себя величали члены Временного прави­тельства; и у этих «самодержцев» не оказалось ни авторитета, ни силы государственной власти, самую идею которой они уронили и погубили. Октябрьская революция пришла на место, для нее угото­ванное, и смела государственную культуру русского народа.

Последствия или т.н. «завоевания» революции в области полити­ческой идеологии сводятся к одному, — к упрочению убеждения B необходимости восстановления органического, эволюционного хода развития, — для нового собирания Руси в единое государство на исторических началах жертвенности и объективной законности.

И возможность такого морально-государственного возрождения открывается, ибо тяжкие грехи искуплены кровью царственных и всенародных мучеников.

Совершается очищение, придет и дерзновение...

И в испытаниях Божьей кары,

Перетерпев судеб удары,

Восстанет Русь. Так тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат.