§ 43. РОГАТКИ, СТУЛЬЯ, КОЛОДКИ, ЦЕПИ

Названия рогатки и стулья [152] звучат для нашего времени со­всем необычно и возбуждают недоуменный вопрос о тех предме­тах, которые носили эти названия. Ho история царской тюрьмы так тесно связана с историей рогаток, стульев, колодок и цепей, что нельзя обойти молчанием эти орудия отягощения тюремного заключения.

Под названием «рогаток» подразумевались особые металличе­ские ошейники, на внешней поверхности которых были вделаны железные прутья или гвозди, настолько длинные, что арестант с такой рогаткой на шее был лишен возможности прилечь и был принужден все время оставаться стоя или в сидячем положении, но не прислоняясь спиною к чему-либо. Именно такое описание этих рогаток дал очевидец их Венинг, указавший, что число таких гвоздей на обруче ошейника было три, а размер каждого такого прута — восемь дюймов (20 см.). Ho мы имеем возможность со­ставить себе правильное представление об этих рогатках по двум их экземплярам, хранящимся в Государственном историческом музее в Москве. Это очень редкие экземпляры и едва ли не един­ственные. A между тем это орудие отягощения лишения свободы было чрезвычайно распространено даже в первой четверти XIX века. O них упоминает и Радищев, описывая семью жесто­кого помещика, заковывающего своих крестьян и надевающего на их ноги колодки, а на шею рогатки [153]. Помещая фотографический снимок с рогаток, хранящихся в Историческом музее, мы вместе с тем даем переснимок с рисунка «Женщина в рогатке», сделанного Самокиш-Судковской, из книги А. Ф. Кони «Федор Петрович Гааз». Нет никакого сомнения, что рогатки не были одинаковы, так как форма их, вес, число спиц на них не были установлены каким-нибудь законом. Простота же их изготовления давала воз­можность выделывать их в любой кузнице по вкусу того или иного полицейского, помещика или местной администрации.

Имеется описание и других рогаток, которые надевались не на шею, а на голову.

Ha самое широкое распространение рогаток, колодок и пр. мы находим заслуживающее полного доверия указание очевидца их в 1829 году — члена Попечительного о тюрьмах общества Магниц­кого. Ero записка, виденная нами в Ленинградском ЦГИА и вос­произведенная в печати еще в 1879 году, дает такую яркую кар­тину употребления рогаток, кандалов, стульев и пр., что необхо­димо привести здесь наибольшую ее часть. Ho опишем ранее устройство стульев, колодок и цепей.

Вальтер Венинг сообщал, что он нашел в одном съезжем доме Петербурга пять стульев с цепями, и добавлял, что «тяжелые эти стулья колодники принуждены таскать на себе, входя в нужные места, которые находятся на дальнем расстоянии».

До 1941 года сохранялся экземпляр такого стула во Всесоюз­ном институте юридических наук в Москве. Он представлял со­бой короткий, в 75 см., тяжелый чурбан, окованный железным об­ручем. B один из концов этого чурбана вбит довольно массив­ный костыль на короткой цепи, заканчивающиеся металлическим ошейником.

Что касается колодок, то их форма была очень различна и они предназначались для надевания на ноги, на руки и на шею. Не­которое представление о них дает не появлявшаяся в печати гра­вюра половины XVIII века из коллекций народных картинок Ровинского: «На картинке представлен двор темницы и самая внутренность ее. Ha дворе милостивец подает милостыню узнику, прикованному цепью (за ноги) к скамье, другой милостивец по­дает милостыню трем узникам через окно темницы. Внутри тем­ницы сидят два узника, у одного из них руки в колодке, а ноги прикованы цепями к скамье, у другого в колодке ноги, а руки скованы в кольца» [154].

Арестантка в рогатках (начало XIX в.).

Переснимок с рисунка из книги А. Ф. Кони «Федор Петрович Гааз».

Рогатки и кандалы конца XVIII и начала XIX вв.

(Эти рогатки и кандалы хранятся в Государствен­ном историческом музее).

Заключенный со «стулом».

Переснимок с рисунка из коллекции Историче­ского отдела этнографического музея в Ленинграде.

«Стул» — чурбан с цепью для ношения на шее (вес его 20,5 кг).

Фотография с подлинника, хранившегося во Всесоюзном институте юридических наук при Министерстве ЮСТИЦИИ СССР.

Еще разнообразнее было устройство цепей, предназначенных Для надевания на руки, на ноги, на шею или вокруг тела по поясу, а также для приковывания к стене или полу.

Записка Магницкого ценна для нас не только как документ, свидетельствующий о степени распространения в местах заклю­чения всех этих добавочных средств стеснения свободы, HO и тем, что знакомит нас также и с их устройством.

Магницкий писал в своей записке [155]: «Колоды, кандалы, оковы, стулья с цепями и рогатки не только во всех градских и земских полициях, но в каждом волостном и сельском правлении находятся. B них нет никакой соразмерности. Я сам видел в Симбирской губернии колоды из цельного дерева в аршин длиною надетыми на ноги несчастным и запретил их формальным образом прав­лению.

Стулья с тяжелыми цепями также делаются весьма большие и по большей части из дуба.

B городских полициях есть обыкновение всех содержавшихся заключать на ночь в бревно, вырубленное наподобие колоды, для большей безопасности от побега...

Цепи бывают трех родов:

1) надеваемые на руки и на ноги отдельно; 2) на ноги, на ру­ки и на шею вместе и 3) на ноги и на шею с прикреплением к стене.

Они все вообще весьма тяжелы, часто узки и выделаны весьма грубо, так что сглаживаются от одного употребления.

Рогатки неимоверной величины и тяжести, по большей части, употребляются в волостных селениях, при полициях и смиритель­ных домах, во всех помещичьих имениях; у живущих помещиков на дворах, а у их управителей при конторах есть равным образом все сии орудия.

Ha пойманного полицией, земскою или градскою, преступника, еще не судившегося и, может быть, невинного, в уезде, не только по приказанию исправника или земского заседателя из дворян либо из крестьян, но и по повелению секретаря и каждого дежур­ного писца сего суда, а в полиции градской по повелению дежур­ного квартального, может быть, и по большей части для содер­жания до отсылки в тюрьму, тотчас надеваются или цепи или стулья с цепями...

От природной жестокости и большей или меньшей трезвости полицейских чиновников зависит словесное определение сего ис­тязания. При пересылке преступников из места в место к суду или по наказанию в Сибирь, земские и градские полиции, по снис­хождению их к недостатку или к лени уездной внутренней стра­жи, заковывают всех посылаемых, как называется употребленным у них выражением, на к p e п к о, дабы преступники с недо­статочною стражею бежать не могли.

B тюрьмах губернских, ежели сам губернатор не посещает их по крайней мере раз в неделю, что большей частью и бывает, то преступники заковываются и приковываются к стене жесточай­шим образом за малейшую грубость полицеймейстерам и команди­рам внутреннего батальона по произволу.

B смирительных домах вообще употребляются рогатки весьма тяжелые и так сделанные, чтобы никак не можно было лечь. Рас­пределение их зависит от поручика, определяемого обыкновенно из раненых офицеров.

K отвращению сих истязаний, тем ужаснейших, что будучи только терпимы, несут они на себе вид некоторой законности, представляются, по моему мнению, следующее средства:

1) Употребление всех вышеозначенных орудий истязаний и даже имение их, под каким бы то ни было предлогом, строжай­шим образом воспретить повсеместно, истребив их через полицию, кроме уезного суда и уголовной палаты, которым дозволить за­ключать в одни только цепи преступников осуждаемых, помещая приговор их заключения в протокол.

2) B чрезвычайных случаях, при поимке известных уже раз­бойников или делателей фальшивых монет, предоставить полицей­мейстерам и городничим требовать оковы в губернских городах через прокурора, а в уездных — через стряпчего.

3) Женщин и мужчин несовершеннолетних ни в каком случае не заключать в оковы.

4) При волостных правлениях, земских судах и градских по­лициях иметь надежные места для содержания преступников до отсылки их или пересылки куда следует, с тем однакож, чтобы стряпчие и прокуроры наблюдали, под личной ответственностью, дабы в сих местах временного содержания арестанты не остава­лись более одних суток.

5) Положенным для осужденных преступников цепям опре­делить вес, форму и степень выделки. Я бы полагал даже выслать образцы губернаторам или, по крайней мере, поручить сей важ­ный, по человеколюбию, предмет их личному надзору».

Значение приведенной записки Магницкого заключается в том, что она обрисовала беспредельный простор пользования кан­далами, рогатками, стульями. Всякий носитель власти в городе,

в селениях и в усадьбе помещика имел право без суда и следствия заковывать, кого он хотел и как хотел. За четверть века перед тем о широком праве помещиков пользоваться этими средствами воз­действия на крепостных писал Радищев, но эти 25 лет прошли, не внеся изменения в положение дела.

Записка Магницкого была представлена в министерство на­родного просвещения и в министерство внутренних дел. Юрис­консульт последнего в своей ответной записке выступил на за­щиту помещиков, выразив сомнение, чтобы у всех у них были ко­лодки для их крепостных. Вместе с тем он полагал, что без этих средств нельзя обойтись с обвиняемыми по важным преступле­ниям.

Существование рогаток решительно отрицалось в бумаге ми­нистерства, представленной Александру I. Ho на этот раз мини­стерство попало впросак и оказалось в очень неудобном положе­нии с его попыткой превратить Магницкого в какого-то лгуна. B защиту его вступился сам Александр I. Ha сделанном ему пред­ставлении он записал, что «он не находит справедливым уверение, что рогатки не употребляются, ибо лично сам их видел на шее у многих содержимых в здешнем смирительном доме, равномерно и в прочих губерниях» 7

Ho не в очень удобном положении оказался и сам царь.

После такой резолюции с утверждением мнения Комитета ми­нистров 28 января 1822 г. о введении единообразных кандалов весом в 5—57г фунтов для мужчин и ручных для женщин лишь в пути, казалось, что все остальные средства стеснения свободы человеческого тела должны были отойти в прошлое. Однако это­го не случилось. He случилось этого потому, что «высочайшая» резолюция оставляла лазейку для существования и других оков. A именно, сам царь внес в проект резолюции слова о том, чтобы новые оковы вводились лишь в надежных местах заключения, по­строенных по новым планам. Такая оговорка и привела к тому, что даже шейные и стенные цепи и стулья продолжали свое даль­нейшее существование.

Состояние мест заключения в то время было таково, что ад­министрация могла с легким сердцем признавать их ненадежными для воспрепятствования побегов из них. Само же тюремное на­чальство было заинтересовано в том, чтобы всякими средствами помешать побегам арестантов и тем самым оградить себя от от­ветственности. Приведенная нами резолюция Александра I и была широко использована для оправдания сохранения цепей и колодок. Даже несколько лет спустя после этой резолюции Але­ксандра тюремное начальство оправдывало сохранение рогаток и цепей указанием на то, что тюрьмы ветхи, а караул, состоящий из солдат-инвалидов, ненадежен. Так отстаивало сохранение рога­ток и цепей губернское начальство в Ярославле, где прокурор на­шел такие рогатки и цепи в смирительных и работных домах. При этом ярославская губернская администрация придерживалась то­го мнения, что указ об отмене рогаток распространялся лишь на осужденных, а не на подследственных. Началась долгая переписка с пререканиями, закончившаяся определением Сената 22 июня 1829 г. Это определение далеко не отличалось решительностью, и губернская администрация в Ярославле могла считать себя даже победительницей: она не подвергалась никаким неприятностям за неисполнение указа; Сенатом было лишь постановлено, чтобы в Ярославле «сообразовались с истинным смыслом и силой уза­конений. За сим дальнейшее производство по делу об употребле­нии цепей, стульев и проч. в заведениях помянутого приказа пре­кратить и почислить оное конченным» L

Решение правительства об отмене рогаток и стульев вызвало на местах недовольство тюремной администрации. Были попытки сохранения колодок, шейных цепей, рогаток в разных местах. Так, например, пытались отстоять их: петербургский полицеймейстер, великолуцкий городничий и новоржевское, холмогорское, псков­ское губернские правления. Царь утвердил 22 февраля 1828 г. мнение Сената о запрещении употреблять колодки и о разреше­нии кандалов.

Еще ранее, 9 февраля 1827 г., по одному делу, когда некто Кли­мов был посажен в избу в колодки и умер, последовало повеле­ние: «Наистрожайше подтвердить повсеместно. Дабы никто и нигде не осмеливался под предлогом удержания отдаваемых под стражу лиц от побегов, изобретать и употреблять иных способов наказания или содержания, кроме тех, какие в узаконениях опре­делены... Если окажутся еще где подобные орудия, то их истре­бить» [156].

Нельзя отказать этому указу в решительной форме запрета колодок и т. п.

Ho еще решительнее были те способы, которыми протестовали против цепей сами арестанты, и, вероятно, такие кровавые проте­сты не остались без влияния на отмену шейных цепей, колодок и пр. B одном из таких случаев протест вылился в настоящий бунт. Шестеро арестантов в Херсоне в 1824 году за попытку к по­бегу были посажены на шейные цепи. Ho они сняли их с себя так же, как и кандалы. Остальные арестанты выступили на защиту этих шестерых. B чинов тюремной администрации, с которой при­были губернатор, бригадный генерал и вооруженная сила, летели камни и доски. После стрельбы холостыми зарядами была про­изведена стрельба боевыми патронами, и трое арестантов были ранены. Бунт был усмирен, и арестанты были вновь посажены на цепи [157].

Трудно представить себе все безобразие и весь ужас этой кар­тины, когда шесть человек арестантов прикованы шейными це­пями к стене. Ho такие картины были до начала 20-х годов прош­лого века обычным явлением. Я имею возможность привести об этом сведения из секретного дела министерства юстиции 1826 го­да. Это — очень обширное дело. Оно состоит из срочных донесе­ний губернских прокуроров во исполнение предписания министра юстиции от 31 марта 1826 г. Министр предлагал с первой же поч­той сообщить ему, не имеются ли в каких-либо местах заключе­ния и присутственных местах колодки, цепи, стулья, и, если шею иногда надева­лись так, что одной и той же цепью оказывались скованными вме­сте два арестанта. Так, например, в Городе Холмах такую цепь с ошейниками на каждом из двух ее концов надевали на шеи двух арестантов, которые носили в тюрьму ушаты с водой.

Образчиками прокурорских донесений являются, например, такие: воронежский прокурор доносил о результатах своей реви- зии Ъ семи городах: в первом из них он нашел «в градской поли­ции две цепи и в тюремном замкё одну, вбитые в стены; во вто­ром — в градской полиции и ратуше по одному стулу с цепями; в третьем — в градской полиции стенную цепь и две в колодках, в тюремном замке — стенную и в волостном правлении пригород­ной слободы одну в колодке; в четвертом — в земском и словес­ном суде по одной нашейной цепи, прикованных к стульям, и в тюремном замке таковую же; в пятом — в архиве земского суда одну цепь с деревянным стулом; в шестом — в земском суде одну цепь со стулом, а другую без оного и в ратуше одну цепь со сту­лом и в седьмом — в тюремном замке одну, прикованную к стене».

Донесение из Луги сообщало, что там каждый арестант оказал­ся в колодках.

Характерно, что в самом Петербурге, на глазах всего выс­шего начальства, широко применялись цепи и стулья. K донесе­нию по столице приложены особые ведомости с наименованием полицейских районов и найденных там в каждом из них стульев ч цепей. Подведенный мною итог по этой ведомости показал нали­чие в полицейских участках Петербурга 56 стульев и трех стен­ных цепей. Кроме того, и в губернском правлении оказалось шесть стенных цепей. Были найдены стулья и стенные цепи в разных ме­стах заключения столицы.

He в лучшем положении оказалась и другая столица — Москва. Здесь в каждом полицейском участке найдены стенные цепи, стулья и наручники. Найдены они и в губернском тюрем­ном замке. Что касается уездов Московской губернии, то, кроме города Клина, цепи и стулья найдены повсюду в тюрьмах, при не­которых судах и в шести гласных думах.

Второе после Петербурга рекордное место по количеству най­денных стульев принадлежит Томску, где это количество достигло 24 стульев с цепями.

O распространении стульев и цепей по различным городам можно судить по такой табличке, которую я сделал на основании просмотра прокурорских донесений из указанных ниже пунктов:

B г. Котельничах — цепь в полу.

B г. Сарапуле в тюрьме — семь цепей в стене.

B г. Великих Луках — колодки.

B уездах Псковской губернии — стулья с цепями, стеняые цепи.

B Тульской губернии (Белевский монастырь) —стул с цепью.

B г. Новоладоге — стулья.

B г. Ямбурге — один стул.

B г. Шлиссельбурге — восемь стульев и две стенные цепи.

Bo Владимирской губернии во всех уездах — стулья или цепи.

B г. Могилеве — шейные цепи в стене.

B т. Севастополе — колОдки и цепи.

B г. Красноярске — три шейных стенных цепи.

B г. Иркутске — три стула и три цепи стенных.

B Костромской губернии — цепи и стулья.

B разных уездах Ярославской губернии — стулья и цепи.

B Соликамском уезде — стулья.

B некоторых уездах Слободской Украинской губернии—стулья и цепи.

B г. Казани — стулья и цепи.

B уездных городах Киевской губернии — стулья и цепи.

B уездных городах Рязанской губернии — стулья и цепи.

B двух уездах Орловской губернии — стулья и цепи.

B Черниговской губернии в сборных избах в четырех поветах— колодки и цепи.

B г. Житомире — стенная цепь.

B г. Твери в полиции, в земском суде, в магистрате, в ямской сборной іизбе, в съезжих дворах — десять стульев с цепями.

B Волховском городничестве — четыре шейных цепи.

B г. Вильно в остроге — десять стенных цепей.

B г. Екатеринославе — две цепи.

B г. Холмах — одна цепь.

B семи городах Воронежской губернии — семь цепей, три кси лодки и восемь стульев.

B г. Луге — колодки.

B г. Петербурге — в полицейских участках и в губернском прав­лении — 56 стульев и девять цепей.

B г. Москве — цепи и стулья.

B московских уездных городах, кроме Клина, — цепи и стулья.

B г. Томске — 24 стула с цепью.

Что касается городов, где не было найдено оков и стульев, то среди таковых было указано 11 губернских городов, а также уезды Симбирской губернии, Грузия и область Войска Донского, Оговариваюсь, что приведенная выше таблица и указанное мною> число районов, где не было цепей и колодок, не являются исчер-' пывающими, так как последние 60 листов названного мною ар­хивного дела я не подверг обработке, считая достаточным то, что; Я извлек.