§ 13. ПРОЦЕСС 193-х

B истории политических судебных процессов царской России мы должны уделить должное внимание так называемому про­цессу 193-х[36]. Он известен также под названием «Большого про­цесса».

Одна из обвиняемых по этому процессу, Якимова, сделала некоторые подсчеты. Часть привлеченных к суду обвинялась в нескольких преступлениях, но основная масса подсудимых обви­нялась в принадлежности к политическому обществу, ставившему своей целью ниспровержение в более или менее отдаленном буду­щем существующего в Российской империи государственного уст­ройства. Таких обвинямых было 175 человек. Следующее по чис­ленности место занимают обвиняемые в распространении проти­воправительственной агитационной литературы — 117 человек.

Автор воспоминаний о процессе 193-х рассказывает, что ра­бота пропагандистов началась во многих местностях с весны 1874 года. Пропаганда велась также путем распространения про­тивоправительственной литературы. Многие агитаторы работали по деревням. Аресты первых агитаторов начались еще ранее: уже 12 ноября 1873 г. были арестованы в Петербурге за пропаганду среди рабочих — Синегуб и Стаховский. Оба они были включены в число обвиняемых по процессу 193-x. K осени 1874 года было арестовано значительное число пропагандистов. Как и всегда в таких случаях, администрация держалась своей обычной тактики: лучше арестовать больше, чем меньше. Ho попытка создать еди­ное, огромное по числу участников дело по пропаганде в империи не увенчалась успехом. Многие из обвиняемых увидали друг друга впервые лишь на суде, они не входили в какую-нибудь об­щую организацию и не были связаны между собой ничем, кроме общих политических интересов. Искусственное создание большого процесса о пропаганде в империи по делу 193-х не остановило соз­дания других процессов о пропаганде: некоторые другие агита­торы, арестованные в это же время, были преданы суду по дру­гим процессам, например, по делу «Южнороссийского союза рабо­чих», по Московскому процессу 50-ти в 1877 году и др.

Царское правительство, предавая суду 193-х обвиняемых, ста­вило своей задачей возбудить против них общественное мнение тех слоев населения, на поддержку которых оно рассчитывало. Поэтому обширный обвинительный акт не отличается беспри­страстностью. Наоборот, он часто носит черты политического пам­флета и не один раз подчеркивает, что пропагандисты ставили своей целью разрушить частную собственность, семью, религию и науку. Так, например, обвинительный акт буквально утверждает следующее: «...учение, основанное на теории Бакунина, возводящее невежество и леность на степень идеала и сулящее в виде бли­жайше осуществимого блага жить на чужой счет, могло, конечно,

показаться заманчивым только для самой плохой части учащейся > молодежи, и, действительно, большинство завербованных пропа­гандистами в среде этой молодежи единомышленников представ­ляет из себя людей, занимавшихся чем угодно, только не науками, а потому и крайне легко относится к вопросу о выходе из учебных заведений».

Обвинительный акт начинается, так сказать, с исторической части, в которой он пытается охарактеризовать возникновение и развитие революционной пропаганды в России в начале 70-х го­дов. Было подчеркнуто влияние политической пропаганды на русскую учащуюся молодежь за границей и особенно в Швейца­рии. B то время там происходила борьба сторонников анархиче­ского учения Бакунина с последователями Лаврова, считавшего необходимым не прямой призыв к немедленной революции, а лишь такую пропаганду, которая разъясняла бы народу его по­ложение и подготовила бы его к революции. Обвинительный акт отмечает, что большинство пошло за Бакуниным, и объясняет это тем, что теория Лаврова требовала от агитаторов известной науч­ной подготовки, а Бакунин отрицал необходимость науки. Нельзя не признать такое утверждение упрощенным.

Обвинительный акт в своей исторической части не стесняется в средствах для обрисовки обвиняемых с худшей стороны. Так, например, без всяких доказательств и без приведения фамилий высказывается утверждение о «готовности многих пропагандистов к совершению всяких преступлений ради приобретения денег». Между тем такое обвинение было предъявлено лишь в двух случаях.

B другом месте обвинительный акт, также без всяких дока­зательств, говорит, что для обвиняемых «лишение ближнего собственности и уничтожение власти... есть настоящая формула осуществления, если не всеобщего, то их личного блага на земле».

Таким образом, дело пропагандистов характеризовалось как служение обвиняемых чисто личным интересам. Идя по такому пути, обвинительный акт голословно утверждает о сборе пропа­гандистами денег разными хитростями, которые придумывались для обирания доверчивых и добрых людей, в чем особенно отли­чались женщины, входившие в состав кружка. Эти выражения обвинительного акта ясно показывают пристрастный подход про­куратуры к процессу. He стесняясь в выражениях, обвинительный акт явно стремился наделить обвиняемых в государственных пре» ступлениях чертами уголовных преступников из числа воров и мошенников.

Правительство ошиблось в своих расчетах: использовать про­цесс 193-х в своих интересах и облить обвиняемых грязью ему

не удалось. Уже из самого обвинительного акта можно было видеть необоснованность попытки превратить политических об­виняемых в людей, которым дороги лишь их собственные ин­тересы.

Процесс 193-х не разработан в нашей историкололитической литературе, хотя несомненно заслуживал этого. B огромном ко­личестве томов делопроизводства по этому процессу имеется богатый материал для характеристики политических настроений в русском обществе в 1870-е годы. Среди привлеченных оказались многие из тех, имена которых встречались и позднее в других по­литических процессах, в том числе и в те годы, когда мирная про­паганда заменилась террором.

Среди многочисленных документов процесса 193-x, среди про­токолов допроса тех, кто позднее погиб на царской виселице, в Алексеевском равелине и в Шлиссельбургской крепости, мое внимание было привлечено к нескольким обширным бумагам за подписью Ипполита Мышкина. Он был арестован за попытку освобождения Чернышевского из Сибири и прошел «сквозь огонь и воду» многих царских тюрем: Трубецкого бастиона, каторжных централов близ Харькова, нескольких сибирских тюрем, Карий­ской каторги, Алексеевского равелина, Шлиссельбургской кре­пости, где и сложил свою голову, приговоренный к расстрелу за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обя­занностей.

Заявления Мышкина представляют двойной интерес. Во-пер­вых, они дают материал судить о настроениях этого «неугомон­ного» борца против царизма и всего государственного строя, а во-вторых, они проливают некоторый свет и на условия зато­чения в Петропавловской крепости.

Результат всех обращений Мышкина к администрации кре­пости, к обер-прокурору Сената и пр. был один и тот же, и всегда отрицательный. Неудачи не смущали Мышкина. Есть основания думать, что на успех он и сам не рассчитывал. Повидимому, он развлекался самим процессом поддразнивания всех сатрапов, в руках которых была его свобода и которых он презирал, на­зывая их на судебном заседании, как говорилось выше, хуже, чем проститутками, торгующими не своим телом, а своей совестью.

ном, — подвергать разным стеснениям, не имеющим ничего общего с целями правосудия» !.

Мышкин раскрывал перед прокурором, как низко расцени­вается «правосудие», когда подследственные, не знакомые с за­коном, лишались права искать юридической помощи у адвоката. Совсем иронически звучит заявление Мышкина к прокурору Се­ната указать ту статью закона, которая определяет размеры пись­менного заявления заключенного, так как комендант крепости поставил ему на вид, что он, Мышкин, пишет «слишком много, долго, не идуще к делу».

Конечно, осталась без удовлетворения его просьба прислать ему устав Петропавловской крепости.

Вероятно, в борьбе с тюремным безделием Мышкин занимался составлением заявления обер-прокурору Сената на тему о том, как извращается в правительственных целях христианское учение: «...Плох тот рай, в который гонят на цепи с жандармами; плохи те пастыри, которые не умеют снискать уважение пасомьгх... плохи; те защитники евангелия, любви, которые грозят неверующим им; тюрьмой и Сибирью!» [38].

Я не буду останавливаться на других заявлениях Мышкина. Их содержание, то сатирическое, то негодующее, находилось в со­ответствии с настроением не только Мышкина, но и других обви­няемых по тому же процессу. Оно находилось в соответствии и с настроениями передовой части молодежи. Плеханов вспоминал о возбуждении студенчества, о зажигательных речах, прокламациях, протестах, обращенных к министру юстиции [39].

У правительства не было уверенности в успехе обвинения. По­этому были приняты меры для проведения судебного разбиратель­ства в условиях наименьшей публичности. Ha этом основании процесс был заслушан в таком зале суда, где не оставалось места для широкой публики.

судебного заседания заявили протест против разбора дела в зале таких размеров, которые фактически превращали процесс в неглас­ный. Ho не в интересах суда и правительства было придавать широкой гласности тот поединок, который должен был произойти в зале суда между обвиняемыми пропагандистами, с одной сто­роны, и государственным обвинением — с другой. Боязнь провала, опасение раскрытия недопустимых приемов розыска и следствия привели суд к решению отказать защите в ее требовании пере­нести рассмотрение дела в другое помещение. Этот отказ суда вызвал заявление обвиняемого Чернявского от имени подсудимых о непризнании ими негласного суда. B ответ на приказание пред­седателя суда вывести Чернявского из зала большинство подсу­димых встало с мест с криками о непризнании ими суда и напра­вилось к выходу, но жандармы загородили проход, и заседание суда было закрыто. B следующие дни заседания повторялись та­кие же бурные сцены протестов обвиняемых и увода их из поме­щения суда. Надо предполагать, что в целях облегчения борьбы с подсудимыми суд вынес и объявил решение разбить их на 17 групп и рассматривать обвинение каждой группы отдельно от других. Это вызвало новые протесты обвиняемых и отказ яв­ляться на суд.

Нередко эта энергичность протестов приводила членов суда в замешательство. Был даже случай, когда сенатор Петерс, пред­седательствовавший в особом присутствии Сената, сбежал со всем составом суда из зала, забыв объявить заседание закрытым. Он поручил судебному приставу объявить об этом подсудимым и за­щите. Конечно, это было нарушением обрядов и форм судопроиз­водства, и защитники требовали возвращения Петерса в зал судебного заседания. Впрочем, присяжные поверенные не проя­вили здесь должной твердости и пошли на компромисс, согласив­шись услышать от Петерса о закрытии заседания не в зале суда, а в совещательной комнате L

Трехмесячное заседание суда сопровождалось подобными ин­цидентами. Петерс оказался не в силах довести судебное следствие до конца и был заменен другим председателем. Ha стороне подсу­димых была их революционная решимость, жажда политической борьбы, готовность самопожертвования. B этом отношении осо­бенно выделялся Ипполит Мышкин. Он выступил с блестящей, уже известной нам речью с оценкой царского суда, который он сравнивал с публичным домом (см. § 8). Речи защитников пока-

зали неправильность предъявленных обвинений. B результате из 193-х обвинямых 90 человек были оправданы.

Особое присутствие Сената просило царя о смягчении им мер репрессии в отношении приговоренных к различным наказаниям, не исключая и осужденных к каторжным работам.

Эти ходатайства являются подтверждением необоснованности и раздутости предъявленного обвинения, но шеф жандармов Me- зенцов и министр юстиции Пален приняли со своей стороны меры, и ходатайства суда были удовлетворены лишь частично. Однако не обошлось без осуждения нескольких человек к каторжным ра­ботам на разные сроки вплоть до 10 лет. Ho даже смягченный при­говор был слишком суровой репрессией для тех, кто, полный эн­тузиазма, пошел в народ для пропаганды. Суровость наказания не устрашила осужденных пропагандистов. Им удалось из одиночных камер Трубецкого бастиона послать за границу и напечатать там в революционном журнале «Община» коллективное письмо — «Завещание товарищам по убеждению». Это был горячий призыв продолжать политическую борьбу, «итти с прежней энергией и удвоенной бодростью к той святой цели, из-за которой мы под­верглись преследованиям и ради которой готовы страдать до по­следнего вздоха» 7

Процесс 193-х имеет большое значение в истории расправы ца­ризма с его политическими врагами. Правительство предполагало одним ударом покончить с пропагандистами на пространстве всей империи. Ho несмотря на старания жандармов и чинов судебного ведомства, ему не удалось достичь этой цели. Собранные улики оказались большей частью недостаточными даже с точки зрения самих представителей власти. Тактика бойкота, примененная под­судимыми, их отказы присутствовать на суде еще больше затруд­нили работу суда.

Из приговоренных по этому процессу к каторжным работам несколько человек были направлены в каторжные централы близ Харькова. Это были Мышкин, Ковалик, Сажин, Виташевский, Ро­гачев, Муравский. Некоторые из них закончили отбывание каторги на Каре, а с Мышкиным нам придется встретиться в нашем очерке о Шлиссельбургской крепости.

Следует отметить, что значительное число оправданных по этому процессу подверглось административной высылке из сто­лицы, ссылке в различные места России. Таким образом, III от­деление совершенно не считалось с судебным приговором и pac- правлялось с теми, против которых трехмесячное судебное разби­рательство несмотря на все старания не смогло собрать доказа­тельств виновности [40].