ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА 1878 ГОДА ЗАКОН 19 МАЯ 1871 Г. (Из воспоминаний судебного деятеля)

Летом 1878 года, живя на даче в Петергофе и почти ежедневно ездя в Петербург для занятий в окруж­ном суде, где я был председателем, я нередко встречался на пароходе с К. П. Победоносцевым, который знал меня еще по Московскому университету, в коем в первой поло­вине 60-х годов он читал курс гражданского судопроиз­водства.

Однажды, в конце июля, мы разговорились о наших внутренних делах, и я рассказал ему, на какой опасный путь вступила у нас, по политическим делам, ослепленная и непредусмотрительная власть и как ее бездушные при­служники сеют в обществе глухое, но прочное и, быть мо­жет, беспощадное озлобление. Ввиду приведенных мною данных, Победоносцев, бывший тогда рядовым членом Го­сударственного совета и казавшийся далеким от приемов и направления, усвоенных и проявленных им впоследствии, согласился со мною. Ha мое предположение, что «наверху» об этом ничего не ведают, и на его утвердительный ответ я, зная про добрые отношения между ним и наследником престола, будущим Александром III, сказал ему о боль­шой и многосторонней пользе, которую он мог бы прине­сти, посвятив последнего в истинное и грозное по послед­ствиям положение дела. «Конечно, это можно сделать, -— сказал он мне, — но где же запомнить и как не перепутать всего рассказанного вами при устной передаче?» Тогда я предложил написать, по имевшимся у меня заметкам, записку для передачи наследнику. Победоносцев встретил это предложение с большой, по-видимому, готовностью, и я немедленно, в ближайшую ночь, засел за писание такой записки и в переписанном мною виде послал к Победонос­цеву, который дня через два, снова встретясь со мною на пароходе, объявил мне, что при первом же его свидании с наследником записка будет вручена по назначению. K не- счастию, вскоре был убит Мезенцев (шеф жандармов) н затем начался ряд террористических актов, что я и пред­чувствовал. Ввиду этого система преследований, описанная мною в записке, получила еще сугубое развитие.

Записку мою, писанную с большим волнением и упо­ванием, пришлось, однако, в целях воздействия на буду­щего читателя, облекать в формы и выражения, приспособ­ленные «ad usum delphini» L

Я посылал ее затем в том же и следующем, 1879, году для прочтения нескольким министрам и членам Государ­ственного совета, моим старым профессорамг^Б. H. Чиче­рину и Ф. М. Дмитриеву, а также М. М. Стасюлевичу и земским деятелям Гордеенко и фон Крузе. Большинство из Них возвратило мне ее с сочувственными отзывами, в ко­торых часто встречались указания на удрученное настрое­ние, которым сопровождалось ознакомление с приведенны­ми в ней данными и фактами. Она найдет себе место в следующих, приготовленных для печати томах «На жиз­ненном пути», и я приобщу к ней выписки из характерных мест этих писем.

C тех пор прошло более сорока лет, но, быть может, для вдумчивого исследователя нашей прошлой государ­ственной и общественной жизни записка эта окажется не* лишенною некоторого интереса.

Будущий историк современного состояния Россни, всматриваясь в ее жизнь за последние пять-шесть лет, бу­дет, без сомнения, удивлен тем внутренним противоречием, которым отличаются некоторые из сторон этой жизни.

Он невольно должен будет остановиться на, по-види­мому, трудно объяснимом явлении, представляемом, так называемыми, политическими процессами и отношением к ним русского общества.

C одной стороны, историк найдет массу указаний, и притом официального характера, на то, что с 1873 года в

России развилась пропаганда самых крайних противооб­щественных начал, покрывшая всю страну сетью тесно сплоченных кружков, состоящих из людей, открыто объ­явивших себя врагами существующего порядка *, причем плодом неустанной борьбы с ними правительственных орга­нов является почти непрерывная деятельность особо орга­низованного, специального суда и постоянное снабжение отдаленнейших уездов Европейской России и даже Сибири «неблагонадежными» людьми, высылаемыми администра­тивно.

C другой стороны, он тщетно будет искать указаний на отвечающую заявлениям правительства деятельность обще­ства, семьи и отдельных групп людей, заинтересованных спокойным развитием родины.

Где же причина такого отношения общества к задаче, которую преследует правительство?

Грубая, беспочвенная анархия и случаи кровавого про­извола, до которых додумались некоторые из крайних по­следователей этой теории, у всех перед глазами.

Ужели общество может сочувствовать стремлениям, которые ничего общего с истинною свободою не имеют, которые, служа на пагубу молодого поколения, ополчают его против исторически, сложившихся начал гражданствен­ности и в мутных волнах анархии побуждают его потопить то, что выработано умом, сердцем и трудом лучших людей земли Русской.

Конечно, нет! Русское общество в годины нравственных и материальных испытаний неоднократно доказало, что в нем не иссякла светлая струя здравого рассудка и верного понимания своих потребностей. Отчего же оно безмолв­ствует? Почему бездействует? И если будущий историк, стерев официальную окраску, посмотрит на предмет своего исследования в его настоящем виде, он найдет ответ на этот роковой вопрос.

Общество действует или, лучше сказать, бездействует таким образом потому, что оно не верит в представляемые ему объем и глубину зла, не верит в справедливость обви­нений, возводимых, почти огульно, на молодое поколение, и потому не верит и в правомерность борьбы и в закон­ность преследований *.

Если вглядеться в ход и сущность возбужденных за последние годы дел о государственных преступлениях, TO, к сожалению, надлежит сознаться, что основания для та­кого недоверия представляются сами собою.

Общество состоит из отдельных лиц. Каждое из них судит о явлениях окружающей жизни по тем признакам, которые ему доступны.

Когда человек, самый благомыслящий, видит в обы­денной жизни, что на людей, едва вышедших из отроче­ского возраста, возводятся весьма тяжкие обвинения по самым ничтожным поводам, когда он узнает, что многие молодые силы гибнут нравственно и физически в пагуб­ном, долголетнем заточении, за которым нередко следует признание невиновности, когда он осведомляется, что спо­койствие законных мер исследования заменяется страст­ностью произвольных действий, внушаемых чрезмерным и не имеющим ничего общего с целями правосудия усердием, он, по отдельным случаям, ему известным, заключает о не­основательности и несправедливости преследования вообще и во всех случаях, ему неизвестных. Он, быть может, не­прав, допуская столь широкое обобщение, HO можно ли сказать, что он не имеет оснований для таких обобщений?.. Законы 19 мая 1871 г. и 7 июня 1872 г. * коренным обра­зом изменили существовавший дотоле порядок исследова­ния политических дел. Еще не улеглось справедливое негодование противников насилия и кровавого самосуда, возбужденное фактами, раскрытыми в известном Нечаев­ском процессе, как тот порядок судопроизводства, при действии которого были обнаружены и приведены в яс­ность эти факты, был разрушен. Дела политические были изъяты из общего порядка судопроизводства. Для возбу­ждения и исследования их прокурорский надзор был со­единен тесными узами с чинами корпуса жандармов. Ha последних возложена обязанность применять к своим до­знаниям внешнюю сторону правил и форм предваритель­ного следствия. По внутреннему содержанию дознания эти представляют, однако, весьма мало общего со следствиями, ибо обвиняемый, по закону 19 мая, лишен существенных гарантий, представляемых правом приносить жалобы в суд, — самые же дознания подлежат проверке судебным порядком в том лишь случае, если не будет признано бо­лее удобным окончить дело принятием административных мер, без особого его рассмотрения в Особом Присутствии Правительствующего сената, в котором до весны 1872 года сосредоточивались политические процессы со всех концов России.

Этот новый порядок оказывал сильнейшее влияние на ход и значение политических дел и видоизменился под влиянием некоторых особенностей этих дел.

Существенная цель всякого исследования о преступле­нии — судебное рассмотрение и разрешение дела — оказа­лась, по закону 19 мая, чрезвычайно условною. Ставить эту цель в конце исследования вполне зависит от личного усмотрения. Она не выдвигается вперед, указанием закона, для всех видимо и осязательно. Интересы правосудия, стоящие у этой цели, отступили на второй план перед ин­тересами полицейского розыска, облеченного в лишенные содержания формы. He приговор суда об основательности исследования, а мнение начальства о ловкости и усердии исследователей стали ставиться в оценку многих дознаний. Прокурор, приуроченный к деятельности, во многих отно­шениях совершенно чуждой судебного характера, стал не­редко утрачивать при дознаниях по закону 19 мая свое первоначальное значение блюстителя закона и беспри­страстного наблюдателя за правильностью действий лица, производящего дознание. Лица прокурорского надзора стали принимать весьма активное личное участие в произ­водстве дознаний. Их юридические сведения и навык не могли не оказать нравственного давления на менее опыт­ных и менее образованных чинов жандармского корпуса, которые вовсе не были подготовлены к обращению с фор­мами и обрядами, приданными дознанию. Результаты этого давления проявились очень быстро, и, за ничтожными исключениями, прокуроры сделались действительными и полновластными хозяевами дознаний, а жандармские чи­ны — писцами постановлений и протоколов под диктовку прокуроров. Такое влияние в одном лице исследователя и наблюдателя, при отсутствии у обвиняемого права жалобы, а у лица прокурорского надзора уверенности, что его действия непременно и неизбежно будут проверены судом* не может не представлять опасности для соблюдения стро­гой законности в деле исследования всякого преступления. Только строго обдуманный, чуждый увлечений и личных целей образ действий прокурорского надзора может слу­жить некоторым ручательством соблюдения этой законно­сти.

Указанное выше отсутствие судебной проверки, при окончании большого числа дознаний административным порядком, — причем обращается внимание лишь на то, что открыто, а не как открыто, — вызвало в заведующих до­знаниями значительное ослабление сознания ответствен­ности за свои действия. Плодом этого было возбуждение массы дознаний по неосновательным поводам, без налич­ности признаков преступления и производство их с грубым нарушением существенных правил судопроизводства отно­сительно обысков, арестов и т. п.

Таким образом, явился особый род дознаний, произ­водимых не о преступлении, а на предмет отыскания при­знаков государственного преступления, причем, конечно, рамки исследования могли расширяться до бесконечности.

K этим дознаниям привлекались целые группы воспитан­ников учебных заведений, отрываемых на более или менее продолжительное время от учебных занятий, а иногда и вовсе лишаемых возможности продолжать образование. Таким образом, в некоторьгх судебных округах арестова­ние стало, ввиду отсутствия достаточных для него основа­ний, носить название «приглашения впредь до разъясне­ния дела», каковое разъяснение продолжалось по нескольку недель, а поводом к привлечению в качестве обвиняемого иногда стали приводиться без всякого фактического под­тверждения «сочувствие революции», «внушающий подо­зрение образ жизни», или «вредный образ мыслей», или, наконец, «имение коммунистической книги», причем тако­вою оказывалась «Histoire du Communism» Alf. Sudre одного из самых горячих и сильных противников этого учения.

Легкость, с которою возбуждались дознания и прини­мались меры против обвиняемых, представляла, вместе с teM, довольно удобное условие для мстительной деятель­ности различных темных личностей, которые стали при­бегать к доносу как средству сделать неприятность врагу или напугать с корыстолюбивою целью совершенно невин­ного человека. Ежегодно стал возникать ряд дел, постро­енных на этой почве, причем прокуратура и чины жандарм­ского корпуса оказывались в течение некоторого времени игрушкою в руках ловкого доносчика. Из числа многих подобных дел, в качестве примера, можно привести дела:

0 фельдшере М., о котором было возбуждено дознание по безымянному доносу о том, что он сближается с крестья­нами и возмущает население, доносу, вполне неоснователь­ному и написанному, как оказалось, конкурентом М. по практике фельдшером Г., сначала требовавшим с М. упла­тить ему 300 рублей отступного; дело по доносу священ­ника С. о «предосудительном поведении против прави­тельства» барона К. и по доносу того же барона К. на то­го же священника C., обвиняемого им в чтении в церкви манифеста об отречении государя от престола; дело по до­носу бывшего помощника надзирателя Ч. на дворянинаТ., 19 лет, которого Ч. обвинял в составлении прокламации, в которой для выражения сочувствия славянам предлага­лось обыденное и не тре­бующее особых размышлений, удержать своими советами неопытного и горячего следователя от неосновательного, и потому оскорбительного, обыска, от гибельного для нрав­ственных и материальных сторон жизни честного человека

привлечения его к следствию без тщательно измеренных и взвешенных оснований.

Пример, интересный и поучительный, применения за* кона 19 мая в обширных размерах представляетделоопро* паганде в империи, разрешенное в январе 1878 года Осси бым Присутствием сената, известное под именем «дела

193-х» *.

Оно началось в конце 1873 года и вскоре разрослось в ряд связанных между собою совершенно внешним и искус­ственным образом отдельных производств, возникших и возбужденных в 37 губерниях и в войске Донском. Уже K концу 1874 года было привлечено к дознанию в качестве обвиняемых 770 человек, из коих 265 были заключены под стражу. При своем окончании это дело представляло гро­мадное производство в 147 томах с 193 обвиняемыми ли­цами.

Эта цифра, в связи с поразительными примерами глу­бины и объема пропаганды, изложенными в особой за­писке, разосланной высокопоставленным лицам, доказывала успешность и высокую целесообразность дознаний, произ­водимых под одним общим руководством прокурора сара­товской судебной палаты Жихарева по закону 19 мая. Казалось, что исследователи, действия которых произвели немалую тревогу в различных местах России, вполне иску­пили эту тревогу тем, что обнаружили массу виновных и прокикли, не стесняясь условиями общественного и личного положения обвиняемых, в самые тайники пропаганды, ука­зав, наряду с рядовыми проповедниками насильственного переворота и их жертвами, на такие выдающиеся случаи, как поощрение женою жандармского штаб-офицера сына к пропаганде, введение профессором агитатора в кружок сту­дентов, замещение мест по земской службе лицами, спе­циально рекомендованными председателю управы челове­ком, всецело посвятившим себя анархической пропаганде, раздача земским врачом арестантам, с целью устройства побега от конвоя, сонных порошков для последнего и т. п.

Ho к удивлению, чтобы не сказать более, многое из этого существовало только по-видимому, многое не было, в действительности, а только казалось...

По рассмотрении всего дознания в Особой комиссии, с целью определения, каким его частям надо дать ход в судебном порядке, прежде всего оказалось необходимым освободить от всякой ответственности 411 человек. B дей­ствиях их нельзя было найти никаких признаков преступ­ления, и к обвинению их не было представлено или собрано каких-либо заслуживающих внимания улик. Привлеченные без достаточных оснований, оторванные от обычных заня­тий, лишившиеся должностей, стесненные в ущерб своему материальному благосостоянию в свободе передвижения — лица эти составили группу, в которую, между прочим, во­шли около 90 человек дворян и чиновников, около ЮОкре- стьян и мещан, около 75 студентов разных наименований, 34 воспитанника гимназий и 11 воспитанников технических училищ, 23 воспитанника духовных семинарий, 20 учите­лей и учительниц сельских школ и т. д. Некоторая часть этих лиц была подвергнута содержанию под стражею.

Затем оказался ряд привлеченных, не только для пре­дания которых суду, но и для принятия против них каких- либо строгих мер административного взыскания не было никаких оснований. Часть их была освобождена под над­зор полиции со вменением им содержания под стражею (50 человек, из коих 12 воспитанников гимназий), другая часть подвергнулась обыкновенному надзору полиции (175.человек, из коих около 30 воспитанников гимназий, технических училищ и семинарий).

За назначением административного взыскания 21 чело­веку и за освобождением от преследования 657 человек следствие могло быть произведено ЛИШЬ O 336.

Эти лица, казалось, должны были представляться уже несомненно навлекающими на себя серьезные обвинения.

Между тем, как только при следствии, произведенном членом московской судебной палаты Крахтом, было при- ступлено к проверке с надлежащею полнотою данных до­знания, обнаружилось, что к дознанию был привлечен ряд молодых, по преимуществу, людей, тяготевшее над коими обвинение представлялось столь незначительным или шат­ким по своему внутреннему смыслу, что предполагаемая виновность их, обусловленная их летами, неразвитостью, непониманием явлений жизни, неразумностью, давлением чуждого влияния, была с избытком искуплена свыше чем двухлетним одиночным заключением, в котором находилось большинство из них. Таких людей было освобождено 23.

При дальнейшем развитии следствия выяснилось, что около 30 человек, привлеченных в качестве обвиняемых, таковыми на суде явиться не могут, так как они предста­вляются простыми свидетелями по делу, которые своими показаниями могут лишь способствовать раскрытию ви­новности главных из обвиняемых. И они были освобожде­ны от преследования.

Следствие было окончено летом 1876 года, а летом 1877 года был составлен обвинительный акт, коим, за исключением 33 неразысканных обвиняемых и 54 умерших, сошедших с ума и лишивших себя жизни, были преданы суду Особого Присутствия 193 человека. Об остальных 56 следствие было прекращено.

Тщательное рассмотрение этого дела судом продолжа­лось около трех месяцев. Окончательным приговором вы­сокого судилища, к участию в трудах которого были при­званы и представители сословий, 90 человек оправданы, а 27 человек признаны виновными лишь в том, что имели без дозволения начальства запрещенные книги. Высшею мерою взыскания за это преступление по закону почитается арест на три месяца, они же пробыли в одиночном заклю­чении более трех лет.

Таким образом, почти тысячная масса обвиняемых бы­ла, последовательно, при очищении дела от наслоений, более или менее чуждых началам правосудия, сведена к гораздо % более скромным размерам, причем виновность оставшихся, в связи с понесенным ими содержанием под стражею, оказалась, по-видимому, не столь вопиющею, так как секат положил ходатайствовать о применении к ним в широких размерах монаршего милосердия.

Остальные из привлеченных, около 800 человек, верну­лись в свою общественную среду, к своим покинутым семьям и к своим нарушенным занятиям.

Ho не одна цифра обвиняемых оказалась преувеличен­ною. Многие факты, мрачными чертами намеченные в вы­шеупомянутой записке, пройдя сквозь беспристрастную оценку, представились в ином свете. Так оказалось, что жена жандармского штаб-офицера может быть обвиняема лишь в таком легко объясняемом проступке, как недонесе­ние на собственного сына, у которого были без дозволения начальства запрещенные книги. Так профессор, растлевав­ший своих слушателей, вводя в их среду агитатора, ока­зался освобожденным от преследования за отсутствием каких-либо улик, хотя, несмотря на это, й лишился своего места. Так «сильно скомпрометированного» студента, по­служившего поводом, вследствие данной ему рекомендации, для привлечения к дознанию и удаления от должности председателя земской управы, не оказалось даже возмож­ным предать суду, а «сонные порошки», данные врачом, просидевшим четыре года в одиночном заключении, найде­ны по исследовании рвотным средством, едва ли способным усыпить деятельность стражи...

Если таковыми, при ближайшем рассмотрении, оказа­лись случаи, особо обратившие на себя внимание исследо­вателей, то едва ли можно сомневаться, что для случаев менее важных и не выходящих из ряда приводились осно­вания еще более шаткие. И действительно, нельзя не при­знать, что приемы оценки данных для привлечения разных лиц в качестве обвиняемых и для определения свойства их преступности не отличались обдуманностью ни по своему существу, ни по своим последствиям.

Понятие о пропаганде, вопреки юридической логике, было расширяемо до чрезмерности. Всякая передача книги запрещенного содержания, кем бы и кому бы то ни было, признавалась пропагандою. Забывалось, что пропагандою может по закону считаться лишь передача книги с явною целью распространения вредного учения, в ней заклю­чающегося, и притом передача такому лицу, которое по своему неразвитию, молодости или подчиненности автори­тету передающего не может сознательно и критически от­нестись к содержанию книги. Таким образом, передача книги запрещенного содержания для простого удовлетво­рения любопытства между людьми, равными по развитию, воспитанию, летам и общественному положению, стала но­сить грозное название пропаганды и влечь за собою весьма тягостные последствия. C другой стороны, всякое чтение запрещенной книги совместно несколькими лицами было признаваемым за несомненное доказательство существова­ния между ними тайного кружка или преступного сообще­ства, несмотря на то, что самое чтение было нередко пово­дом к горячим спорам и разногласиям между читавшими или слушателями чтения.

Простое, даже случайное знакомство с лицом, оказав­шимся впоследствии «политически неблагонадежным», влекло за собою привлечение к дознанию; та же участь нередко постигала и тех, чей адрес, на их несчастие, каким- либо образом попадал в записную книжку или бумаги при­влеченного по обвинению в политическом преступлении. Наконец, целый ряд лиц, преимущественно из учащейся молодежи, был привлекаем к дознанию за отсутствие с их стороны деяния, которое едва ли удастся кому-либо при­мирить с основными свойствами молодой неиспорченной совести: за недонесение о том, что товарищи читают запре­щенные книги или «сочувствуют революции»...

Эти приемы, употребляемые без строгой проверки дан­ных, дошедших до исследователей нередко и темным пу­тем, и прилагаемые к среде, где молодость побуждает к откровенности и доверчивости, вызвали привлечение целой массы лиц из молодежи, в возрасте не только юношеском, но даже и отроческом, так как, вообще говоря, средний возраст всех привлеченных не превышал 19 лет, причем крайними пределами по возрасту являлись 12-летний кре­стьянский мальчик и 84-летняя неграмотная крестьянка.

Направление, полученное дознанием о пропаганде в империи, и точка зрения, усвоенная производившими его, на поводы к возбуждению преследований отразились от­части и на тех делах, которые стали возникать непосред­ственно по окончании этого дознания. И в них неоснова­тельность поводов и отсутствие правомерности в привле­чении обвиняемых выражались иногда в резких чертах.

Так, в 1876 году было освобождено порядком, устано- вленньщ законом І9 мая, вследствие отсутствия улик и каких-либо оснований для преследования за «пропаганду», около 100 человек, между которыми были 13- и 15-летниея так в 1877 году было прекращено дознание, носившее гром­кое название дела об образовании в Полтавской гимназии тайного общества, члены которого разделились на «бунта­рей», «анархистов» и «государственников», причем 5 чело­век были подвергнуты административному взысканию, а 16 человек, из коих 10 принадлежали к учащейся молоде­жи, совершенно освобождены от преследования, а между тем один из них, гимназист 17 лет, содержался в одиноч­ном заключении полтора года. B том же году, за отсут-< ствием признаков пропаганды, освобождены от преследо­вания 5 бывших гимназистов и 1 воспитанник прогимназии, сходившиеся вместе в Житомире с целью чтения для само­развития, причем, во время дознания, 4 из них содержа­лись в тюрьме. Так, наконец, прекращено дело о 13 воспи­танниках Подольской духовкой семинарии, привлеченных за образование преступного кружка с целью пропаганды* из коих 12 содержались в одиночном заключении от четы­рех до семи месяцев, и о 5 воспитанниках той же семина­рии, привлеченных за недонесение на товарищей.

И в этих дознаниях отсутствие строгой проверки дан­ных для привлечения нередко бывало связано с отсут­ствием строгой разборчивости в средствах исследования. C этой точки зрения можно указать, например, на одно обширное дознание, к которому привлечено было значи­тельное количество лиц из учащихся по указаниям кре­стьянина Р., оказавшимся впоследствии в значительной части ложными и преувеличенными, причем Р., добро­вольно изъявившему желание делать исследования в среде неблагонадежных лиц, было разрешено проживать по чу­жому виду и под чужим именем, и у него, для отвлечения подозрений товарищей-студентов, по его просьбе и со­гласно постановлению при дознании, произведен фиктив­ный обыск.

Недостаточная обдуманность в возбуждении дознаний не могла не отразиться на менее важных, чем пропаганда, но более частых случаях произнесения дерзких слов против государя императора. И здесь формалистическое отноше­ние к делу создавало ряд дознаний, при которых обвиняе­мый отвлекался от насущных работ и нередко лишался свободы, а свидетели вынуждались десятки раз повторять неразумные и признаваемые преступными слова. Число этих дознаний в половине 70-х годов было чрезвычайно велико, и хотя большая их часть прекращалась по высочайшему повелению, но впечатление, ими произведенное на обви­няемого и его среду, ни в каком случае не может считаться желательным и благотворным. Нисколько не содействуя увеличению чувства уважения к монарху, дознания эти, без сомнения, умаляют власть, заставляя ее нисходить до мелочей частной жизки, ее недостойных. Так, ряд таких дел имел типический характер пьяной ссоры между кре­стьянином и отставным солдатом, причем ка заявление последнего, что он «царю служил», следует обыкновенно раздраженный ответ: «Черту ты служил!» Нет сомнения, что здесь нет никакого, хотя бы отдаленного умысла от­нестись с неуважением лично к государю или даже к от­влеченному понятию о царе, а весь яд упрека направлен на спорщика, и тем не менее по этим делам производились дознания, жандармский офицер и товарищ прокурора вы­езжали йа место, допрашивали свидетелей и пьяная бол­товня принимала очертания государственного преступле­ния. Случалось даже, что при таких и им подобных дозна­ниях производители их брали под стражу кормильца и работника целой семьи. Можно бы привести ряд примеров неосновательно и явно неразумно возбужденных дознаний такого рода, но достаточно н указаний на такие случаи, кан привлечение в качестве оскорбителя величества крестья* нина, который, споря с односельцами о хозяйственных де­лах, сказал: «Эх, Саша! Ошибся ты, рано нам крестьянам волю дал»... или содержание в течение полутора месяцев под стражею «трезвого, деятельного и имеющего семью из 8 человек» крестьянина за непочтительный отзыв об импе­ратрице Екатерине I, причем после освобождения его из- под стражи он был, административным порядком, выслан в другой уезд.

Вообще, с издания закона 19 мая 1871 г. до конца 1877 года возбуждено около 3650 дознаний о государ­ственных преступлениях; в одном 1877 году возбуждено около 950, из коих 250 о пропаганде и 700 о дерзких сло­вах и распространении ложных слухов. Всего привлечено в период с 1872 года по 1878 год к дознаниям о пропа­ганде не менее 2500 человек, из коих не более 500 подверг­нуты наказанию по суду или административным порядком<

Таковы, в общих чертах, результаты целого ряда поли* тическцх дел, возбужденных за последние годы. Картина, рисуемая ими, не может быть признана утешительною. Она не дает удовлетворения ни сердцу, жаждущему прежде всего правосудия, ни разуму, дорожащему спокойным до­стоинством внутренней политики государства. Она пред­ставляет борьбу, ведомую без ясно сознанной цели и без­душно-формальными средствами, борьбу, бесплодность которой только увеличивает неправомерность употребляе­мых в ней приемов.

Ho если на людей, имеющих возможность знать серь­езное значение развития в государстве анархических начал и их опасность, вышеприведенная картина производит тя­гостное впечатление, то несравненно более тяжкое и вред­ное по своим последствиям впечатление должна она произ­водить на общество.

Сосредоточение, до последнего времени, всех политиче­ских дел ,в Петербурге,, в Особом Присутствии сената, и далеко не полная гласность их производства вызвали в обществе, особливо провинциальном, значительное неведе­ние сущности тех противогосударственных стремлений, C которыми борется правительство. Нет сомнения, что по­следний большой политический процесс, производившийся в Петербурге, мог бы раскрыть некоторые серьезные дан­ные относительно лиц, к которым сенат отнесся с осужде­нием, но процесс этот, продолжавшийся три месяца, был, несмотря на заявленное в «Правительственном вестнике» обещание напечатать отчет, до такой степени лишен глас­ности, что большинство общества осталось о нем в полиом неведении, дающем повод к разнообразным слухам и из­мышлениям *. Оно узнало только из приговора, что почти половина привлеченных по обвинительному акту оправдана и что относительно значительной части из обвиненных по­становлено ходатайствовать о монаршем милосердии. Оно не узнало никаких подробностей ни о целях, ни о приемах и способах, ни о характере деятельности тех подсудимых, которые осуждены сенатом. Да и самое время, когда раз­бирался этот процесс, тянувшийся, вследствие искусственно раздутого объема, целые годы, считая с начала дозна­ния, самое время это было весьма невыгодно для пред­ставления обществу грозящей ему, при дальнейшем разви­тии пропаганды, опасности. Борьба внешняя и опасности действительные слишком отвлекали общее внимание от борьбы внутренней и опасности, предполагаемой в буду­щем, общественная мысль летела за Дунай, на поля кро­вавых битв, не имея сил сосредоточиться на судебном про­цессе, тянувшемся в Петербурге в тумане безгласности; а в сердце общества, привыкшем сжиматься от боли и спра­ведливой гордости за молодое поколение, слагавшее головы в бою, и у постели больных и раненых невольно звучало слово сострадания к тем представителям этого же поколе­ния, которые предстояли в Петербурге перед судом, исто­щенные и обессиленные четырехлетним тяжелым заключе­нием, отнявшим у них лучшие годы их, иногда заблуждаю­щейся, но отнюдь не своекорыстной молодости.

Поэтому этот процесс и по времени, когда он происхо­дил, и по способу и условиям своего производства оставил общество в прежнем недоумении и отсутствии ясного пони­мания сущности и целей борьбы, ведомой правительством.

C другой стороны, едва ли можно предположить, что общество могло оставаться совершенно равнодушным при виде, при встрече, при столкновениях с теми сотнями мо­лодых людей, которые, бывши изъяты из общества и из семейств или ограничены разными стеснительными мерами, вернулись назад свободными и признанными невиновными, большею частью даже вовсе не подвергнутыми суду. От­дельные факты, сходные между собою, невольно вызывают на обобщения, и ка вопросы, естественно возникавшие ио поводу ряда политических дел, в обществе получались не­удовлетворительные ответы.

Кто эти люди, в столь значительном количестве при­влекаемые к дознанию? По большей части юноши, едва вышедшие из отрочества, учащиеся, которых еще трудно признать за граждан, ясно сознающих свои обязанности в отношении к обществу и государству... Что же они сде­лали? Ничего, или почти ничего преступного, потому что, несмотря на тяжкие обвинения, против них возведенные, они не признаны подлежащими наказанию и освобождены не только судом, но даже и административною властью, которая была уполномочена гораздо шире, чем суд, приме­нять понятие о преступности и виновности. Что сделано с ними? Они оторваны от занятий, им создано исключитель­ное положение, на них навсегда наброшена тень подозре­ния; на заре своей жизни многие из них поражены уда­рами тяжелыми и для взрослых — многие надолго были оторваны от семьи, многие вынесли тяжкие дни, месяцы и годы заключения в мрачном одиночестве губернских остро­гов и в утонченно-губительной обстановке дома предвари- тельнбго заключения, их физическое здоровье потрясено, их умственное развитие подавлено, их духовная жизнь угнетена... Какой результат всего этого? Разбитая жизнь одних, искусственно вызванное ожесточение других, полу­чивших право ссылаться на несправедливо перенесенные гонения, недоконченное или кадолго прерванное образова­ние третьих, потеря занятий и нищета четвертых, скорбь отцов, святые слезы матерей, готовый материал для недобросовестных и бездушных подстрекателей, колебание доверия к правильности действий правительства, боязнь за судьбу всего, что выходит в детях из уровня посред­ственности и склонно увлекаться, и печальное, неслышное, затаенное, но глубокое общественное недовольство...

И вот в ежедневной, обыденной жизни общество отме­жевывается от солидарности с правительством, вдумчивые люди со скорбию видят, как растет между тем и другим отсутствие доверия, и тщетко ищут признаков какого-либо единения, а семья безмолвствует, трепеща за участь своих младших членов и зная, что школа, дающая им, вместо хлеба живого знания родной природы, языка и истории, камень мертвых языков, не в силах оградить их от заблу­ждений, которые на официальном языке с легкомысленною поспешностью обращаются в государственные преступ­ления.

Это ли желательные результаты? Эту ли цель имел законодатель, издавая закон 19 мая?

B борьбе с вредньгм влиянием на молодые умы власть всегда имеет помощника в самой жизни. Холодный, отрез­вляющий опыт практической жизни, серьезное слово науки и столкновение со здравым смыслом народа очень часто служат тораздо лучшим средствам для рассеяния заблу­ждений, чем всякие репрессивные меры. Ho где найдет власть, оставаясь верною самой себе, средства, чтобы за­гладить ущерб, наносимый нравственному достоинству правительства в глазах общества теми из представителей ее, которые, будучи ослеплены горячностью борьбы и лич­ными видами, в своем увлечении расширяют пределы ее за границу здравой политики и справедливости?

Где, например, йайти средства, чтобы заставить отца позабыть про смерть единственного 18-летнего сына, при­влеченного в общей массе к дознанию и зарезавшего себя, после двухлетнего одиночного заключения, осколками раз­битой кружки? B чем найти способ дать позабыть ему про письмо, в котором этот «государственный преступник» TO- ворит: «Добрый папа! Прости навеки! Я верил в Святое Евангелие, благодарю за это бога и тех, кто наставил меня. Здоровье очень плохо. Водянка и цынга. Я страдаю и многим в тягость — теперь и в будущем. Спешу избавить от лишнего бремени других, спешу покончить C жизнью. Бог да простит мне не по делам моим, а по милосердию своему. Прости и ты, папа, за то неповиновение, которое я иногда оказывал тебе. Целую крепко тебя, братьев... Простите все. Нет в мире виновного, но много несчастных. Co святыми меня упокой, господи...»

Чем поддержать доверие к справедливости и законно­сти действий прокурорского надзора по политическим де­лам в среде, где знают, что два лица, наиболее отличив­шиеся энергическим возбуждением и производством дозна­ний, — прокурор одного окружного суда и товарищ прокурора другого — уволены, несмотря на свое неодно­кратно поощренное усердие, от службы потому, что первый из них на публичном гуляньи, напившись пьян, буянил, хвастал своим званием и, выведенный по требованию пу­блики вои, дрался с полициею, причем изрезал себе руки осколками разбитой в участке лампы, а затем униженно просил полицию о пощаде и скрытии своих поступков, а второй на официальном бланке приглашал к себе на любовное свидание жену человека, посаженного им, же под стражу.

Будущий историк в грустном раздумьи остановится под этими данными. Он увидит в них, быть может, одну из причин незаметного по внешности, но почти ежедневно чувствуемого внутреннего разлада между правительством и обществом. Беспристрастно глядя в даль прошедшего, он пожалеет, быть может, о том,, что существовало время, когда недальновидные и нерадивые, а подчас и нечестные рабочие грубыми руками обламывали целые цветущие ветви родного, дорогого всем дерева...