§ 5. ОБЩАЯ ТЮРЕМНАЯ ИНСТРУКЦИЯ 28 ДЕКАБРЯ 1915 ГОДА

Общая тюремная инструкция явилась, можно сказать, послед­ним словом царизма в области тюремного законодательства. Она была утверждена 28 декабря 1915 г. министром юстиции Хвосто­вым, стяжавшим себе славу полным пренебрежением к юстиции.

Утверждению инструкции в 1915 году предшествовало ее при­менение на практике в виде опыта с 1 марта 1912 г/Проект тю­ремной инструкции, созданный в эпоху усиленной реакции, под­вергался тем влияниям, которые оказывала на всю жизнь России первая мировая война. Поэтому в инструкции одновременно име­ются и очень громюие призывы к гуманности и полное попрание всякой человечности^/

Впрочем, в некоторых случаях, когда инструкция приглашала чинов тюремной администрации не нарушать правил человеко­любия, она спешила предупредить этих чинов, чтобы они отнюдь не допускали «бездействия и нерадения» в деле поддержания тюремной дисциплины. Именно так была формулирована ст. 4, требовавшая от чинов тюремной администрации «верности при­сяге его императорскому величеству, не страшиться опасностей, не допускать корыстных или личных побуждений, нарушения правил чести и человеколюбия, отнюдь не проявлять бездействия и нерадения, не превышать предоставленной власти».

Итак, на первом месте стояли требования быть верным присяге и не страшиться опасности. Ha практике это означало проявить свою смелость над безоружными людьми, закованными в кан­далы, стрелять в них без всяких оснований, например, даже при их подходе к окну. Ha последнем месте в цитированной нами статье стояло требование не «превышать пределов власти». Для правительства бездействие власти было опаснее, чем превышение власти.

Упоминание о человеколюбивом отношении к заключенным звучало лицемерно в условиях существования царской тюрьмы, где были сохранены наказания розгами и темкым карцером.

Неизвестно, как инструкция примиряла требования человеко­любия с розгами, но она рекомендовала при разрешении вопроса о телесном наказании принимать во внимание «степень виновно­сти, умственного развития и нравственной чувствительности» арестанта. Ho нравственной чувствительности больше всего недо­ставало самому законодателю: розги просуществовали до послед­него дня царизма.

Эта инструкция, выработанная на практике самого разнуздан­ного попрания человеческого достоинства и ничем не ограничен­ного произвола тюремной стражи, говорила о человеколюбии не­сколько раз. Так, например, ст. 87 предписывала: «С арестантамч чины тюремной стражи обходятся человеколюбиво, спокойно и справедливо, строго требуя от них соблюдения установленного порядка, употребление бранных слов ни при каких условиях не­допустимо». Эти слова о спокойном и справедливом отношения к заключенным, о запрещении тюремной администрации употреб­лять «бранные слова» были насмешкой над тюремной действитель­ностью. B тюрьме, как мы увидим из описания состояния мест заключения в царской России XX века, не приходилось искать «спокойствия». Тюремная администрация, начиная от стражи и кончая начальниками тюрем, часто не употребляла других слов, кроме бранных. Какой бы то ни было «законный порядок» не мог быть установлен в местах заключения в силу самого государст­венного строя и общего режима в стране. Он в корне пресекался произволом тюремной администрации. Это подтверждает текст самой инструкции. Так, например, ст. 133 дала, казалось бы, исчерпывающий перечень документов, необходимых для принятия заключенных в места лишения свободы. Ho следующая статья разрешала прием заключенных и без этих документов при условии истребования их по истечении суток « сообщения об этом това­рищу прокурора. Однако инструкция не предусматривала возмож­ности отказа принять заключенного без надлежащего документа.

B полном соответствии с ролью православной церкви в цар­ской России инструкция отводила в тюрьмах большую роль пра­вославному духовенству.

Специальная глава инструкции (VII) говорит о духовно-нрав- ственном и просветительном воздействии на арестантов. Само со­бой разумеется, что было обращено большое внимание на недопу­щение в тюрьму ничего, что казалось правительству политически подозрительным. Поэтому инструкция ©ставила в силе известное нам предписание выдавать периодические издания заключенным лишь по истечении одного года после их выхода в свет. Статья 246 инструкции запрещала в устраиваемых для арестантов чтениях и беседах «касаться событий текущей политической и обществен­ной жизни». He надо забывать, что это запрещение касаться во­просов политической и общественной жизни делалось в стране, где в то время уже был так называемый «конституционный» строй. Книги, хотя бы и прошедшие через цензуру, могли посту­пать в тюремную библиотеку лишь с разрешения тюремного инспектора.

Культурно-просветительная самодеятельность заключенных не допускалась, и ст. 246 разрешала лишь духовные песнопения, вся­кое же другое пение подходило под ст. 171, которая запрещала его наряду с недопущением «игр, криков, ссор и брани».

Несмотря на то, что на ,практике очень трудно было обхо­диться в сношениях с арестантами без их представителей, инст­рукция провозглашала: «арестантам ни в коем случае и ни для каких целей не разрешается иметь своих старост и уполномочен­ных» (ст. 173).

Инструкция обходила молчанием такие важные вопросы, как охрану здоровья заключенных при их труде, и в то же время изо­биловала целым рядом мелких предписаний вроде требования умываться и причесываться утром, мыть руки перед обедом, раз­деваться на ночь, ставить обувь на полу, в ногах, у койки и чр.

(ст. ст. 158, 159, 165).

Тот старый дух, который характеризовал все тюремное за­конодательство царской России, особенно выявился в постановле­ниях о дисциплинарных наказаниях в местах лишения свободы. Несмотря на борьбу самих заключенных и общества против розог, инструкция не сделала действенных попыток ограничить область применения телесных наказаний. Ни в коем случае нельзя считать рекомендацию инструкции принимать во внимание при наказании розгами степень нравственной чувствительности заключенного попыткой ограничить их применение. Показательно и зловеще звучит распространение порки даже на содержащихся в боль­ницах.

Хотя закон 23 мая 1901 г. отменил наложение оков в віиде дисциплинарного наказания, инструкция знает применение их на практике под предлогом общественной безопасности. Один из от­ветственных работников Главного тюремного управления, Лучин- ский, вполне оправдывал это соображением целесообразности.

Настоящим пропагандистом наказания темным карцером был этот же Лучинский, который укреплял эту дисциплинарную меру на практике. Он с жаром провозглашал: «Тьма делает человека более чувствительным к свету; невольная бездеятельность воз­буждает в нем жажду жизни, движения, работы; тишина застав­ляет его глубоко вдуматься в свое «я», в окружающие его условия, в свое прошлое и настоящее и подумать о будущем...» [9]. Автор убеждал читателей правительственного органа — «Тюремный вестник», — что темный карцер даст наказанному новые силы «нести свой крест». Надо удивляться наглости этой жестокой про­поведи под флагом возрождения человека к новой жизни в тех карцерах, где заключенные заболевали туберкулезом, ревматиз­мом и преждевременно умирали. Об этом мы узнаем из последую­щего описания состояния тюрем.

Тюремная *инструкция 1915 года с ее разделом о дисциплинар­ных наказаниях очень недалеко ушла от своей предшественницы— инструкции 1831 года, о которой мы писали во втором томе на­шей работы. Ho новая инструкция пошла еще дальше в установ­лении такого тюремного режима, который сближал тюрьму с воен­ной казармой эпохи царизма. Отсюда вытекало требование обучать заключенных военному строю (ст. 166) и превращение прогулки в военную маршировку; заключенные должны были ходить ровным шагом на расстоянии 10 или 5 шагов друг от друга, смотря по тому, содержались ли они в общих или одиноч­ных камерах.

Общая тюремная инструкция уделяла много места таким ме­лочам распорядка в тюрьмах, которые совсем не заслуживали внимания, и в то же время обходила молчанием вопросы большой дрпнципиальнощ важности. B виде примера можно указать на главу о тюремной гигиене. Вместо установки правил о кубатуре воздуха вломещенияХт занятых арестантами, о смене белья и т.

Такой важный вопрос, как вопрос о питании в тюрьме, разре­шался на бумаге выдачей заключенным горячей пищи два раза в сутки с тем, чтобы их пища не отличалась в значительной сте­пени от пищи местного простонародья. Эти слова «в значительной степени» открывали для тюремной администрации возможность ограничивать пищу заключенных тем более, что «местное просто­народне» питалось неодинаково. Питание заключенных не стави­лось в зависимость от тяжести труда.

Труд в тюрьме являлся обязательным лишь для определенных групп тюремного населения, а именно — для осужденных на ка­торжные работы, в исправительно-арестантское отделение, а из приговоренных в тюрьму — для осужденных за кражу, присвое­ние или растрату (ст. 217). Работы разделялись на доходные, хо­зяйственные и внешние, но на последние не допускались заклю­ченные по обвинению в государственном преступлении, и это отяг­чало положение последних в тюрьме.

Общая тюремная инструкция не внесла в дело управления тюрьмою ничего нового. Узаконялась прежняя практика попрания человеческого достоинства и личности заключенного. И это по­следнее слово царизма в деле тюремного управления явилось лишь эхом предшествующего тюремного законодательства !.