Нормативные правовые акты

На базе обычного права в Древне-русском государстве начинают создаваться первые нормативно­

К ним можно отне­сти: международные договоры Руси с греками, торговые договоры Новгорода с Готландским берегом и Ригой, Смоленска с Ригою и Готским берегом, Русскую Правду (Краткой и Пространной редак­ций), княжеские Уставы, Новгородскую и Псковскую судные Гра­моты.

О законодательной деятельности первых русских князей ле­тописи говорят очень мало. Анализ текста Повести временных лет позволил С.Л. Никольскому прийти к выводу о том, что термин «закон» в древнейший период употреблялся либо в смысле закона Божия, либо как обозначение традиционных норм поведения, не зависящих от государства и государственной власти[147]. С института­ми верховной власти, суда и судопроизводства в Повести времен­ных лет, считает исследователь, «сопрягается иной термин — «правда»[148]. Но чаще всего в источниках, содержащих сведения о первом периоде правления киевских князей, встречаются «уставы» и «уроки». Б.Д. Греков пишет: «Уставы эти, по-видимому, главным образом сводились к определению повинностей населения по от­ношению к Киеву и киевскому князю...»[149].

Первое упоминание об «уставах» связано с деятельностью княгини Ольги. «И иде Вольга по Дерьвестеи земли съ сыномъ сво- имъ и съ дружиною, уставляющи уставы и уроки»[150]. И.Ф. Эверс по­лагал, что уставом следует считать «постановление или учреждение княжеской власти, относительно управления (административного и финансового) своей государственной территорией»[151].

Более подробно в летописи отражен законотворческий про­цесс князя Владимира. «Бе бо Володимиръ любя дружину, и съ ни­ми думая о строе земленемъ, и о ратехъ, и о уставе земленемъ»[153]. И это не удивительно, поскольку именно этот князь попытался по настоянию духовенства ввести за такие преступления, как разбой и убийство, смертную казнь, вместо прежних: мести, вир и головни­чества. «Живяше же Володимер в страсе божьи. И умножишися (зе­ло) разбоеве. И реша епископы Володимеру: «Се умножашися раз­бойницы. Почто не казниши их?» Он же рече им: «Боюся греха». Они же реша ему: «Ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а доб­рым на милование. Достоит ти казнити разбойника, но с испытом». Володимер же отверг виры, нача казнити разбойники»[154]. Вряд ли можно полностью согласиться с Л.В. Миловым в том, что это была правовая реформа[155]. Скорее всего речь идет о возрастании публич­ного элемента, включая инициативу обвинения, в уголовном про­цессе, которую начинает олицетворять князь. Православная цер­ковь активно стимулирует этот процесс. Мало того, церковь, на наш взгляд, становится решающим фактором развития уголовного права.

Она решительно требует от государственной власти воплощения в социальной практике принципов христианской морали, а главное неотвратимости наказания за нарушение этих принципов. Однако право периода первых киевских князей (IX—X вв.) не претерпело существенных изменений. Основной формой права оставался обы­чай, дополненный установлениями княжеской власти.

Дошедшие до нашего времени списки Русской Правды, кроме записей старинных судебных обычаев, содержат уставы и узаконения киевских князей Ярослава, его сыновей и Владимира Мономаха. Князья давали свои уставы, когда возникала необходи­мость изменить правовой обычай или законодательно закрепить судебный прецедент. Так, например, сыновья Ярослава отменили убийство раба за оскорбление свободного человека. Владимир Мо­номах дал устав о взимании процентов по займам, более милости­вый к задолжавшим.

К сожалению, современная наука не располагает возможно­стью реконструировать законодательный процесс Древнерусского государства. В распоряжении исследователя имеются лишь немно­гочисленные акты княжеской власти, среди которых «Русская Правда» занимает особое место, поскольку она в той или иной сте­пени охватывает все отрасли современного ей права. Законодатель­ные источники Древней Руси имеют свою специфику, которая не всегда учитывается при анализе нормативных актов. Как верно подметил С.Л. Никольский, «стремление использовать все возмож­ные средства для реконструкции общерусского права зачастую приводят к тому, что немногие дошедшие до нас правовые памят­ники Древней Руси изучаются как нечто целостное., но при этом нередко недостаточно учитывается специфика каждого из памят­ников, а также динамика развития права»[156]. (Курсив мой — Т.А.).

Так, некоторые отечественные правоведы рассматривали Русскую Правду как первый письменный памятник обычного пра­ва. К ним можно прежде всего отнести В.И. Сергеевича и М.Ф. Вла- димирского-Буданова[157]. Другие же считали ее официальным сводом княжеского права, действовавшего в Древней Руси (М.П. Погодин и

И.Д.Беляев)[158]. Известные историки В.О. Ключевский и С.А. Князь­ков видели в ней церковную кодификацию или часть церковного свода[159].

Обосновывая свою точку зрения, В.О. Ключевский отмеча­ет: «В Русской Правде нет и следа одной важной особенности древ­нерусского судебного процесса, одного из судебных доказательств — судебного поединка, поля»[160].

Еще более определенно высказался С.А. Князьков, отметив, что церковь «не могла в свое судебное руководство включить этот осуждаемый ею обычай и присуждать к нему тяжущихся». Он пи­шет: «Только церковь, памятуя начала любви и всепрощения, ле­жащие в основе ее учения, не могла самостоятельно прибегать к этим кровавым обычаям и потому не включила их в свое судебное руководство»[162].

С.Л. Никольский, исходя из определения субъектов права, считает Древнейшую Правду отражением дружинного права. Кото­рое, по его мнению «включает в себя, в первую очередь, процессу­альное и уголовное права, которые определяют порядок судопроиз­водства для членов дружины и регламентируют отношения между членами дружины»[163].

На наш взгляд, долгая история существования этого законо­дательного акта и те многочисленные изменения и дополнения, которым он подвергался, требуют особого подхода к его изучению. Русская правда не может рассматриваться как отражение какой-то одной системы древнерусского права. В тексте этого памятника от­ражен генезис права Киевского государства. Следовательно, в раз­личных по времени составления частях Правды будут по-разному отражаться сосуществующие, но находящиеся на разных этапах своего развития правовые системы Древней Руси: обычное право, дружинно-корпоративное и государственное.

Русская Правда составлялась на протяжении длительного времени — с XI по XII вв., а перерабатывалась и дополнялась вплоть до XV в. В настоящее время известно более ста ее списков, входящих в состав летописей, различных церковно-юридических сборников (Кормчих), а также произведений канонического содер­жания (Мерило праведное).

Русскую Правду принято делить на три редакции, т.е., большие группы статей, объединенные общим смысловым содер­жанием и хронологией: Древнейшую или Краткую, Пространную и Сокращенную из Пространной. В состав Краткой редакции входят две основные части: Древнейшая Правда или Правда Ярослава (первые 18 статей) и Правда Ярославичей — сыновей Ярослава Мудрого (ст. 19—41), а также Покон Вирный (ст. 42), т.е. денежное и натуральное содержание сборщика вир — штрафов, и Урок мос- тникам (ст. 43), т.е. денежный расчет с лицами, осуществляющими строительство и ремонт мостов[164].

Правда древнейших списков — это сплошной текст, без раз­деления на статьи или параграфы. Мало того, некоторые предло­жения в тексте не отделены одно от другого никакими знаками препинания. Списки Правды дошли до нас в сравнительно поздних копиях, с большими описками и ошибками, внесенными перепис­чиками. Повторения, пропуски, неясность изложения — все это серьезно осложняет работу с этим нормативным актом.

Для лучшего понимания текста исследователи разбили Правду на статьи, руководствуясь их смыслом. Таких статей, или параграфов, в древнейших списках насчитывается 25. Пространные списки Правды испещрены заголовками, которые написаны в стро­ку киноварью — красной краской. Статей в пространной Правде насчитывается до 59 по так называемому Троицкому списку конца XV в. Древнейшие списки Русской Правды, известные доселе, от­носятся к XIII в.

Читать Русскую Правду, особенно в краткой ее редакции, очень трудно. «Представьте себе рукопись, — говорит проф. В.И. Сергеевич, — написанную хотя и четко, но со словами не вполне написанными, а под титлами, со словами, не отделенными одно от другого, а поставленными слитно и без знаков препинания. Не только слова не отделены друг от друга и придаточные предложе­ния от главных, но и главные от главных.

Вопрос о времени составления Правды Ярослава, древней­шей части Краткой редакции, до сих пор остается дискуссионным. По мнению большинства исследователей, она была составлена Яро­славом Мудрым в 1016 г. и вошла в состав Новгородской первой летописи Младшего извода. Правда Ярославичей, как явствует из ее заголовка, была принята князьями Изяславом, Святославом и Все­володом — сыновьями Ярослава Мудрого и их ближайшими сорат­никами примерно в середине XI в. К этому же времени можно от­нести и Покон Вирный и Урок мостникам.

В первой четверти XII в. сложилась Пространная редакция. Она основана на тексте Краткой правды, Уставе Владимира Моно- маха и уставах других князей Киевской Руси XI—XII вв. Несмотря на то, что во всех списках этой редакции она начинается словами: «Суд Ярославль Володимиричъ, Правда Роськая», по мнению И.Д. Беляева, представляет собой самостоятельный нормативный акт. Причем из Ярославовой Правды в нем позаимствована только пер­вая статья. Все остальное содержание акта довольно серьезно пере­работано в соответствие с требованиями времени[166]. Так в разделе, касающемся преступлений против жизни, определяются понятия «дикая вира», «поклепная вира» и «головщина».

Новые юридические понятия встречаются и во втором отделе Русской Правды, в котором перечисляются преступления, связанные с личными оскорблениями. В Древнейшей Правде, также как и в до­говоре Руси с Византией, за удар батогом предусматривался штраф в 12 гривен[167]. В Пространной редакции также присутствует эта сумма штрафа в аналогичном случае, но есть и добавление: «не терпя ли противу тому тнеть мечем, то вины ему в том нет»[168].

Повторяется в рассматриваемой редакции и статья Древней Правды «аже придет кровав муж на двор», по которой обиженному предоставлялся выбор — мстить за обиду самому или взять 3 грив­ны штрафа за обиду и плату за лечение. Обида доказывалась на су­де демонстрацией следов на теле: синяков, ран и др., или показа­ниями свидетелей. Такой же порядок доказывания сохранен и в Пространной редакции, но прибавлено требование, чтобы свидете­ли говорили «слово противу слова» с потерпевшим. Кроме того, в этой редакции появилось требование выяснять, кто был зачинщи­ком драки, так как он должен был не только заплатить за причи­ненную обиду штраф потерпевшему, но сверх того штраф в пользу князя. Это положение Русской Правды XII в. полностью совпадает с аналогичным положением Закона Судного, в который оно, по мне­нию И.Д. Беляева, вошло из кодекса Юстиниана[169].

Следует обратить внимание еще на одну новеллу. В законе сказано: «Аще и кровав придет, а будет сам почал, а вылезут послу- си, то ему за платеж, оже и били»[170]. Следовательно, если во время суда свидетели покажут, что избитый истец сам начал драку, то он лишался права на вознаграждение за обиду. И.Д. Беляев подчерки­вает, что в Пространной редакции законодатель обращает внимание не только на факт, но и на причины, вызвавшие этот факт, чего в прежнем русском законодательстве не было[171].

Третий раздел Пространной редакции содержит сведения об имущественных преступлениях. В нем тоже содержится много новых, неизвестных прежним редакциям, положений о порядке свода и поиске татя. Так, найденный посредством свода тать дол­жен был не только вернуть украденную вещь или возместить ее стоимость. Кроме этого, ему вменялось в обязанность возместить весь ущерб, нанесенный воровством. Например, у хозяина пропала лошадь с телегой. Во время свода обнаружили человека, у которого хозяин узнал свою лошадь. Если этот человек не мог доказать, что честно приобрел ее и указать того, у кого он ее приобрел, то он должен был не только вернуть лошадь, но и заплатить за телегу, даже если ее у него и не обнаружили[172].

К XV столетию относится появление Сокращенной редак­ции, которая представляет собой выборку из статей Пространной редакции. Сравнивая тексты трех редакций Русской Правды, мож­но выявить не только нормы обычного права, характерные для всех славянских племен и сохраняющиеся на протяжении длительного времени, но и проявление законодательной инициативы княжеской власти. Например, в ст. 17 «Краткой Правды» по поводу наказания холопа, ударившего свободного мужа, сказано, что «где его налезуть ударенный той муж, да бьют его». То есть свободный муж может отомстить по принципу талиона — избить холопа там, где его най­дет. В ст. 65 «Пространной Правды» раскрывается процесс внесения изменений в данную норму: «Ярослав был уставил убити и, но сы- нове его по отци уставиша на куны, любо бити и розвязавше, любо ли взятии гривна кун за сором»[173].

Долгое время гадали исследователи, не соглашавшиеся читать в ст. 17 «убьют» вместо «бьют», как предлагали иные, какая разница между этими двумя операциями («бьют» в ст. 17 и «бита» в ст. 65), ибо ст. 65 ясно гласила, что операции эти различны, что одна заменила другую. И долгое время полагали, что «розвязавше» — это или «раздев до нага» или «освободив от оков» (арестованного), пока В. И. Сергее­вич не обратился к тексту «Послания» Заточника, где упомянутое вставное изречение гласит: «. рече: дай мудрому вину, и он премуд­рее явится; а безумнаго, аще и кнутьем бьешь, развязав на санех, не отъимеши безумия его»[174]. То, что исследователь, благодаря этому со­поставлению, правильно указал разницу между простым самоуправ­ным избиванием («бьют») холопа в ст. 17 «Краткой Правды» и квали­фицированным наказанием в ст. 65 «простанной Правды» («бити», привязавши к саням врастяжку), подтвердила находка, сделанная в литовско-русских текстах и опубликованная Н. А. Максимейко уже в наше время: «.а то знаки на руках и на ногах, коли ее [подсудимую] кат [палач] на драбине розвезавши тягнул»[175].

Есть возможность проследить постепенное развитие древне­русского судопроизводства. Так в древнейшей части Русской Прав­ды — в «Правде Ярослава» в 4 статьях есть сведения об участии в суде представителей общины. Княжеский суд не упоминается во­обще. Зато довольно четко прослеживается определенное равно­правие и взаимодействие между княжеским правосудием и общин­ными правовыми институтами в «Правде Ярославичей». Именно в ней впервые упоминается «княж двор» в качестве места судебного разбирательства и перечисляются судебные чиновники. В тексте Пространной Правды княжеский суд предстает уже в качестве до­минирующего судебного учреждения.

Сами термины «суд» и «тяжа» в смысле судебного разбира­тельства впервые употребляется в Уставе князя Владимира Свято­славовича. По мнению Я.Н. Щапова, появление данного норматив­ного акта, касающегося правового положения церкви и устанавли­вающего юрисдикцию церковных судов, можно отнести к началу XI в. [176] После принятия христианства в качестве государственной религии, Киевская Русь должна была выстроить соответствующую систему отношений между светской и церковной властью. Княже­ские церковные уставы и уставные грамоты, самыми ранними из которых считаются Уставы князей Владимира и Ярослава (XI—XII вв.), определили место Русской православной церкви в системе го­сударственного управления, ввели такие понятия как «суд митро­поличий» и «церковные люди».

Удельный период. Из этой эпохи от Северо-Восточной Руси до нас дошел ряд местных законодательных актов, так называемых Уставныхи Судныхграмот, отразивших изменения в системе судо­устройства и судопроизводства. Наиболее известными и важными из них представляются две уставные грамоты Московских князей «Двинская» и «Белозерская», и две судные грамоты вечевых общин, Новгородская и Псковская,

Уставная Двинская грамота была дана великим князем Ва­силием Дмитриевичем Двинской земле в 1398 году, т.е. в то время, когда население Заволочья отложилось от Новгорода и признало над собою власть Москвы (но, как известно, на сей раз ненадолго). Эта грамота есть не что иное, как наказ великого князя своим наме­стникам на Двине, наказ, касающийся только некоторых сторон су­да и наместничьих доходов. Так, в грамоте уточняется применение дикой виры — древнейшего института коллективной ответствен­ности: в случае убийства, если убийца не будет разыскан, то мест­ная община платит наместникам виру в десять рублей; в случае драки, за кровавую рану 30 белок, а за синяк 15; причем боярину, смотря по знатности рода («отечеству»), виновный платит бесчестье не только за побои, но и за словесную брань[177]. Появляется норма о заключении мирового соглашения как до, так и после судебного разбирательства. Если драка случится на пиру и «помирятся, не вы­ходя с пиру», то наместникам и дворянам ничего не платят; но если помирятся после, то платят наместникам по куньему меху[178]. Уточ­няется процедура свода. Если кто найдет у кого свою украденную вещь, а тот укажет, где приобрел ее, и так повторится до десяти сводов (пока найдут вора)[179]. Из текста грамоты видно, что в «своде» ни наместник, ни его «дворяне» участие не принимали. Организа­ция свода — это прерогатива общины. В том случае, если потер­певший в результате «свода» добивался удовлетворения своего иска, а тот, у кого была найдена украденная вещь, доказывал свою неви­новность, никаких судебных пошлин не предусматривалось[180].

Грамота отразила стремление законодателя поставить заслон рецидивной и профессиональной преступности. Так, татя, пойман­ного с поличным впервые, штрафуют, смотря по стоимости укра­денного; во второй раз подвергают взысканию в большей мере, а в третий раз его должно вешать. Всякого уличенного вора нужно пятнать (клеймить)[181]. Впервые в этом акте встречается определение самосуда, за который взимался штраф в 4 рубля. «А самосуд то: кто, поймав татя с поличным, да отпустит, а себе посул возмет, а наме­стники доведаются по заповеди, и то самосуд.»[182]. В акте говорится о возможности апелляции к суду великого князя, в том случае, если «над кем учинят продажу сильно», упоминаются судные списки и дьяки[183].

Спустя 90 лет (в 1488 г.), внук Василия Дмитриевича вели­кий князь Иван Васильевич дает подобную же уставную грамоту жителям Белозерской области, т.е. наказ своим наместникам на Бе- лоозере. Уставная Белозерская грамота в точности повторяет не­которые статьи предыдущей, но излагает их с большими подробно­стями и вообще полнее определяет как самое судопроизводство, так разные поборы и пошлины с населения. А именно: упоминается о присутствии на суде нескольких выборных обывателей или так на­зываемых «судных мужей» («а наместникам нашим и их тиунам без соцкого и без добрых людей суд не судити»)[184]. Уточняется приме­нение поля или судебного поединка. Причем побежденный, кроме иска, должен был оплатить пошлины наместнику или его тиуну и доводчикам. Дается определение поличного, которым считается только то, что украдено из клети, запертой на замок («а найдут что на дворе или в пустой хоромине, а не за замком, ино то не полич- ное»)[185]. По тому же образцу выдавались князьями и другие уставные грамоты. При отправлении суда в областях представителями кня­жеской власти являются наместники или волостели с тиунами и разными низшими чиновниками, а представителями местного на­селения — сотские и судные мужи или выборные «добрые люди».

Содержание Двинской и Белозерской грамот дает представ­ление о формах суда и управления в древнерусских княжеских об­ластях в удельный период. Эти грамоты зафиксировали переход карательной инициативы к представителям княжеской власти, ко­торые теперь выполняют функцию публичного обвинения.

Теперь обратимся к памятникам Новгорода и Пскова. В этих республиках законодательная власть принадлежала народному ве­чу, которое в то же время было и высшею судебною инстанцией. Однако в актах, относящихся к судопроизводству, мы видим совме­стные постановления вечевой и великокняжеской власти.

Важнейшими памятниками удельной эпохи являются: меж­дународные договоры русских земель с другими государствами; ус­тавные, жалованные и договорные грамоты удельных князей. Новго­родская первая летопись старшего извода (создавалась в XIII—XIV вв.) дает представление о судебных полномочиях новгородского ве­ча. Из летописного текста видно, что оно обладало контрольными функциями относительно всех судов в Новгородской республике, в том числе и суда князя, а также могло вершить правосудие и само­стоятельно, причем суду веча подлежали все жители республики, как светские, так и духовные.

Проблемы судоустройства и судопроизводства наиболее четко отразились в Договорных грамотах князей с Новгородской республикой, в которых значительное место отводилось определе­нию объема княжеских судебных полномочий.

Дошедшая до нас в редакции 1471 г. Новгородская Судная грамота, как сказано в ее начале, поставлена всем Великим Новго­родом на вече на Ярославле дворе, «доложа господы великих кня­зей всея Руси Ивана Васильевича и сына его Ивана Ивановича, по благословлению нареченного на архиепископство священноинока Феофила»[186]. Эта грамота, следовательно, относится уже ко времени зависимости Новгорода от Москвы и является почти накануне его присоединения к Москве. Тем не менее, в ее тексте можно найти немало примеров, отразивших судебные обычаи и порядки Древ­ней Руси.

Грамота сохранилась фрагментарно (всего 42 статьи) в един­ственном экземпляре в составе рукописного сборника XV в. Она состоит из разновременных частей, и посвещена судоустройству и судопроизводству Новгородской республики. В ней определяется состав и компетенция судов: архиепископа, посадника и тысяцкого, великокняжеских наместников и тиунов, а также новгородских докладчиков. Устанавливаются процессуальные сроки и судебные пошлины.

Уникальными правовыми памятником по праву считается Псковская Судная грамота. Она возникла около половины XIV в., когда Псков окончательно отделился от Новгорода и образовал само­стоятельную общину. Первая уставная грамота для Пскова, по- видимому, была написана в то время, когда здесь княжил Александр

Михайлович Тверской, Второй подобный устав дан псковичам бра­том Василия Дмитриевича Московского Константином, который княжил здесь в начале XV в. Эти два устава, сведенные вместе и до­полненные позднейшими приписками, и составили так называемую Псковскую Судную грамоту, утвержденную вечем в 1467 г.

Эта грамота не только определяет устройство и порядок су­да, но в то же время заключает в себе довольно подробный свод гражданских законов в отношении прав семейных и имуществен­ных, возникающих как из наследства и купли, так и из разного рода договоров и обязательств. Имея в основе своей древнюю Русскую Правду, Псковская Судная грамота представляет дальнейшее ее развитие в соответствии с историческими условиями Пскова. Она дает наглядное понятие о той высшей степени гражданственности, на которой стояла псковская община сравнительно с другими со­временными ей русскими землями.

Ставшие результатом серьезной кодификационной работы, проводившейся в республиках, судя по всему на рубеже XIV—XV вв., Новгородская и Псковская судные грамоты не только проде­монстрировали более высокий уровень юридической техники, но и отразили абсолютно иной стиль юридического мышления. Основ­ная идея, заложенная в этих актах — сделать институт правосудия доступным и эффективным — не потеряла актуальности и в наше время.

По богатству юридических норм все названные источники не только не уступают Русской Правде, но и упоминают такие институ­ты, сведений о которых в «Правде» не имеется[187]. Они позволяют про­следить общую тенденцию развития судоустройства и уголовного судопроизводства в изучаемую эпоху. Правда следует отметить, что период политической раздробленности имеет скудную обеспечен­ность актовым материалом. Подобное обстоятельство, безусловно, связано с монгольским нашествием, практически полностью унич­тожившим городскую культуру Северо-Восточной Руси.

1.3.