Рецепция права Первые сведения ° н°рмах визан­

тийского гражданского и уголовно­го права, вероятно, начали прони­кать на Русь в эпоху заключения международных договоров с гре­ками. Во всяком случае, исходя из текстов этих договоров, можно заключить, что определенное представление об основных визан­тийских гражданско-правовых и уголовно-правовых институтах русские имели.

В конце XIII в. Номоканоны подверглись серьезной обра­ботке. Их дополнили некоторыми византийскими светскими зако­нами (например, Эклогой и Прохироном) и стали называть «Книга, глаголемая Кормчия, рекше Правило закону, грецким языком Но­моканон», или сокращенно «Кормчие книги». Название «кормчая» (руководящая) подчеркивает особое значение Книги для русской православной церкви[189]. Следует отметить, что по своему содержа­нию Кормчие значительно отличались от Номоканонов. В Кормчих помещались и нормы русского светского права, поскольку церков­ные суды при рассмотрении дел, входящих в их юрисдикцию, ру­ководствовались не нормами Номоканона, а нормами русского светского права. Нормы Номоканона применялись только по делам церковным.

Н.В. Калачов пишет: «В высшей степени трудно определить, какое значение на практике и с какого времени получили у нас те или иные источники Византийского права. Однако тот факт, что эти источники не только активно переписывались, но местами подвер­гались изменениям, а то и переработке, свидетельствуют о том, что на их основании действительно решались некоторые практические задачи» [190].

Из византийских памятников активно изымались некоторые части, вызывавшие особый интерес, и помещались в качестве само­стоятельных произведений в юридические сборники, использовав­шиеся для светского и церковного судопроизводства. Это и «Закон о казнях», содержавшийся в Градских законах и составлявший 39 главу этих законов, и статьи о христианском браке, извлеченные из Эклоги, и «Законы о послухах» из судебника царя Константина и многие другие.

Закон Судный людем. Первая кодификация болгарского права — Закон Судный людем — была составлена на рубеже IX—X вв. Влияние византийской Эклоги и законов Моисеевых довольно отчетливо проступает в некоторых статьях этого памятника. Одна­ко именно древнее славянское право составляет основу этой коди­фикации. Там мы встречаем норму, характерную для всего славян­ского права, по которой убийца наказывается штрафом — «враж­дой». А если он неизвестен — платит то село, на территории кото­рого найден труп.

По мнению М.Н.Тихомирова, время появления Закона на Руси нельзя датировать позже 1280 г., когда был написан древней­ший его список, помещенный в Софийской Кормчей. Но эта дата, считает исследователь, чрезмерно поздняя, так как Устюжский и Варсонофьевский списки основаны на особых ветвях Закона Судно­го людем, более полных и порой более исправных, чем Новгород­ский[192].

К 1280 г. текст Закона Судного людем уже испытал ряд пе­ремен и добавлений, показывающих, что он принадлежал к числу таких памятников письменности, которые подвергались на Руси соответствующей обработке. Следы такой обработки ученый видит в том, что Новгородский список Закона получает дополнительное заглавие: «Правило царя Костянтина». Позже эта приписка выраста­ет уже в определение всего Закона как «судебника царя Константи­на». Между тем позднее появилось второе название Закона Судного людем — Правила царя Константина[193].

«Не следует забывать и того, — пишет исследователь, — что первые десятилетия после татарских погромов были временем, крайне неблагоприятным для появления новых юридических про­изведений на Руси. Деятельность по собиранию и воссозданию юридических сборников церковного и гражданского права оживля­ется только с 70-х годов XIII в. и связана с митрополитом Кирил­лом. Поэтому можно с полным правом предполагать, что Закон Судный людем появился на русской почве еще в домонгольское время, т.е. до 1237 г.»[194].

М.Н. Тихомиров также высказал мнение о том, что в древ­ности «смотрели на Закон Судный людем, как на произведение, которое имело какое-то значение в русской юридической практике, и поэтому старались облегчить его понимание»[195].

В период раздробленности возникают целые юридические сборники, которые не только дополняют и развивают нормы Рус­ской Правды, но выносят на повестку дня проблему организации судебной власти. Тема праведного суда стояла в центре внимания так называемого «Мерила Праведного», своеобразного пособия для судей, создававшегося на протяжении XII—XIII вв. и известного в рукописях XIV в. Этот сборник может считаться весомым доказа­тельством развития и систематизации правовых норм этого перио­да[196].

Под названием Мерила Праведного известен особый вид сборников поучений и законов. Слово «мерило» обозначает весы, меру. Значит, название Мерило Праведное может быть переведено как правосудные весы или праведный суд. И действительно, луч­ший и древнейший список Мерила Праведного XIV в. украшен ми­ниатюрой с изображением праведного судьи с весами в руках — вседержителя, сидящего на престоле[197].

Этот сборник дошел до нас в рукописях XIV—XVI вв. Все­го сохранилось три списка, совпадающих по содержанию. Древ­нейший из них, Троицкий, относится к XIV в. Он включает в себя как русские, так и византийские переводные памятники юридиче­ского характера. По мнению М.Н. Тихомирова, в нем «с особой ши­ротой были использованы те византийские произведения, которые были помещены в русских Кормчих»[198].

Мерило праведное состоит из Сборника поучений, объе­диненных идеей рассказать о праведных и неправедных судах и судьях. Об этом нагляднее всего свидетельствуют заголовки поуче­ний: «Слово о судиях и властелех, емлющих мзьду и не в правду судящих», «Слово Сирахово на немилостивые князи» и др.

Вторая часть — это Сборник законов в 30 главах, включает в себя церковные и светские византийские законы, а также древ­нейшие памятники славянского и русского права. Так, главы 4-7 содержат материал о власти епископов, 7-я — о причетниках, 9-я — о «лихвах», 10-я — о мирских людях, 15-я глава заключает «Избра­ние от закона богом данного Израилю», 16-я — «Закон Судный лю­дем». В числе византийских законов в Мериле Праведном помеще­на Эклога и Прохирон (градской закон). 28 и 29 главы заключают Пространную Русскую Правду, разделенную на Суд Ярославль Во- лодимерича и Устав Владимира Мономаха[199].

Анализ текста над Мерила Праведного убеждает в том, что этот сборник возник в церковных кругах, но не является сборником монашеского происхождения. На это указывает, в частности, то, что в Мериле Праведном почти отсутствуют специфические монаше­ские произведения, помещаемые в сборниках и Кормчих. Вероятно, это и заставило позднейшего писца переписать дополнительные статьи о тугом опоясывании, о вопросе церковников, почему Федор Секиот запрещает мыться в день причастия и т. д.

Время составления Мерила Праведного, считает М. Н. Ти­хомиров, определяется поучением под заглавием «Семена епископа Тферьскаго наказание». В нем Симеон обличает полоцкого князя Константина Безрукого в том, что тот разрешал своим ставленникам («тиунам») творить неправедные суды. Статья эта не могла возник­нуть раньше конца XIII в., так как Симеон Тферской умер в 1289 г., но могла быть написана еще при жизни епископа Симеона[200].

М.Н. Тихомиров считает вполне вероятным, что «в основе Мерила Праведного лежал более ранний сборник, может быть, вос­ходящий ко времени Владимира Мономаха». Однако в дошедшем до нас виде Мерило Праведное — произведение конца XIII в., явно связанное с деятельностью митрополита Кирилла и других людей, заботившихся о воссоздании русской письменности и законода­тельства после татарских погромов[201].

Содержание Мерила Праведного не оставляет сомнения в том, что это сборник, специально составленный как руководство для судей. Это подчеркивается и оформлением сборника, где в на­чале рукописи помещено изображение в красках «праведного су­дьи», сидящего на престоле в круге. На следующем листе, вверху находится заставка «чудовищного стиля», а под ней — полное на­звание памятника: «Сия книги мерило праведное, известь истин­ный свет оумоу, око слову, зерцяло совести, тме светило, слепоте вождь, припутень оумъ... пастырь стаду, кораблю кормникъ, вол- комъ ловецъ, татем песъ, воронам соколъ...»[203].

Мерило Праведное открывается толкованием Афанасия Александрийского на псалом о сомнище, «обличая князи их», после чего на следующем листе написано киноварью: «который правед­ный судья, по достоинству смотря, аки от степени на степенъ, от разума на разумъ и от силы в силу смертъ и животъ в руце языка»[204]. Далее идет подборка статей, устанавливающих общие принципы правосудия.

Равенство всех граждан перед законом и судом, безусловно, определяется равенством перед богом. «Давидъ цесаръ и пророк оучить ипретить не на лиця судити ни по мъзде ни оклеветати. Право судите, судите сынове человестии»[205]. Право на справедливый («милостивый») суд отражено в «Слове святого пророка Исаии к немилостивым князем и злымъ судьямъ»: «Сице глаголеть господь вседержитель: «судъ праведень судите.», а также в «Слове о судьях и властелехъ емлющихъ мьзду и не в правдоу судящихъ» и в «слове Сираховом на немилостивые князи, иже не въ правдоу судять»[206].

Обращенье «К судьям» устанавливает необходимые требо­вания, предъявляемые к лицам, осуществляющим правосудие. Они должны вершить суд основательно, по здравому рассуждению, не взирая на лица, заботясь о вынесении справедливого решения.

Источники Мерила Праведного были разнообразны. Это, в первую очередь Кормчие разного состава, церковные сборники, Русская Правда.

Тот источник, из которого Мерило Праведное заимствовало Закон Судный людем, неизвестен, но обращает на себя внимание, что и в этом сборнике Закону предшествует «Избрание от закона богом даного Израилю», как и в списках Кормчих. Это позволяет заключить, что Избрание из Моисеевых законов, как далее мы его будем называть, предшествовало Закону Судному людем не только в Кормчих, но и в том источнике, откуда он был взят в Мерило Праведное, т.е. Наблюдается некоторая органическая связь между Законом Судным людем и Избранием[208].

Как удалось доказать Л.В. Милову, текст византийского сво­да законов VIII в. (Эклога), фигурирующий под названием «Леона и Константина верная цесаря» в сборнике «Мерило Праведное», представляет собой полный перевод памятника, сделанный в Древ­нерусском государстве.[209] Причем перевод этот был сделан, по мне­нию исследователя, в глубокой древности. Об этом свидетельствует наличие в тексте архаичных, редко встречающихся слов и речевых оборотов («усобь», «пристрой», «семь», «приседа», «своитъ» и др.). Особое внимание привлекает употребление в переводе термина «старейшина» в значении «опекун», на которого ложатся функции воспитания и содержания осиротевших детей[210].

Пытаясь увязать факт перевода Эклоги в древней Руси с «реальной тканью истории Древнерусского государства», автор вы­двинул интересное, но малообоснованное предположение. Он счи­тает, что работа с текстом Эклоги велась на Руси в X в., сразу после принятия христианства, и что именно Эклога стала «юридической основой» известной по летописям реформы князя Владимира, «кру­то изменившего традиционную систему наказаний». Тем более что факт участия иерархов православной церкви в процессе княжеского законотворчества подтверждается летописными источниками[211].

Скорее всего, после принятия христианства на Руси возни­кает не только интерес к Византийскому каноническому праву, но и происходит постепенное освоение и переработка норм права светского. Возможно именно этим и объясняется появление на Ру­си юридических сборников, ставших своеобразным дополнением Русской Правды, и использовавшихся в качестве пособия как для церковных, так и для светских судов. Л.В. Милов прямо говорит о «некоторой юридической возможности» введения в конце X в. в практику древнерусского судопроизводства византийских уголов­ных законов[212].

А. Попе расценивает введение князем Владимиром Свято­славовичем «казней» вместо традиционных штрафов как попытку «прибывшего из Византии высшего клира» повлиять на судебные решения в духе «византийских норм»[213]. Следы влияния византий­ского права усматривали в этом акте В.Л. Сергеевич и Л.В. Череп- нин[214].

Современная наука не располагает бесспорными данными о прямом использовании норм византийского законодательства в Ки­евской Руси. Кроме, разве что, одной статьи в тексте Правосудия митрополичьего, где говорится: «а душегубца велит казнити град- скым законом.»[215]. Но для более позднего периода такие сведения имеются. Так, источники, относящиеся к началу XVII в., свидетель­ствуют о том, что «татей и разбойников» судили по «градческому суду»[216].

Анализируя текст древнерусского перевода Эклоги, Л.В. Милов обратил внимание на творческий подход переводчика к оригиналу, его стремление дать отдельным титулам Эклоги более подробные, чем в оригинале, заголовки или вовсе создать особые заголовки к группам статей, объединенных в новые разделы. Вме­сте с тем, «некоторые разделы Эклоги в древнерусской редакции сохранены в неприкосновенности и имеют свои заглавия»[217].

«Таким образом, — считает исследователь, — можно пред­положить, что древнерусские юристы проявили разную степень интереса к тем или иным разделам византийского свода законов. То, что их меньше заинтересовало или было хорошо отражено в традиционном обычном праве (титулы о свидетелях, о воинском пекулии и др.) подверглось более кардинальной редакционной структуризации. Какая-то часть титулов в то же время была струк­турирована более мягко, и это выдает вполне определенный инте­рес к данным сюжетам (например, о заключении браков между христианами, о наследующих без завещания). Наконец, наиболее актуальные для древнерусского общества юридические разделы византийского права не только не подверглись обобщениям и ук­рупнениям параграфов, а, наоборот, каждая статья таких разделов выделялась своим, особым заголовком»[218]. Тщательной переработке подвергся XVII титул, где вслед за статьями о различного рода убийствах идет большая серия статей, направленная на укрепление семьи и новой христианской морали в отношениях мужчины и женщины [219].

Следовательно, мы имеем все основания вслед за Л.В. Ми- ловым[220] констатировать явный интерес переводчика, прежде всего, к комплексу правовых норм, сосредоточенных в титуле XVII Экло­ги, и устанавливающих наказание за правонарушения в области христианской морали. Изменения в структуре перевода Эклоги в виде новой компоновки статей, появление в тексте многочислен­ных заголовков к статьям и группам их, полная структурная пере­стройка титула XVII — все это, пожалуй, свидетельствует о прямой связи этих изменений и принятием христианства.

Судебная реформа князя Владимира стала первой попыткой применения на практике норм византийского уголовного права. Но, как свидетельствуют источники, эта попытка оказалась неудач­ной. Военно-дружинный строй Русского государства настолько от­личался от византийского, что механическое перенесение норм ви­зантийского права на русскую почву было невозможно. Однако нет никаких оснований отрицать влияние византийского права на фор­мирование русской правовой культуры. Заметим, что платный ха­рактер судопроизводства, когда с тяжущихся сторон взыскиваются строго фиксированные судебные пошлины, впервые закрепленный в Правде Ярославичей, можно считать явным тому подтверждени­ем.

Кроме того, прямое влияние Эклоги, измененной по Прохи- рону, просматривается в ст. 2 Краткой редакцией Русской Правды, где определяется возмещение за нанесенные увечья в виде денеж­ного штрафа и платы лекарю за врачевание: « Или же будеть кровав или синь надъражен, то не искати ему видока человеку тому; ... оже ли не можеть мьстити, то взятии ему за обиду 3 гривне, а летцю мьзда»[221]. Концовка статьи и сумма штрафа в Русской Правде полно­стью совпадают с аналогичным текстом Эклоги, измененной по Прохирону[222].

Эклога и ее приложения пользовались большой популярно­стью в славянских странах. Текст этого памятника не только пере­водился на славянский язык, но и служил одним из источников для древнеславянского законодательства.