<<
>>

§ 1. Крестьянское землепользование

(основные историографические и типологические аспекты вопроса)

B дореволюционной отечественной литературе вопрос о земельных распорядках в русской деревне был подчинен более общей проблеме — происхождения сельской общины, которую в более чем полувековом ожесточенном мучительном споре так и не смогла разрешить буржуазная наука \ Эта проблема была решена советской марксистской исторической наукой, но до настоящего времени сохраняют значение предпринимавшиеся во второй половине XIX — начале XX в.

попытки определить существо земельно-общинных распорядков, проследить и выявить причины их эволюции. Имевшийся актовый материал и этнографические наблюдения второй половины XIX в. способствовали особому вниманию, которое было уделено в это время исследователями землепользованию северорусской и сибирской деревни. Их наблюдения и выявленный фактический материал имели существенное значение для теоретических попыток дать обобщающую характеристику эволюции общинного землепользования. Главным образом из-за недоступности вотчинных архивов, находившихся в то время в частном владении, исследования, посвященные крестьянскому землепользованию в центральной части России в XVI — первой половине XIX в., имели более частный характер.

Само собой разумеется, что исследования, посвященные общинному землепользованию, отражали теоретические взгляды их авторов на историю сельской общины в целом. Так, в середине XIX в. идеологом «государственной школы» Б. H. Чичериным было выдвинуто положение о позднем возникновении передельной общины, преемственно якобы не связанной с предшествовавшими общинными формами и учрежденной государственной властью в XVIII в. в связи с введением подушного обложения. Отрицая в принципе право крестьян на землю, Б. H. Чичерия доказывал, что крестьянство наделялось землей государством н помещиками[256]. Точка зрения Б. H. Чичерина была поддержана другими представителями «государственной школы» (В.

И. Сергеевич, M. А. Дьяконов и др.) и оказала влияние па ряд ученых либерально-народнического направления. B частности, В. Якуш- кин, не принимавший точку зрения Б. H. Чичерина и полагавший, что происхождение общины следует объяснять экономическими и сельскохозяйственными условиями жизни деревни, в специальном исследовании, посвященном истории поземельной политики в России[257] [258], все крестьянское землепользование B XVIII — XIX вв. тем не менее подчинял только законодательной деятельности правительства и доказывал, что оно постоянно заботилось о состоянии поземельного надела крестьянства и, в частности, «о действительном обеспечении душевого надела за помещичьими крестьянами» *. При таком подходе к истории общинного землепользования вопрос об обычно-правовых нормах, отражавших земельные распорядки внутри деревни, разумеется, исключался.

Более плодотворно подходили к проблеме исследователи, рассматривавшие историю общины в ракурсе эволюционной смены форм землепользования. He без доли иронии Д. Я. Самоквасов, прослеживая судьбы общинного крестьянского землевладения в новгородских землях с древних времен, писал, что община у разных групп крестьян (поместных, оброчных и тяглых, удельных, государственных) «представляла собой настолько обычное явление в земледельческой массе русского народа, что его не замечали законодатель и русские ученые до времени, когда западноевро- пейсгшй ученый, барон Гакстгаузен, остановился с удивлением пред этой оригинальной для него, неизвестной ныне западноевропейским государствам формой землевладения» [259] [260]. Исследователи северорусской деревни доказывали существование там на разных этапах истории различных форм землепользования (А. Лалош, П. П. Иванов, П. А. Соколовский, С. Щепотьев, А. Я. Ефименко, M. M. Богословский, M. Островская). Одни из них объясняли специфику этих форм хозяйственными условиями жизни и изменением в деревне общественных отношений, другие отводили государственному воздействию на формы земельных отношений в деревне роль ускоряющего фактора.

Трудами прежде всего А. А. Кауфмана был введен в научный оборот большой материал, характеризовавший землепользование сибирской деревни. Ha его основе автор доказывал, что общинно-уравнительная форма в принципе представляЛа собой явление позднее, вызванное прежде всего прогрессирующим земельным «утеснением» ®. Труды этих исследователей показали разнообразие форм крестьянского землепользования и способствовали появлению теоретических обобщений.

Одна из попыток такого обобщения принадлежала крупному русскому буржуазному историку и социологу M. M. Ковалевскому.

B своей схоме последовательной сстествениоисторической смены первобытных стадий человеческого общества с коллективными формами собственности M. Ковалевский доказывал, что исходной точкой генезиса сельской общины является родовая община ®. B поисках аргументации положения о развитии права собственности из общинного владения он обращался и к трудам своих современников, русских ученых (А. Я. Ефименко, С. А. Ще- потьев, Г. H. Потанин и др.), занимавшихся исследованием землепользования северорусских крестьян. Опираясь на их наблюдения, M. Ковалевский писал, что история северного крестьянства подтверждает одно из основных положений его схемы, а именно — о самопроизвольном развитии сельской общины в процессе распада семейной общины. Он подчеркивал, что в силу необходимости коллективной расчистки земель крестьяне объединялись в сельские общины и считали всю необработанную землю, относящуюся к их селениям, «общинной», находящейся B их совместном владении, ревниво оберегая права каждого хозяйства на причитающуюся ему долю земли,0. Такое подворно-наследственное владение M. Ковалевский рассматривал как один из этапов развития сельской общины. B дальнейшем, по его мысли, в результате продаж и обменов этих долей, а также новых расчисток равенство в земельном обеспечении утрачивалось; возникало противоречие между владельцами крупных и мелких долей, которое при исчезновении запаса свободной, никем не занятой земли при- прннуждало к единственному выходу — введению уравнительной разверстки.

B результате появилась новая организация землепользования — равенство наделов, которое по мере роста населения удерживалось путем уже периодически повторявшихся переделов пашен и лугов “. Такое самопроизвольное возникновение сельской общины как следствие разложения общины семейной M. Ковалевский усматривал также в южнорусских областях с

XVI— XVII вв.[261] [262] [263] [264] и допускал его существование у центральнорусского крестьянства. Материалы об общинном землепользовании у незакрепощенного русского крестьянства на Севере привлекали внимание M. M. Ковалевского как аргумент в борьбе с западноевропейскими учеными и отечественными сторонниками Б. H. Чичерина, доказывавшими искусственное насаждение сельской общины феодалами при закрепощении крестьян; «...необходимо, по крайней мере, доказать,— писал M. M. Ковалевский,— что только у крепостных существовало полыюнание общинной землей, что никогда, ни в эпоху феодализма, ни до нео подобного порядка не было в свободных общинах» ". B итоге он приходил к существенному выводу, что «сельская община, основанная на периодическом переделе земли, вовсе не является архаической формой землевладения, а представляет собой, нанротив того, форму сравнительно позднего происхождения» “. M. M. Ковалевский полагал, что в эпоху феодализма изменение социального состояния крестьянства не повлияло на его земельное хозяйство и землепользование общин. По его мнению, это объяснялось тем, что государство «сочло нужным требовать от феодального владельца обязательного оставления в руках крестьян определенной части общинного леса и общинных пастбищ» [265] [266] [267] [268] [269] [270] [271]. Подчеркивая социально приниженное положение в феодальную эпоху крестьянства, M. M. Ковалевский тем не менее доказывал, что «феодализм не привел к разложению сельской общины, он только изменил ее характер, и из свободной, какой она была вначале, община сделалась крепостной. Крестьянин сохранил пользование своей землей, он остался общинником, каким он был в предшествующую эпоху; совершенно изменилось только его личное положение, и его общинные права должны были подчиниться требованиям службы и платежей, которые возложил на него его сеньор» ".

M. M. Ковалевский писал: «Несмотря на полное закрепощение крестьян уже при последних Рюриковичах, сохранились периодические переделы и система обмена участками, как и бесплатный выпас скота и пользование общинными лесами и пастбищами» ". Правда, он отмечал «разлагающее влияние крепостного права» на «общественный строй» русского крестьянства", но отнюдь не конкретизировал, в чем оно проявлялось. Окончательное разложение сельской общины (прекращение переделов и переход наделов в частную собственность) M. M. Ковалевский целиком относил к эпохе буржуазных отношений ", но и в этом случае полагал, что хранителем сельской общины могло по-прежпему оказаться государство. Фактически этой идеей M. M. Ковалевский завершал свою книгу «Очерк происхождения и развития семьи и собственности» [272].

Таким образом, по схеме M. M. Ковалевского, передельный механизм общинного землепользования был явлением относительно поздним, сменившим подворно-наследс^венное владение и возникшим до закрепощения крестьян в России, которое не повлияло на уже установившуюся форму землепользования.

Другая попытка проследить в исторической перспективе эволюцию земельных обычно-правовых форм в России была предпринята Ф. Щербиной. Эту эволюцию он попытался связать с особенностями истории культивации земель в разных климатических зонах европейской части страны — Севера, Центра и Юга. Ф. Щербина считал, что формы землепользования и экономические отношения определялись прежде всего принципами обычного права, которые были выработаны народом па основе исторической жизни и опыта, а природа (топография, почвы, климат, флора и фауна) и история страны как факторы внешние, придавали этим отношениям лишь определенные формы[273]. Естественные условия России, по его мнению, составляли ту канву, по которой русский земледе-. лец-общинник выводил «оригинальные узоры», исходя из своего основного, «трудового», начала и принципа «общей солидарности» [274]. B своей эволюционной схеме первую фазу земельного права он видел в повсеместно распространенном обычае свободной заимки.

Этот обычай, по утверждению Ф. Щербины, сам по себе не способствовал образованию частной земельной собственности, ибо был подчинен контролю самобытно развившихся общинных союзов (волостей). Обычай свободной заимки господствовал в экономической жизни Народа вплоть до начала XVII в. Когда право свободного выбора земель приходило в столкновение с общинными интересами, под давлением «трудового» фактора и «общественной солидарности» обычай заимки трансформировался в более сложный акт, и общипа начинала регулировать культивирование пустопорожних земель и их периодические переделы[275] [276] [277]. «Переход от широкой, ничем не стесняемой практики обычая (свободной заимки,— В. А.) к полнейшему подчинению его общинному началу был делом лишь органического развития общинно-земельных отношений, а не следствием произвола или каких-либо регламентаций, лежавших вне сферы народного обычного права» 2‘,— писал Ф. Щербина. B Центральной России, где, по его мнению, до XVI в. продолжала господствовать волостная община, с этого времени начался процесс ее разложения, обусловливавшийся ростом населения и «осложнением государственной жизни»; в результате государственно-фискального и административного влияния на общинную жизнь стали образовываться разнообразные деревенские общинно-земельные формы» ”. «Внешнее», т. e. государственное, влияние Ф. Щербина усматривал лишь в разрушении общин-волостей в центральных областях и идеалистически полагал, что на разных этапах истории русский крестьянин неуклонно руководствовался общинно-земельными правовыми нормами, целиком исходя из потребностей своей жизни.

G ИНЫХ ПОЗИЦИЙ к истории обіцины И НОЗПИКПОВОНИЮ передельной формы как определенной стадии oe развития подошел H. П. Павлов-Сильванский. G большой долей уверенности можно считать, что на его взглядах о стадиальности истории общины и, в частности, о нозднем появлении ее неределыюй формы отразилось влияние А. А. Кауфмана и других исследователей сибирского землепользования второй половины XIX в., доказывавших на примерах «живой истории» сибирской действительности, что общинно-уравнительное землепользование развивалось под влиянием прогрессирующего земельного «утеснеиия» как формы, последовательно возникшей в общем ряду естественной эволюционной смены порядка землепользования[278] [279] [280].

H. П. Павлов-Сильванский в своей схеме феодальной истории России основное внимание уделил процессу насильственного подчинения ранее свободпой общины крупному землевладению (боярщине), захвату феодалами важнейших ее функций; в общине и боярщине он усматривал два основных элемента государственного устройства в средние века. Хорошо известно, что H. П. Павлов- Сильванский историю России расчленял на три последовательно сменявшихся этапа — до XII в. господство общины, с XIII до середины XVI в.— господство боярщины, с XVI до начала XIX в,— сословное государство. B рамках этой схемы H. П. Павлов-Сильванский прослеживал обычно-правовые основы крестьянского землевладения. Следуя за исследователями сибирской общины, он видел в вольном захвате первоначальную форму землепользования, которая под давлением усиливавшейся территориальной власти общины сменялась захватом ограниченным или вовсе уничтожалась, а земледелец терял право свободного земельного распоряжения ”. H. II. Павлов-Сильванский безоговорочно настаивал на том, что земля, освоенная по праву захвата, являлась источником полной собственности. Появление крестьянской земельной собственности как результата захвата H. П. Павлов- Сильванский относил еще к временам Киевской Руси2в. При сгущении населения община устанавливала ограничения в захвате земель. Свободные земли могли быть заняты только с разрешения волостной общины[281]. По мере усиления личных связей домохозяев, а вместе с тем и территориальной власти общин «земли связывались в одно целое, в территорию союза-общины. Кроме земель, освоенных отдельными хозяевами, в территорию эту включалось и много незанятых земель... Эта высшая территориальная власть союза, общины или мира, лежащая над правом частной

собственности, с тсчспнем времени nce усиливается. Сначала она ничем не стесняет частных собственников в их паслсдственных нравах па земли и в нх новых заимках no праву вольпого захвата. Затем, во имя общего блага coioaa, опа ограничивает это право захвата, усиливаясь в отношении незанятых земель, а на следующей ступени налагает некоторое ограничение и на занятые земли, посягая на право собственности. Из этих ограничений сначала захвата, затем собственности и вырастает высшее ограничение собственности, проявляющееся в общем переделе зомель»,— формулировал свое понимание эволюции землевладения и землепользования H. П. Павлов-Сильванский 3°.

Таким образом, главной причиной происхождения общинноуравнительного землевладения оставалось земельное «утеснение» и, как его следствие, правотворчество общины. При этом прямой связи между изменением порядка землепользования и наступлением на общину боярщины он не усматривал, хотя констатировал, что «средневековые крупные земледельцы, подчиняя своей власти общины, прежде всего накладывали свою тяжелую руку на общинные угодья, леса, поля и другие земли» [282] [283]. Несмотря на это, как подчеркивал И. П. Павлов-Сильванский, обычное право в эпоху «средних веков» господствовало, и внутри вотчин мирское самоуправление неизменно сохранялось, как бы ни были придавлены частновладельческие общины господской рукой. Только в период «сословной монархии», по его представлению, «правотворческая сила власти» становилась определяющей силой[284].

По логике предложендой H. П. Павловым-Сильванским схемы, общий передел земель как этап «высшего ограничения собственности» должен был проявиться в период «господства» общины, т. e. до XII в. Однако данными о таких переделах H. П. Павлов- Сильванский не располагал; не известны они исторической науке до сих пор. Он сам признавал, что в Московском княжестве переделы лишь изредко появлялись в XIV в., но «отодвигать их возникновение дальше, к XIII веку, уже очень трудно, если принять во внимание решающие условия колонизации»[285] и земельное «утеснение» как необходимые условия возникновения переделов. Поэтому тезис о высшем развитии общинного начала до XII в. йротиворечил конкретному материалу, свидетельствовавшему о действенности обычного права, которое в свою очередь даже в период «сословного государства» проявляло себя в практике крестьянского землепользования. Если при общей формулировке своей схемы H. П. Павлов-Сильванский исходил из представления о земельном «утеснении» как основной причины переделов, то, рассматривая конкретный материал XVII и последующих веков, он по-разному объяснял их возникновение, отдавая дань «сильному воздействию правительства» на государственных землях на Севере и в Сибирн и «вотчинного права» на землях владельческих[286] [287] [288]. При этом, по мнению П. П. Павлова-Сильванского, прослеживалась тесная связь земельного уравнения с уравнением податным, в котором «главное значение для крестьян имеет пе уравнение выгод пользования землей, а уравнение податного бремени» ”. Ha передельном этапе H. П. Павлов-Сильванский завершал рассмотрепие обычно-правового крестьянского земельного распорядка и не считал нужным вдаваться в подробности крестьянского передельного землепользования в креностной вотчине.

Автор другой обобщающей схемы развития общинного землепользования — К. P. Качоровский в отличие от H. П. Павлова- Сильванского стремился доказать, что захват земли таил в себе «корень коллективного владения» зв, а победа личного или общинного начала по мере сгущения населения зависела от деятельности государства. B России, по мнению К. P. Качоровского, государство передало в той или иной степени свое право земельной собственности общинам, которые начали усиливаться и вытеснять личное начало[289]. К. P. Качоровский полагал, что образование общины определялось сокращением земельного фонда у крестьянства. При многоземелье наблюдалось дообщинное захватное землевладение, по мере роста населения и сокращения земельных площадей развивалось общинное право[290]* и наступало регулирование земельных захватов. Община начинала распоряжаться выморочными участками, укоренялся общинный отвод земли с правом пользования, но не владения, а с наступлением земельной тесноты он из постоянного превращался во временный, при систематическом перераспределении земли[291]. Этот процесс К. P. Качоровский трактовал как закономернувд трансформацию земельного владения, происходившую под влиянием одних лишь естественно-экономических условий (возрастание населения, сокращение размеров землевладения), почти вне зависимости от социально-законодательного и административного воздействия[292]. «Итак, сгущение населения необходимо и оно уже достаточно, чтобы крестьянское землевладение из неограниченного семейнозахватного трансформировалось через ограниченно-захватное и общинно-отводное в общинно-передельное»,— писал он[293]. Эта трансформация, в процессе которой в борьбе много- и малоземельных крестьян одерживала победу основная их масса, рассматривавшая землю как общее достояние и в своем миропонимании руководствовавшаяся принципом права на труд[294], «представляет чистую или почти чистую внутриобщинную онолюцию обычного крестьянского нрава» 4:|. Дальнейшее развитие общинного самосознания крестьянства К. P. Качоровский подчинял влиянию государственного и социального фактора. «Установлением государственной собственности па все земли и началом междуволостного межевания оно (государство.— fi. А.) как бы ue дало расти побегам личной земельной собственности и тем облегчило и ускорило разрастание общинного права» “,— писал он. Разрабатывая свою схему, К. P. Качоровский пытался уловить своеобразие земельной трансформации у разных групп крестьянства. У государственного крестьянства, по его мнению, установившееся общинное передельное уравнение растворялось затем в ревизской разверстке; он даже допускал у них искусственное, государственное насаждение общины ревизиями “. He менее противоречиво К. P. Качоровский трактовал обычно-правовые нормы землепользования у крепостных крестьян. Общину у них он считал искусственной формой, при которой крестьяне «вовсе не знали, строго говоря, никаких мало-мальских самостоятельных общих уравнительных переделов» 4в, все земельные распределения осуществлялись по воле помещика, и ни один росток обычного крестьянского права пробиться не мог[295] [296] [297] [298] [299] [300] [301]. B крепостной деревне царствовало представление о «ревизской душе», и «ревизское право» препятствовало установлению уравнительно-передельной системы, а крепостное состояние отвращало крестьян от общинного землепользования 4*.

К. P. Качоровский видел в русской крестьянской земельной общине самые разпообразные, причем несоизмеримые формы и трансформации, «для которых не может быть одной общей формулы закона причинности как для прошлого и настоящего, так и для будущего» “. Закономерность трансформации земельных форм и их существования была в конце концов К. P. Качоровским подчинена «политическим условиям». Йменно они, по его мнению, с одной стороны, допускали существование у государственных и удельных крестьян, у казачества и в «ипородческой» среде крестьянской общины с развитым обычным правом, а с другой — придавали землевладению помещичьих крестьян в большей степени государствеппо-юридический, а не обычно-правовой статус[302]. Тѳм самым крепостному крестьянству вне какой-либо связи с его историческими судьбами вообще отказывалось в обычно-правовых нормах, регулировавших внутреннюю жизнь деревни. Поэтому «удить о принципах землепользования в крепостной позднефеодальной русской деревне по объемистому труду К. P. Качоров- ского затрудпительно. Можно лишь догадываться о том, что в ней существовал подворный принцип, коль скоро, по утверждению автора, крестьяне после их освобождения от крепостной зависимости в 1861 г. следовали именно ему в своем впутридеревенском землеустройстве м. B результате основная идея К. P. Качоровского о естественности возникповения земельно-коллективистической психологии крестьянства не распространялась на его крепостную массу, а сложение у него общинно-передельного землепользования относилось им уже к пореформенному времени [303] [304] [305] [306].

Наконец, еще один сторонник позднего возникновения земельно-передельного механизма H. Огановский концентрировал внимание именно на крепостной русской деревне. Основная его идея заключалась в том, чтобы представить нивелировку земельного распределения в деревне как нормальный тип аграрной эволюции53. Этот, по его мнению, определявший эволюцию процесс он пытался доказать анализом форм крестьянского землепользования в среде преимущественно крепостного крестьянства, привлекая для сравнения северную деревню и поселения южнорусских однодворцев в «московскую эпоху» (ХУІ—ХѴІІ вв.) и в «крепостной России» (ХѴІІІ — первой половины XIX в.). Схема H. Оганов- ского сводилась к следующему. B «московскую эпоху» развитие крепостного права он не без основания считал основным фактом В'истории центральнорусского крестьянства, следствием чего был распад волостных общин на сельские, границы которых определялись размерами поместий. По аналогии с северорусской деревней он считал, что в волостных общинах Центральной России господствовала захватная форма землепользования. По мере распада волостных общин на сельские в последних упрочивалось индивидуальное подворное землепользование. Сельские общины даже в условиях крепостного права по своему усмотрению устанавливали земельные распорядки. По мере развития «прожиточных» крестьян основная масса крестьянства начинала стремиться к ограничению их землевладения и добиваться установления уравнительных переделов. B результате совершалась трансформация общины из захватной, т. e. существовавшей на подворном праве, в уравнительную. По мнению H. Огановского, для такого перехода были необходимы два условия: 1) развитие паровой зерновой системы полеводства с трехпольным севооборотом как результат «сгущения» населения и ограничения земельных ресурсов; 2) укрупнение поселений, в которых могла возникнуть потребность в равномерном распределении земли. Такая организация передельного механизма по паям, дворам, тяглам, «по силе» возникала уже в XVI в.5‘ B ХѴІІІ — первой половине XIX в.

в результате недостатка угодий среди крестьян всех категорий Центральной России земельная нивелировка усиливалась u вошю- щалась u общинно-иеределыюм механизме с более или мепее уравнительным землепользованием ”. fIo мнению H. Огановского, передельная община явилась продуктом «самостоятельного стремления крестьян к более уравнительному распределению земли, стремления, проявившегося под влиянием усилившейся земельной тесноты и истощения почв» 46; и помещики, и правительство старались не вмепшваться в поземельные дела крестьян (например, ревизиями), которые регулировали их по обычному праву, исходя из принципа трудовой нотягольной разверстки ”.

Таким образом, эволюция обычного крестьянского земельного права, по схеме H. Огановского, протекала от ограничения неурегулированного захвата, смененного разверсткой по дворам (по их «силе»), до тягловой разверстки, получившей распространение в XVII — первой половине XVIII в. Последующий, по мысли И. Огановского, этап земельно-общинной трансформации — землепользование по потребительскому типу намечался в течение ХѴІІІ — начале XIX в. лишь у оброчных и государственных крестьян; в барщинной же деревне помещики «задавили свободное творчество» общины[307] [308] [309] [310]; коренные переделы, зависевшие от воли помещиков, были редки, с усилением малоземелья они вовсе прекращались, а тягло в свою очередь превращалось в «недвижимый участок».

Таким образом, в конце концов H. Огановский трансформацию обычно-правовых основ землепользования у разных групп крестьянства ставил в зависимость от форм феодальной зависимости крестьян.

B более ограниченных хронологических рамках рассматривал различные формы общинного землепользования в XVIII в. В. И. Семевский. Ha большом фактическом материале В. И. Ce- мевский попытался проследить судьбы этих форм в разных областях страны. Следуя своим народническим воззрениям, он явно отдавал предпочтение общинному землевладению с переделами, которое, по его мнению, было наиболее желательно для крестьянства в его хозяйственной жизни[311]. Будучи последовательным сторонником естественного происхождения общины, В. И. Семевский считал, что ее эволюционное развитие происходило именно в сторону передельной формы. Так, на Севере, где у черносошных крестьян община существовала в XV-XVI вв. без переделов, в дальнейшем свободное обращение земли вело к имущественному неравенству, и основная масса крестьянства в борьбе с богатыми элементами сама стала искать в XVlII в. у правительства за.конодательного утверждения одинакового обеспечоиня зомлей. B результате вплоть до нерпой половины XlX в. там происходил переход к передельной форме как нутом самодеятельности самих общин, так и под давлением правительства*". Ilo утверждению В. И. Семевского, во второй половине ХѴІІІ — нервой половине XIX в. правительственная деятельность оказывала «полезное влияние на распространение общинного землевладения с переделами земли от центра России к ее окраинам... дело правительства состояло в том, что оно подмечало созревающую народную необходимость и, по крайней мере относительно черносошных крестьян, содействовало ее удовлетворению (хотя и впадало иногда при этом в ошибки), помогая таким образом распространению центрального типа общины к окраинам России. Ho оно таким образом толькр ускоряло процесс, который и без того завершился бы переходом к новому типу общины или даже к новой форме землевладения» ®‘.

Таким образом, переход к передельной форме землепользования у северорусского крестьянства представлялся В. И. Семев- скому явлением естественным, ускорявшимся внутридеревеискими социальными процессами и поддерживаемым правительством, которое смотрело на эту форму «как на главное условие уравнительного и спокойного пользования землей членами крестьянской общины» ®\

Процесс установления передельного землевладения в Центральной России В. И. Семевский не рассматривал. Он лишь констатировал давнее существование этой формы, ее очевидное преобладание в середине XVIII в. у различных групп крестьян (помещичьих, государственных, дворцовых и экономических) и их? приверженность к ней63. Вскользь В. И. Семевский отмечал, что помещики при всем своем самовластии весьма редко уничтожали передельное землевладение; только в барщинных имениях они «имели значительное влияние на общинное пользование землей» и даже вводили подворное владение®4.

Иной акцент характеру крестьянского землевладения в России в XVIII в. придавал А. Васильчиков. Доказывая «исконность» и национальную специфичность мирской организации в среде русского народа, А. Васильчиков даже в период, по его же периодизации, «полной неволи» крестьянства (XVIII в.— 1861 г.) усматривал только в «подмосковном крае» строгий контроль помещиков над общинами. Вне этого края землевладение частновладельческих крестьян было «неограниченным и самовольным»®5. Мирской [312] [313] [314] [315] [316] [317] быт, по его мнению, фактически основывался на праве ноземель- ной собственности*". «Наш русский мир имеет в виду не общее владение и пользование, а, напротив, общее нраво па надел каждого домохозяина отдельным участком земли»"7,— нисал A. Ba- сильчиков. Поэтому переделы миром избегались или производились крайне редко, от ревизии до ревизии в целях уравнения тягла, а если наблюдалось их частое бытование, то это было «неотвратимым последствием помещичьей эксплуатации», как результат наложения тягла на каждого возможного работника **.

Как ни парадоксально, но по существу в трактовке вопроса о происхождении передельной формы землепользования ближе к сторонникам ее искусственного, нежели естественно-эволюционного происхождения стояла А. Я. Ефименко. Она полагала, что перед деревней, в которой разлагались родовые начала, было два пути: утверждение подворного владения или передельного порядка, который мог наступить в случае «отобрания у деревенских совладельцев их вековых и, конечно, высоко ценимых ими прав полной, хотя и условно понимаемой собственности па деревенскую землю». Последний вариант, осуществившийся в конце концов на Севере и в Центре России, был возможен, когда «верховный собственник земли — государство — непосредственно ли, как это имело место на Севере, или посредством помещичьей власти, как в Средней России, предъявит свои права на землю и, так сказать, конфискует в свою пользу исторически сложившиеся и фактически признаваемые им до сих пор права крестьян» "9. Близко к этой точке зрения стояла M. Островская. Она писала, что происхождение общинного землевладения на Севере лишь косвенно связано с дозяйственными организациями населения; параллельно с разложением складничества «шла выработка понятий о нормах земельных наделов для государевых жильцов»70; таким образом первостепенное значение в данном процессе M. Островской придавалось тяглу.

Еще более прямолинейно о роли правительства высказался В. И. Сергеевич. Он считал, что подушная подать, введенная при Петре I, «коренным образом» изменила порядки крестьянского землепользования в северорусской деревне. По его мнению, после введения этой подати крестьяне, до того владевшие землей на личном, ио не общинном праве, сами пришли к мысли о равен- ственном разделе земли, так как проявилось «вопиющее неравенство податной тягости»; против этого возражали только обеспеченные крестьяне, но правительство пошло навстречу основной массе крестьянства — межевой инструкцией 1754 г. отменило право личного распоряжения землей и ее наследование, а к 1781 г.

санкционировало инсденнс неродолов, что привело к образованию общинного землевладения[318] [319].

Столь различная трактовка нричин, определявших формы крестьянского землевладения, объяснялась крайне противоречивым подходом в русской буржуазной исторической пауке к происхождению и существу сельской общины,г. Буржуазная и мелкобуржуазная историческая мысль в России не дошла до понимания сельской общины как явления, подверженного на протяжении всей своей истории изменениям под влиянием социальпо-экопоми- ческих процессов, протекавших в обществе. Общим, органическим для всей буржуазной исторической мысли пороком было прежде всего непонимание процесса происхождения частной собственности и игнорирование социального фактора при анализе причин смены форм сельского землепользования. Трансформация этих форм объяснялась прежде всего демографическим «сгущением» и вытекавшим из него «земельным утеснением» либо правительственно-административным давлением. Тем не менее сами попытки проследить и объяснить изменения земельных деревенских распорядков представляют существенную значимость для исследования прежде всего типологии сельской общины на разных этапах ее истории, а также обычно-правовых норм, обусловливавших стойкость существования тех или иных внутриобщинных поземельных отношений среди крестьян и тем самым влиявших на аграрную историю страны. C историографической точки зрения эти попытки были безусловным шагом вперед в преодолении славянофильских воззрений о неизменности на протяжении веков существа сельской рбщины как нравственного союза, характерного для русского народа. Для большинства исследователей было типично стремление установить определенную этапность в развитии форм землепользования, причем представители эволюционного направления исходили из мысли об однолипейности этого развития. Анализируя источники, они улавливали повсеместное бытование в крестьянской среде до XVI в. подворного владения. Разумеется, вопрос о подворном владении имеет принципиальное значение, коль скоро сго бытование характеризует степень и возможность распорядительности землей дворохозяином, а отсюда и этап развития сельской общины и ее дуализма. Однако относительно правовых норм, определявших земельное подворное держание крестьянина, взгляды расходились, что, конечно, объяснялось разным пониманием не столько истории общины, сколько более общей проблемы — истории собственности. H. П. Павлов-Сильван- екиіі допускал наличие крестьянской собственности на землю, которая подавлялась общиной, H. Огановский — наличие подвор- ного прана, lАлександров В. А. Сельская община..., гл. ІІІ—ІѴ (с. 139 — табл. 1 и др.).

угодьями, структуру такого же хозяйства низовых, сельских общин (деревенских, а также внутридеревенских групповых единиц) и, наконец, землепользование первичной сельской хозяйственной единицы — отдельного крестьянского двора. Возникают вопросы о земельном «владельческом праве» как деревни, так и двора, о степени устойчивости в использовании отдельным двором определенных участков земли, о существе «владения» деревни и двора ш. Ответить на эти вопросы — значит существенно продвинуться в понимании принципов землепользования, уловить путь, по которому шло его развитие в среднерусской деревне в XVII — первой половине XIX в. в условиях крепостной действительности, и, главное, раскрыть механизм «уравнительной передельной» системы, бытующей в литературе уже более столетия, по систематически не раскрытой применительно к рассматриваемой позднефеодальной эпохе (ХѴІІІ — началоХІХ в.).Разрешить эту задачу представляется возможным путем выявления и анализа обычно-правовых норм, определявших внутри общины (деревни) использование отдельных видов угодий, прежде всего пашен, пустошей, сенокосов, усадебных участков. B советской исторической пауке общинное землепользование крепостного крестьянства в эпоху позднего феодализма в данном ракурсе не рассматривалось. Складывается даже впечатление, что передельная система неправомочно понималась как сложившееся и не подвергавшееся изменениям явление.

B настоящем издании предпринимается именно такая попытка исследования на основе обычного права, регулировавшего крестьянское землепользование и тем обеспечивавшего за крестьянской семьей (малой или не очень сложного состава неразделенной) возможность вести хозяйство и нести тягло. Так как правоустановления, сконцентрированные в обычном праве, не являлись фикцией, а отражали мировоззрение крестьянской массы, то их роль не следует ни умалять, имея в виду крепостническую действительность, ни сводить к формально-юридическому анализу.

B этой же связи возникает возможность поставить вопрос о двухлинейном развитии сельской общины и ее землепользовании, начавшемся в ХѴІ—ХѴІІ вв., как в черносошной (позднее — в государственной) деревне, так и в крепостной. Остается также открытым вопрос о разнице обычно-правовых норм в сфере земельной и семейно-имущественной, определявших внутреннюю жизнь государственной и крепостной деревни. Если такой разни- ды усмотреть нельзя, то можно говорить в принципе о едином для всего русского крестьянства процессе развития его обычного права с региональными, конечно, особенностями, или, во всяком случае, о степени нормативной общности в отдельных регионах страны.

,в7 Барг M. А. Рец. на кн.: Александров В. А. Сельская община в России (ХѴІІ — начало XIX в.).— История СССР, 1976, № 5, с. 202, 203.

<< | >>
Источник: В. А. АЛЕКСАНДРОВ. ОБЫЧНОЕ ПРАВО КРЕПОСТНОЙ ДЕРЕВНИ РОССИИ XVIII - начало ХІХв. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА - 1984. 1984

Еще по теме § 1. Крестьянское землепользование:

  1. § 3. Правовой режим земель крестьянских (фермерских) хозяйств
  2. 3.2 Общая совместная собственность крестьянского (фермерского) хозяйства
  3. 1. Крестьянская реформа 1861 г.
  4. Проекты индивидуализации землевладения и землепользования сельских обывателей (1858—1860 гг.)
  5. ГЛАВА ВТОРАЯ ТИПОЛОГИЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ СЕМЬИ
  6. § 1. Крестьянское землепользование
  7. § 2. Земельное обычное право сложной и деревенской общинной организации в крепостной деревне
  8. § 3. Земельное обычное право крестьянского двора в крепостной общине
  9. Обычное право в крестьянском землепользовании
  10. 19 февраля 1861 г. Крестьянская реформа. Отмена крепостного права.
  11. Крестьянская реформа 1861 г. Общественный строй
  12. 1. Природоресурсовое право и отношения землепользования.
  13. § 4. Русские земли в составе Великого княжества Литовского, их право.
  14. Лекция 15.28. БССР накануне Второй мировой войны
  15. ТИПОЛОГИЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ СЕМЬИ
  16. § 1. Крестьянское землепользование
  17. § 2. Земельное обычное право сложной и деревенской общинной организации в крепостной деревне
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -