Комиссия Советского Госконтроля и учреждение Прокуратуры СССР

28 февраля 1934 г. опросом членов Политбюро ЦК ВКП (б) было принято и утверждено СНК положение «О Комиссии Советского Контроля». Комиссия учреждалась при Совете Народных Комиссаров для систематической, конкретной и оперативной проверки «фактического исполнения важнейших решений правительства всеми звеньями советского и хозяйственного аппарата сверху донизу».

Состав КСК намечался Съездом ВКП (б) и утверждался ЦИК и СНК. Руководителем КСК являлся один из заместителей Председателя СНК. Пленум КСК по правилам собирался не реже, чем один раз в три месяца. Для руководства всей текущей контрольной работой, в период между заседаниями пленумов, из членов комиссии избирался исполнительный орган - Бюро. Численность бюро не превышала 11 членов. Члены КСК имели право присутствовать на заседаниях всех высших государственных учреждений.

Для выполнения возложенных задач члены КСК проверяли все центральные и местные учреждения «под углом зрения контроля», «давали обязательные указания соответствующим органам в случае явного нарушения решений правительства», контролировали прием и сдачу дел при смене руководителей, ставили в известность СНК о случаях нарушения дисциплины.

В каждой союзной и автономной республике КСК имела своего представителя, ответственного только перед комиссией или

правительством. Кроме этого, назначались постоянные уполномоченные на места по таким отраслям, как транспорт, черная металлургия, оборонные сферы промышленности. В краях и областях уполномоченные комиссии подчинялись своим начальникам по республикам. При необходимости КСК могла рассчитывать на помощь всех государственных, партийных и общественных учреждений за исключением, пожалуй, армии и органов правопорядка.

Центральный аппарат Комиссии Советского Контроля был разделен на 23 группы. По две группы приходилось на земледелие, зерновые организации и скотоводство; четыре группы контролировали машиностроение, электротехнику, топливную промышленность и черную металлургию; по одной группе приходилось на цветную металлургию, химическую, лесобумажную, легкую промышленности и торговлю. Остальные группы КСК распределялись в следующем порядке: четыре группы курировали дорогу, транспорт и связь; военных, внешнюю торговлю и финансовые учреждения проверяли отдельные группы. Точно так же обстояло с проверкой административных учреждений, сфер жилищно-коммунального хозяйства и здравоохранения. Отдельная группа КСК занималась жалобами и именовалась просто бюро жалоб^01*ѵ11. Бюро жалоб занимало в этом списке предпоследнее 22 место и по объему работы вряд ли чем- то уступало всем своим предшествующим группам. Но именно сюда стекались письма граждан, содержащие описание наиболее злостных правонарушений.

25 февраля Политбюро рассмотрело и утвердило положение «О комиссии Партийного Контроля при ЦК ВКП (б)». Цели и задачи этого контрольного органа власти были определены несколько уже, чем у КСК. Основное отличие между ними заключалось в том, что КПК имела право проводить проверку на предмет выявления нарушений партийной этики.

Бюро КПК оставляло за собой право на местах при областных уполномоченных, по мере необходимости, создавать на время группы и бригады для выполнения отдельных заданий. Основной функцией КПК было наблюдение за исполнением решений Съездов ВКП (б)^01*ѵ111.

Положение о Партконтроле Политбюро приняло на три дня раньше, чем положение о Комиссии советского контроля, что

подтверждает взаимосвязь обеих организаций. Вместе с этим на смену жалобы - основного метода контроля и надзора в 1920-х гг. приходит систематическая проверка всех советских предприятий и учреждений. Это в свою очередь изменяет отношение к жалобе в советском обществе. Из инструмента давления и достижения своих целей, которым жалоба выступала в России на протяжении полувека с 1880 по 1930 гг., она становится последней надеждой у безвинно пострадавших, криком о помощи^С1Х1Х!

Ситуация, складывавшаяся вокруг деятельности Комитета Советского Контроля в 1934 - 1935 гг., объяснима только с позиции слабости прокурорского надзора на территории всего Советского Союза. Правительство обратило внимание на подобное стечение обстоятельств еще летом 1933 г., когда начало реорганизовывать работу советской прокуратуры. 20 июня 1933 г. Политбюро постановило учредить Прокуратуру Союза ССР^С1ХХ.

Это было сделано в виду насущной необходимости и в целях укрепления социалистической законности и должной охраны общественной собственности по Союзу ССР от покушений со стороны противообщественных элементов. В пункты, конкретизирующие обстоятельства будущей работы союзной прокуратуры, были включены две любопытные строчки, которые, пожалуй, больше всего волновали правоохранительные органы.

В обстановке репрессивного законодательства и точно такой же внутренней политики строчка о надзоре за ОГПУ означала очень многое для общественного мнения страны. Многие люди не без оснований возлагали надежду на прокуратуру, когда сталкивались с беспределом в стенах ОГПУ. Писатель Ю.О. Домбровский в своем романе «Факультет ненужных вещей» так передал эпизод с надзором прокуратуры за следственным делом арестованного. Речь шла о тупике, в который зашло следствие с подследственным Зыбиным. Нарком Нейман, характеризуя Зыбина прокурору, произносит фразу, доказывающую бессмысленность всего карательного правосудия в 1930-х гг. «. с теми данными, что мы имеем, я бы Зыбина никогда не стал брать. Я бы ждал. Это фигура с горизонтами, за ним многое что ходит. Пускать его по десятке, да еще через ОСО (Особое совещание - В.Т.), - это просто преступление. Я так работать не привык. И вот видите, приходится. Да,

да, оперотдел подвел............. Конечно, - сказал Нейман, обращаясь к

прокурору, - если бы мне разрешили санкции... Но вы ведь не разрешите?». Прокурора от этих слов всего передернуло и он быстро, скороговоркой ответил: «Я? Нет! Я просто не имею права на это. Вы же знаете директиву! Просите свое начальство, оно может.» Нейман не заставил себя долго ждать с ответом. «Как исключение! В оправданных случаях! В соответствующих обстоятельствах! К бешеным агентам буржуазии! К смертельным врагам! - После каждого восклицания он вскидывал ладонь. - А Зыбин проходит как болтун, а не как бешеный пес» ^с1хх11. Все это выслушав прокурор предложил провести ночной допрос с двумя практикантами поздоровее. Но ни нарком, ни прокурор не были уверены, что подследственный не напишет жалобы, не устроит голодовки и п.р.

КРАКИЕ ИТОГИ Учреждая общесоюзную прокуратуру, правительство стремилось не только укрепить начатую А.Я. Вышинским реформу по перестройке революционного законодательства, но и попытаться легализовать действия ОГПУ в общественном мнении страны. Все в том же романе «Факультет ненужных вещей» Ю.О. Домбровский пишет, что накануне 1934 г. народная молва сравнивала ОГПУ с опричниной Ивана Грозного. Вместо ОГПУ образовали общесоюзное НКВД, а при нем было организовано Особое совещание. Особому совещанию предоставлялась возможность применять в административном порядке высылку, ссылку, заключение в ИТЛ на срок до пяти лет. Это был рабочий орган Наркомата Внутренних Дел, заседавший в Москве. Его деятельность старались без нужды не афишировать. Для всех остальных, не вникавших в детали закулисной игры, существовал Уголовный Кодекс. Он гарантировал оглашение приговора в зале суда по данным предварительного следствия. С 1933 г. стали практиковаться так называемые санкции на применение пыток и расстрелов в исключительных случаях. По всей видимости, такие санкции могли быть инициированы либо И.В. Сталиным, либо его ближайшим окружением. Так, например, в апреле 1933 г. за подписью И.В. Сталина вышло постановление Политбюро о праве рассмотрения дел по повстанчеству и контрреволюции в Ленинградской области. Тройке в составе Кирова, Медведя и Кадацкого разрешено применять высшую меру наказания⁰¹™". В мае того же года всем тройкам ОГПУ было запрещено выносить подобные приговоры. Исключение касалось только Дальневосточного края^0Іххіѵ. Чем руководствовались члены ЦК, когда подобным образом варьировали применение столь жестоких правил работы Особого совещания и троек, сейчас очень трудно сказать. Скорее всего эти нормы спускались сверху на

руководство тех районов и областей, которые вызывали особую настороженность в Москве.

Санкция на арест, как одна из форм политики государственного контроля Прокуратуру РСФСР, буквально «завалил шквал» (выражение А.Я. Вышинского - В.Т.) писем высланных людей жаловавшихся на то, что их по месту выселки не принимают на работу. Такую информацию А.Я. Вышинский регулярно сообщал И.В. Сталину и В.М. Молотову, а те отсылали ее, практически не разбирая, Микояну, Чубарю, Орджоникидзе, Андрееву и Кагановичу. Так, с конца февраля по конец марта 1935 г. было подано 2 237 жалоб на неправильные действия НКВД, связанные с высылкой. Как правило, жалобы разбирались в течение трех месяцев. Без внимания оставалось более 86% всех заявлений. И только 13 - 14% подавших жалобы на действия НКВД могли рассчитывать на благополучный исход дела в свою пользу. 1 июня Политбюро все-таки было вынуждено несколько приостановить темп использования внесудебных санкций и ОСО. Наркомату

внутренних дел совместно с Прокуратурой СССР было поручено найти всем высланным в административном порядке работу по специальности^01**ѵ. Судя по совершенно секретной информации, механизм высылки НКВД и Прокуратура регулировали без малого два года. В итоге Совнарком принял решение высылать людей в не промышленные области РСФСР, там, где для большинство высланных не могли найти себе занятие по роду прежней деятельности.

17 июня 1935 г. во избежание вакханалии с арестами, производимыми НКВД, правительство и ЦИК отменило все инструкции и санкции, имевшие отношение к арестам. Отныне НКВД предписывалось по всем, без исключения, делам производить аресты с согласия соответствующего прокурора. При этом ЦИК декларировал пять вариантов арестов: 1) на месте, о чем необходимо было

немедленно сообщать прокурору; 2) арест членов ЦИК СССР и ЦИКов союзных республик разрешался по представлению Председателя ЦИК СССР; 3) арест руководителей производился по согласию с

соответствующими наркоматами; 4) арест членов партии разрешала Комиссия Партийного Контроля; 5) арест военных санкционировал нарком обороны^01**ѵ1. Постановление, которое было принято благодаря А.Я. Вышинскому, никоим образом не влияло на сдерживания маховика репрессий. Для Кремля и союзного НКВД этого постановления как бы не должно было быть. Оно принималось с целью упорядочить репрессии на местах, подчинить их более четкому контролю из центра. Как и когда необходимо увеличивать репрессии, оставалось

прерогативой Кремля. Например, в октябре за подписью секретаря ЦК Кагановича вышло постановление рассматривать троцкистов и зиновьевцев как шпионов, диверсантов и разведчиков, к которым разрешалось применять любые меры воздействия^СІХХѴ11. Через полгода в печати начали появляться некрологи на различных партийных и военных деятелей, имена которых ранее исчезли с газетных полос. О некоторых лицах писалось как о самоубийцах. Можно предположить, что число самоубийств приходилось на следственные тюрьмы НКВД, в которых люди не выдерживали жестоких допросов.

Делегитимность правосознания советских граждан в годы Великой Отечественной войны

В годы Великой Отечественной войны считалось не правильно и даже не прилично жаловаться. Однако, от этого правосознание, как основной элемент общественно-политической жизни не исчез, а наоборот еще более выпукло проявил себя, в качестве делегитимности общественных настроений. В этой связи привычные формы работы госконтроля перестали юридической жизни прокуратура и НКВД.

быть актуальны и на авансцену внутри СССР вышли политические организации,

общественных настроений»

понятие

«делегитимности позволяющее определить источники и методы исследования социально­экономических явлений, выявляющих негативные оценки общественности по отношению к внутренней политике государства. В годы войны делегитимность проявила себя в таких формах общественно-политической жизни, как «политическая сказка», «военный анекдот», десакрализация власти.

С понятием «делегитимности общественных настроений» в истории Советского Союза первой половины ХХ в. Теснейшим образом связана такая дефиниция, как «политическая сказка». Впервые факт фиксации этого явления и краткий набор вариантов составляющих основу этой дефиниции был дан в еженедельных отчетах ОГПУ в 1920-х гг., составлявшихся для Политбюро и, в настоящее время, хранящихся в фондах РГАСПИ. Под «политической сказкой» подразумевается наличие вымышленных фактов о вполне реальных событиях или конкретных исторических персонах. Самым интересным в данном понятии, является изучение мотивов для появления в общественном мнении такой выдумки. Мотивы «политической сказки» могут быть поняты только в системе сюжетов, составляющих настроечный характер конкретных исторических событий: отражения факта на оборот, раскрытие социальных взаимоотношений представлениями лексикона «слухов и сплетен», интерпретация события через какой-то обряд.

Обязательным атрибутом «политической сказки» - является благополучный, с точки зрения желаний народных масс, исход дела. Это противоречило реальным представлениям о жизни, поэтому в общественном мнении возобладало такое явление, как анекдот.

Дефиниция «военного анекдота» связанного с делегитимностью облика власти, определяется следующими обстоятельствами: возвеличивание, если, не обожествление военных, на фоне высмеивания и ругательства гражданских лиц из числа номенклатурных партийных руководителей. Такой анекдот всегда заканчивался вопросом о том, какую роль в победе над врагом сыграли «крючкотворцы» от номенклатуры.

Среди авторов, чьи работы произвели переворот в историческом мышлении необходимо отметить статью акад. Г.Л. Смирнова «Время трудных вопросов»^01**ѵ111и статью А. Мещерякова «В защиту мещанства»^01**1*. В этих работах обосновывалось возникновение сталинизма и сопровождавших его репрессий. В данных работах репрессии рассматривались двояко, как принуждение общества со стороны власти и, как незрелость общественного мнения, допустившего построения в стране репрессивной вертикали власти.

Десятью годами позже, были высказаны мысли аналогичные данному заключению в статье И.В. Павловой «Механизмы политической власти в СССР в 20-30-е годы»^01***. Статья в завуалированной форме давала понять, что наличие критических замечаний в адрес советской государственности, которые имели место в общественных настроениях были вызваны беспечностью бюрократической верхушки к реальным фактам искривления советского законодательства и неверием масс в возможность исправить эти несовершенства путем гласного их обсуждения. Такая формулировка являлась точным определением для «делегитимности общественных настроений» в советском обществе.

В новейшей отечественной историографии имеют место аналитические обобщения, позволяющие делать умозаключения и предположения об общей специфике протестных и оппозиционных настроений советских граждан, но нет детальных объяснений того, как происходило формирование подобных феноменов. По большей части предпосылками формирования протестных и оппозиционных настроений, являются: 1) озлобленность; 2) противопоставление своего внутреннего «я» всему тому, что ассоциируется с внешним негативом - государством, властью, законом; 3) недоверие представителям власти; 4) осознание бессилия что-либо изменить в системе взаимоотношений между гражданином и государством. В итоге, нецензурная

характеристика действий представителей власти и изобличение конкретных советских руководителей в несоблюдении закона, оставался единственным доступным способом высказать свой протест.

В этой связи тема делегитимного облика актуальна, особенно в человек в первые Армия»), желание остановить врага, отступала. Для многих, кто верил в несокрушимость советских войск, кто не сомневался в прижизненной святости вождя И.В. Сталина, военная катастрофа летом 1941 г. означало крушение прежних мировоззренческих ценностей.

годы Великой Отечественной войны, когда, советский претерпевал любые лишения ради победы над врагом. Но месяцы Великой Отечественной войны РККА («Красная проявляя героизм и мужество, несмотря на упорство и

Крушение иллюзий о непобедимости СССР не обязательно сопровождались гласной критикой советского руководства. Часто это проявлялось в страхе перед грядущими событиями, которые заранее воспринимались обществом в негативной окраске. Например, Каннский горком ВКП (б) (Красноярский край) констатировал 26 июня 1941 г. следующие факты: в первые дни мобилизации в магазинах города образовались очереди за спичками, солью и продтоварами. В очередях идут разговоры о том, что спичек, соли, продтоваров опять не будет, как это имело место в 1940 г. Со счетов в сберегательных кассах за первые четыре дня войны население небольшого провинциального города сняло 144 тыс. руб. «В отдельных случаях в дни мобилизации имели место вражеские разговоры: Третьяков на водочном заводе (слесарь, бывший кулак) в разговоре с работницей Пановой заявил: «Когда Гитлер победит, будет лучше, потому что не будет колхозов, будет вольная торговля». Рогачев (лесозавод, только что отбывший срок заключения по 58 статье) в разговорах с рабочими сказал: Побьем коммунистов, лучше будет жить нам»^с1ххх1. Но, нужно знать, что такие разговоры были единичными, чаще всего люди выражали недоумения по поводу отступлению Красной армии.

По замечанию Свердловского обкома ВКП (б) в массе случаев ни районные (т.е. в сельской местности), ни городские комитеты партии не принимали никаких мер к пресечению слухов по поводу причин военной катастрофы Красной армии впервые недели войны. При сложившихся обстоятельствах, секретари крайкомов считали такие разговоры «меньшим злом» и, по всей видимости, негласно признавали их нормой при сложившихся обстоятельствах^с1ххх11.

По наблюдению сотрудников НКВД кругом «царило благодушие и беспечность», борьба с «шептунами и болтунами не велась». В разное время и в разных местах отделами НКВД принимались заявления о

фактах распространения, как тогда было принято говорить, провокационных слухов с уклоном в сторону фашистской агитации. Но на практике между приёмом заявления и началом расследования лежала пропасть, названная обкомами «недопустимой медлительностью». В связи с этим, требовались специальные постановления о немедленном привлечении к самой суровой ответственности лиц, замеченных в распространении провокационных слухов^01***111.

Для десакрализации периода Великой Отечественной войны не характерны так называемые “иждивенческие” мотивы, когда считалось неприличным жаловаться по материально-бытовым вопросам. В то же время, очень быстро возросла роль неизвестного события - сказки, которая заменила делегитимные моменты в общественных настроениях граждан. Это легко объясняется наивысшим напряжением духовных сил нации, вызванных эмоциональным возбуждением людей, поставленных перед угрозой выживания. Чаще всего политические сказки, как элемент протеста, встречались в сельской и прифронтовой местностях. В городе и на промышленных предприятиях мотивы политических сказок связывались с попытками публичного исполнения религиозно-культовых обрядов. Самой распространенной сказкой в последние годы войны и первые послевоенные месяцы, был рассказ о вымышленном вопросе маршала Г.К. Жукова и генералиссимуса И.В. Сталина: «- Вы, Сталин, - говорил Жуков, - обещали после войны отменить колхозы. Почему не держите слово?».

На данное обстоятельство в годы войны указывала пресса. Исследуя репортажи о заседаниях трудовых коллективов на производстве и на селе, можно четко проследить, что момент некоторой надуманности (вымышленности), связанной с решением сложных социальных вопросов, стал превалировать в общественных настроениях^01***1ѵ. Бороться с этим явлением обычными методами партийно-репрессивного контроля не представлялось возможным: слишком массовым был факт всевозрастающего вымысла на общественное мнение. Политбюро решило усилить контроль общественности над тенденциями, которые способствовали увеличению выдуманных фактов и провоцировали «вражеские разговоры и конфликтные ситуации». Социально-бытовые темы «сказок» отдавали на откуп советам, о чем 18 ноября 1941 г. заявил председатель исполкома Ленинградского совета депутатов трудящихся - П. Попков в интервью газете «Известия»^01***ѵ- печатного органа Верховного Совета. В своем выступлении о важнейшей роли согласительных мероприятий направленных на решение конфликтных ситуаций, Попков подчеркнул, что «трудовые коллективы должны всемирно помогать правительству, разбирать социальные проблемы и влиять на настроения страны»^01***ѵ1.

В общественных настроениях подобные инициативы вызвали чувства сродни своеобразной рокировки в отношении принципов субординации общества к представителям власти. Роль партийного функционера в негативном свете противопоставлялось положительной роли военного командира.

Отражением такого противостояния стал анекдот, получивший широкое распространение в годы войны. «В приемной Сталина стоит маршал Жуков и ждет аудиенции. Спустя некоторое время, выходя из кабинета Сталина, он ворчит себе под нос: - Вот усатая сволочь! До чего страну довел! Поскребышев услышал это и тут же донес Сталину. Сталин вызывает Жукова. - Вы кого это имели в виду, товарищ Жуков? - Я имел в виду Гитлера, товарищ Сталин. - А вы кого имели в виду, товарищ Поскребышев»^{С1ХХХѴ11}?

В данной интерпретации народная молва противопоставила военного, с именем которого связывались наиболее авторитетные победы и чиновника - крючкотворца, который ассоциировался, в представлении народа с легкой жизнью. Еще более колоритный пример, характеризующий протест страны против партноменклатуры зафиксировали информаторы НКВД в конце войны, что нашло отражение в анекдоте об ордене сучьей славы. «Идет солдат по городу, на груди звенят ордена. На встречу ему вышла проститутка в обнимку с работником обкома и спрашивает: - Солдат, мне выдали орден сучье славы, а я не знаю, где мне его носить. Солдат отвечает: - Носят награды на том, чем Родину защищал. Я, вот, грудью защищал. - А, ты чем защищала? Проститутка, немного замявшись, отвечает: - Ну, вообще, я найду на чем носить, а вот, ему (указывает на обкомовского работника), куда цеплять то?»^{С1ХХХѴ111}. В данном случае возросла степень негативизма по отношению к лицам, отсидевшимся в тылу, по причине возросшего авторитета военных, такие лица ассоциировались с партийными работниками. Народная молва имела свою аргументацию такого ассоциативного ряда: негативизм к партийным функционерам был вызван расхожим мнением о крупных «пайковых» довольствиях, которые не доступны для простых смертных.

«Военные придут и наведут порядок!» - такой мотив имел широкое отражение в обсуждении утилитарных проблем хозяйственной и бытовой жизни, особенно в сельской местности. Так высказывались устные протесты на коллективных собраниях против незаконного распоряжения колхозной собственностью, бесхозяйственностью руководства в колхозах и на предприятиях^С1ХХХ1Х, нарушениями устава колхоза и игнорирования постановлениями народного суда^СХС, заключения незаконных сделок в обход профкомов на предприятиях^СХС1.

Субъективный характер таких настроений был очевиден, поэтому Верховный суд СССР рекомендовал ограничиваться против нарушителей закона и распространителей десакральных слухов штрафами и общественным порицанием⁰*⁰¹¹.

Историческая память подобных разговоров, возмущавших общественные настроения, оказалась очень долговечной. Партийным и советским органам не удавалось вплоть до начала 1960-х гг. ликвидировать их, что подтверждается публикациями в юридической периодической прессе.

В это же время, людей распространявших «пораженческие слухи» справедливо считали пособниками фашизма льющих воду на мельницу врага и, поэтому, в годы войны возрос негласный ценз аргументации для высказывания критических замечания в адрес представителей власти. Если, впервые недели войны воображаемые представления об ужасах войны превалировали в общественных настроениях, то уже с начала 1942 г. люди стали высказывать критику по конкретным обстоятельствам, вызывавших негативные оценки правительственной политики.

Так, на протяжении 1942 - 1943 гг. население крупных сибирских городов, в которые были определены на эвакуацию промышленные предприятия, испытывали неудобства по поводу уплотнения жилплощади и сопровождалось нелицеприятными высказываниями об бедности страны и не подготовленности во всем, что касается государственной политики. В Хатагайском районе Красноярского края страх потерять жилплощадь из-за вселения эвакуированных, побудило местное население прописывать к себе в квартиры родственников. Слухи о грядущем изъятии квартир в пользу эвакуированных достигли такого масштаба, что Красноярскому крайкому пришлось принимать постановление, запрещавшее прописку кого-либо, впредь до следующего распоряжения⁰*⁰¹¹¹. Но, слухи, подогревавшие так называемые «чемоданные настроения», заставлявшие опасаться людей за судьбу своей жилплощади не проходили. И, это, происходило, не смотря на то, что 17 февраля 1942 г. Совнарком СССР опубликовал постановление «Об освобождении жилой площади местных советов и

крупные

вселения беженцев с Запада. Это извечной

предприятий, занимаемых ранее эвакуированными на Восток».

рабочими и

Правительство

служащими, официально

гарантировало возвращение жилищной площади временно изъятой у граждан для лиц эвакуированных из районов фашистской оккупации^0*01ѵ. До февральского постановления Совнаркома подобные настроения наблюдались среди рабочих и служащих крупных

сибирских городов. Но, позже, после опубликования документа, «словно гора с плеч свалилась». Люди выражали благодарность советскому правительству за гарантию сохранения имущества и жилплощади. В Президиум Верховного Совета слались телеграммы, в которых люди писали, что «сейчас можно спокойно работать, так как я знаю, что о моем имуществе государство позаботилось, и я имею возможность распоряжаться своим имуществом по усмотрению». По некоторым данным ликвидация такого «чемоданного настроения» позволило сократить брак на производстве на 70%^СХСѴ.

Нередко люди высказывали свое отрицательное мнение в отношении того или иного партийного начальника только потому, что вокруг все говорили о бесконечных попытках низовой номенклатуры вмешаться в распределение продуктов питания по карточкам, с 1942 по зиму 1945/46 гг. Такие нарушения, безусловно, были, но по негласной традиции они не афишировались, а порой «затирались» и не доводились до суда. В результате бездеятельности правоохранительных органов престиж советской власти к зиме 1946/1947 гг. в общественном мнении резко упал. На улицах появились надписи, расшифровывавшие ВКП (б), как второе крепостное право (большевиков)^СХСѴ1.

На самом деле реальные примеры вмешательства низовых партаппаратчиков в вопросы продуктового распределения были единичными, а слухи, пережевывающие имена тех, кто якобы «болел от обжорства» были массовыми. Весной 1951 г. секретарём ЦК М.А. Сусловым и министром МГБ В.С. Абакумовым было проведено расследование массовых случаев нецензурных высказываний в адрес представителей советской власти. По полученным данным Политбюро констатировало, что в обществе еще с конца войны накапливалось напряжение, связанное с устойчивым убеждением, что «все начальники и особенно номенклатурщики едят лучше», поскольку существовала система распределения пайков, окутанная загадочными

СХСѴ11 недомолвками .

Потеряв терпение, ЦК и Совет Министров СССР поручили Госконтролю проводить постоянные «проверки по всем письмам и жалобам, поступающим от отдельных граждан по поводу злоупотреблений и нарушений советских законов»^СХСѴ111. Такие термины, как «злоупотребления и нарушения», в пояснительной записке не раскрывались - это давало повод проводить ревизии в любом месте и в любое время. Такой механизм работы был введен в практику постановлением Государственного Комитета Обороны 22 января 1944 г. об усилении борьбы с расхищениями и разбазариванием продовольственных и промышленных товаров^СХС1Х.

Подводя итоги причин негативных оценок советской власти в общественных настроениях населения в годы войны, обратимся к статистическому материалу, составленному по данным алфавитного указателя жалоб в бывшем партийном архиве г. Иркутска (сейчас Государственный архив Новейшей истории Иркутской области).

Таблица

Динамика протестных настроений в 1940-е гг. по учету региональных обкомов и горкомов партии^сс

Из данных таблицы видно, что наибольший пик протестных настроений наблюдался в самом начале войны (почти 40%) и был связан с перегибами на местах низовых органов советской власти и возмущением людей усилением репрессивного законодательства. Рост условного процентного показателя по первой графе - «Пораженческие

слухи», можно отнести к перестраховке на местах со стороны обкомовских работников.

Как минимум третья графа (разговоры, осуждавшие действия

низовых органов власти вызванные вмешательством во внутрихозяйственную деятельность трудовых коллективов) и с определенной долей допустимости, четвертая графа (протесты против репрессивного законодательства) могут быть отнесены к деятельности наркомата госконтроля. Это дает основание утверждать, что в войну

(46,7%) почти половина постановлений обкома партии затрагивало социально острые, если не конфликтные аспекты жизнедеятельности советских граждан. Сами граждане полагали, что мотивами распространения негативных оценок против власти являются бесконечные злоупотребления со стороны начальников.

В первую очередь речь шла о трудовых конфликтах, провоцировавших рост числа нравственных обид превращавших социальный негативизм в десакрализацию власти. Этот негативизм отмечали на всех ступенях трудовых конфликтов: во время разбора жалоб в профсоюзах и на общих собраниях трудовых коллективов, в арбитраже и в госконтроле, о чем достаточно подробно было опубликовано на страницах послевоенной юридической периодической прессы. Интенсивное нравственно-этическое саморазвитие людей в сочетании с неприятием тыловых начальников - воров, приводит нацию к увлечению православием в сельской местности, а в городе к литературе и театрам. В обществе стали проявляться симпатии к антирепрессивному мировоззрению. Это отчетливо заметили в Политбюро, когда стали обращать внимание на фразеологию, используемую в жалобах и письмах-прошениях на имя секретарей ЦК.

Например, в книге: «Литературный фронт. История политической цензуры 1932-1946 гг.». Это сборник документов, где собраны примеры из наиболее выдающихся литературных произведений, критикующих не советский строй и действительность, а фразеологию, через которые общество воспринимало этот строй и власть.

В частности, Сталин, неоднократно замечавший интерес советской публике к критической фразеологии в литературе, искусстве и прессе, учинил разнос киноповести Довженко «Украина в огне» (1944) за такие фразы: герой повести Запорожец говорит партизанам:

«- Попривыкли к классовой борьбе, как пьяницы к самогону! Ой, приведет она нас к погибели» ^cci!

«- Стараемся перехитрить друг друга, да все железной метлою, да каленым железом, да выкорчевываем все один другого на смех и глум врагам. Лишь бы линия была чиста, хоть и земля пуста»⁰⁰¹¹!

В специальном постановлении Политбюро было записано, что «Довженко позволяет себе глумиться над такими священными для каждого коммуниста и подлинно советского человека понятиями, как классовая борьба против эксплуататоров и чистота линии партии»⁰⁰¹¹¹. Далее, в постановлении Политбюро обращалось внимание на слова- лозунги, еще более жестко оценивающие советскую власть. Например, «Броня тонка - это выражение повторяется в киноповести Довженко несколько раз. Оно - это выражение - придумано Довженко для того,

чтобы сказать: Советское государство не подготовилось к войне и советский народ оказался безоружным»^СС1Ѵ.

В следующем абзаце постановления Политбюро подводился общий итог всей киноповести: «Довженко докатился до . чудовищной клеветы на советский народ.»^ССѴ. Впоследствии к критике протестной фразеологии в произведениях искусства, как к причине формирования антисоветского и антипартийного мнения не раз возвращались в своих выступлениях А.С. Щербаков, Г.М. Маленков. Практически все партийные руководители отмечали, что факты, о которых заявляли деятели культуры и литературы были правдивыми, но представлялись они в негативном свете, а выводы, такие как «мы мало думаем о народе», превращали протестную фразеологию в открытую антисоветчину^ССѴ1.

КРАКИЕ ИТОГИ Перечисленные обстоятельства не повлияли на чувства патриотизма и гражданского долга, но заставили людей пересмотреть свои взгляды на основные ценностные установки мировоззрения: роль Православной церкви в обществе, отношение к литературе и искусству, понятиям чести и достоинства. Эти обстоятельства стали особенно сильно влиять на общественные настроения впервые послевоенные годы. До окончания победы над фашистской Германией Советское правительство не решилось предпринимать каких-либо репрессивных мер против фактов критики, заканчивающейся делигитимными оценками по поводу внутренней политики государства.

Тенденции, повлиявшие на рост делегитимных настроений советской общественности в годы войны не привели к десакрализации власти в общественном сознании. В данном случае: десакрализация - это нецензурное и жаргонно-тюремное отношение не только к отдельным представителям власти, но и ко всем институтам государственности. Советский народ, в том числе, проживавший в тыловых районах страны остался верен своей стране, политическому режиму и понятию справедливости, с позиций которой, происходила оценка поступков представителей власти на местах. Именно понятие «справедливости», в сочетании со слухами, интерпретировавшими сюжеты «политических сказок», создавали делегитимный облик советской власти.