Княжеский суд в Киевскую эпоху

Судебная власть Великого князя Киевского распространялась на всю

территорию государства. Вне рези­денции Великого князя она осуществлялась местными князьями или их представителями — посадниками и княжескими тиунами, с обязательным привлечением «добрых людей».

Разделения судебной и административной власти на Руси не существовало. Более того, следует подчеркнуть, что судебная функция была важнейшей задачей княжеской администрации, а уголовный суд одним из основных источников княжеских доходов.

Вершить суд было не только прзвомдревнерусских князей, но и их обязанностью. (Курсив — мой. Т.А). На протяжении всей эпо­хи сохраняется обычай князей объезжать свои владения во время сбора полюдья и вершить суд. «Поищем себе князя иже бы володел нами и судил по праву», — говорили новгородцы, посылая гонцов к варягам. Владимир Мономах в своем «Поучении» приказывает сво­им детям «людей оправливати», т.е. вершить суд каждый день[346]. Поддерживать имидж «справедливого судьи» и быть «олицетворе­нием божественной справедливости на земле» князю активно помо­гала церковь. Благополучие государства ставилось в прямую зави­симость от «князя праведного, любящего суд и закон»[347].

Каждую зиму киевский князь отправлялся в «полюдье» — собирать дань с подвластных земель. Останавливаясь на погостах, куда стекались обозы, князь здесь же, в присутствии представите­лей общины («людей») вершил суд. В Киеве князь судил в своей резиденции, на «княжем дворе». Интересное предположение отно­сительно местонахождения княжеского суда высказал В.Н.

Также в своих стольных городах вершили правосудие и дру­гие князья, представители рода Рюриковичей. Не следует забывать, что Рюрик был призван новгородцами княжить вместе с братьями своими, «с родом своим», что, собственно, и заложило основу уни­кальной системы власти в Киевском государстве — княжения всем родом Рюриковичей. Все вместе они охраняли Русское государство от его врагов и все одинаково «творили суд и правду людем», каж­дый в своей волости[349]. Русская Правда донесла до нас свидетельство о праве каждого свободного общинника, а в некоторых случаях и закупа, искать судебной защиты непосредственно у самого князя[350].

В столице государства Киеве княжил старший в роде, а «младшие», его братья, племянники и сыновья получали во вре­менное управление остальные русские «земли». Временный харак­тер управления определялся традиционным «лествичным» поряд­ком (по старшинству) замещения княжеских столов. То есть проис­ходило постоянное перемещение князей с одного стола на другой. И каждый из них своей конечной целью видел киевский стол.

Когда умирал старший среди Рюриковичей, великий князь киевский, его место занимал следующий по старшинству Рюрико­вич. Он становился для всех князей «в отца место». Как отец, стар­ший князь должен был блюсти выгоды всего рода, думать и гадать о Русской земле, о своей чести и о чести всех родичей. «А ты, брате, в Володимери племени старей еси нас, — говорили младшие кня­зья, обращаясь к старшему, — а думай, гадай о Русской земле, и о своей чести, и о нашей!»[351].

Старший князь, разбирал ссоры младших и мирил их, забо­тился об осиротелых княжеских семьях. Младшие князья должны были оказывать старшему глубокое уважение и покорность, иметь его себе отцом «в правду», «ходить в его воле», являться к нему по первому зову, выступать в поход, когда старший велит.

Великий князь был старшим для князей, а не для земли, т.е. не был государем над всей землей, он княжил в Киевской области, как другие князья княжили в своих областях. Князья почитали в нем старшего, но независимо от него «творили суд и правду людям» в своих землях. Связанные единством происхождения от одного родоначальника, князья твердо помнили, что они братья, и братья­ми они всегда именовали друг друга.

В Киевской Руси княжеское правосудие распространялось на всю территорию государства. Оно осуществлялось либо самим князем, либо от его имени представителями княжеской админист­рации. Каждую зиму князь отправлялся на «полюдье» — собирать дань с подвластных ему территорий. Останавливаясь на погостах, он тут же вершил свой суд. Мы мало что знаем о характере этого суда. Возможно, к суду князя во время полюдья обращались те, кто не были удовлетворены решением общинного суда, либо те, кто уповал лишь на княжескую защиту.

Возможно, что княжеский суд, вершившийся во время по­людья в дохристианскую эпоху, носил характер суда третейского. «Когда кто из них, — пишет Ибн-Русте, — имеет дело против дру­гого, то зовут его на суд к царю, перед которым они и препираются. Когда же царь произнес приговор, исполняется то, что он велит.

Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его при­казанию дело решается оружием, и чей из мечей острее, тот и по- беждает...»[353]. Называть князя третейским судьей, считает М. Дю­вернуа, можно лишь, принимая во внимание свободное подчине­ние сторон его приговору. Отличие княжеского суда от третейского исследователь видит в том, что княжеский суд имеет характер по­стоянно действующего учреждения. А не выборного для решения определенного дела[354].

В любом случае, князь «правил суд по старине и по пошли­не», т.е. по обычаям предков. До XI в. княжий суд не был явлением постоянного княжеского обихода и не носил характер доходной статьи княжеской казны.

Абсолютно иная картина предстает пред нами в источниках конца XI, а еще более отчетливо XII столетий. Князья превращают свою судебную функцию из обязанности в право, т.е. особую пре­рогативу, обеспечивающую постоянный денежный доход. Причем всячески стараются «это свое право суда сохранить только за собой и оградить его от всяческих покушений со стороны веча»[355]. Тем бо­лее, неприемлемым теперь становится самосуд. Прямое подтвер­ждение этому находим в жизнеописании все того же старца Григо­рия, помещенном в «Патерике». Узнав о совершенной в монастыре краже, киевский тиун, несмотря на то, что старец простил татей, начал свой суд над преступниками, покусившимися на библиотеку старца. И прекратил его только тогда, когда Григорий заплатил вы­куп за подсудимых[356].

Немаловажную роль в процессе становления княжеской юстции, на наш взгляд, сыграло принятие христианства. Церковь обеспечивала княжеской власти прочную идеологическую поддержку и, в полном соответствии с византийской традицией, определяла правосудие как важнейшую и исключительную прерогативу князя. Недаром же, когда князь Ростислав захотел постричься в монахи, то Печерский игумен, уговаривая его не делать этого, настаивал на том, что князь должен «делать свое княжеское дело» — «в правду судити»[357].

Что касается рабов, то над ними осуществляли правосудие их хозяева. Тем не менее «и рабы подлежали, — как отмечал Н.Хлебников, — суду князя, если совершили уголовное преступле­ние»[358]. Ученый считает, что «в позднейший период, суд над высши­ми членами общества принадлежал великому князю, а потом царю; было бы совершенно невероятно, чтобы в еще более ранний период суд этот принадлежал кому-либо другому, кроме князя»[359].

К XII в. вполне сформировались и основные принципы княжеского правосудия. Он должен был вершить «суд истинен и нелицемерен, не обинуяся лица сильных своих бояр, обидящих меньших и роботящих сироты и насилье творящих»[360].

Конечно же, киевский князь физически не мог «судить» все дела в государстве, поэтому поручал вершить суд своим подчинен­ным. Так же поступали и другие Рюриковичи. В городах это были наместники и посадники, а в сельской местности — тиуны. За от­правление судебных функций эти доверенные лица князя получа­ли часть судебных пошлин. Следовательно, организация княжеско­го суда с этого периода начинает строиться на личной основе, в противоположность общественному, коллективному характеру об­щинного и вечевого судов.

Бесконтрольность княжеской администрации и ее заинтере­сованность в постоянном увеличении количества «продаж» приво­дили к серьезным злоупотреблениям. Летописи постоянно упоми­нают о произволе и грабежах, чинимых княжескими тиунами, в яр­ких красках описывая, как «начаша тиуны грабити, людей продава­ти, князю не ведушу». Составитель Лаврентьевской летописи прямо упрекает Ростиславичей, княживших в Ростовской земле в 1176 г., в попустительстве своей администрации: «Седящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовьскыя, роздаяла бяста по городомъ посад- ничьство Русьскымъ детьскимъ; они же многу тяготу людемъ симъ створиша продажами и вирами»[361]. (Курсив — мой. Т.А.).

«В наших источниках, — отмечает Б.А. Романов, — нет ни­каких данных, чтобы реформа Ярославичей[362] сопровождалась отде­лением функций финансовой от судебной, и подвижная группка княжеских агентов («мечников», «отроков» и «детских») одновре­менно исполняла обе функции. Южная летопись сохранила нам яркое описание народного восстания в Киеве в 1146 г. против Иго­ря Ольговича, и гнев народный в первую очередь обрушился на двух городских тиунов — киевского Ратшу и вышегородского Ту- дора — и на мечников по той причине, что они «погубили» управ­ляемые ими города своим неправедным судом»[363].

Следует отметить, что упоминающиеся в источниках «дет­ские», «отраки», «метельники», «емцы», «вирники», выполняли раз­нообразные функции, непосредственно связанные с осуществлени­ем княжеского правосудия[364]. Они обеспечивали явку обвиняемых в суд, присутствовали при испытании огнем, железом, организовыва­ли судебный поединок — «поле», выполняли различные поручения судей и исполняли судебные решения. И эта их разнообразная дея­тельность тоже давала широкий простор для злоупотреблений и прямого вымогательства. Постоянно встречающийся в летописях мотив разорения народа от неправедного суда можно считать пока­зателем того, что значил для народных масс установленный княже­ской властью порядок судопроизводства.

Летопись под 1071 г. донесла до нас яркий пример отправле­ния правосудия княжеским воеводою Яном Вышатичем в далеком По­волжье. Ян совершал ежегодный сбор дани с небольшой свитой, в ко­торой помимо отроков был священник. Прибыв на Белоозеро для сбо­ра полюдья, он узнал от местных жителей о том, что «кудесники» во главе с группой своих сторонников (всего 300 человек), «пройдя от Ярославля Волгу и Шексну, остановились в окрестностях города». Они во главе голодных толп разыскивали по погостам «лучших жен» и от­нимали у них «именье», так как считали их виновными в неурожае, случившимся в этой местности. «Бывши бо единою скудости в Ростов­ской области», — говорится в летописи[365]. Кудесники заявили, что они «свеве, кто обилье держитъ». Волхвы заставляли родственников при­водить к ним своих богатых сестер, матерей и жен. Мужское населе­ние посещаемых волхвами погостов, поддавшись царившим строгим языческим нравам и видя в волхвах посредников между людьми и бо­жествами, безропотно приводили к ним своих зажиточных родствен­ниц. Этого требовал языческий ритуал[366].

Затем символически («в мечте») взрезали у тех заплечья и вынимали оттуда символы изобилия — «либо жито, либо рыбу»[367]. Однако дело этим не ограничилось. Ю.В. Кривошеев пишет, — и волхвы «убивашета многы жены, и именье их отъимашет собе»[368]. По языческим представлениям, чтобы восстановить благополучие об­щины, людей, скрывающих урожай или отрицательно влияющих на него, убивали или изгоняли, предварительно разорив. На имущест­ве «жен» по представлениям язычников лежала печать действия злых сил, ведовства. «Именье» убитых могло стать безопасным только в результате очищения, пройдя через руки волхвов»[369]. Но завершить обряд не удалось, поскольку волхвы сами попали в руки Яна Вышатича. Он же не просто расправился с язычниками, а уст­роил показательное судебное разбирательство.

Вышатич поинтересовался у местных жителей, чьи волхвы смерды. Узнав, что княжеские, потребовал их выдачи, но получил отказ. Воевода вместе со своими вооруженными отроками выступил против ослушников и после короткой схватки загнал их в лес, где они были окружены белозерцами и затем доставлены на суд к Яну. Почему же белозерцы снача отказались выдать волхвов, а затем са­ми привели их к Яну? Видимо на них подействовала угроза Вышы- тича: «аще не имеете волхву сею, не иду от васъ и за лето»[370].

У нас есть уникальная возможность вслед за летописцем проследить, как происходило это судебное разбирательство, и оп­ределить, насколько оно соответствовало нормам Русской Правды. Поскольку речь идет не о княжеском суде, а о судебных функциях его представителя, летописный рассказ позволяет определить уро­вень его судебных полномочий.

Прежде всего, отметим, что доставкой на суд «восставших волхвов» занимались не отроки Яна Вышатича, а местные жители — белозерцы. Затем Ян начал допрос, выясняя мотивы и обстоя­тельства совершенного волхвами преступления. Допрос перерос в настоящий богословский диспут, в результате которого волхвам был вынесен приговор — «принять муку здесь. и по смерти на том свете». Однако суровость приговора ничуть не смутила обви­няемых, они (в полном соответствии с нормой статьи 33 Правды Ярославичей) заявили Вышатичу, что вершить суд над ними может только князь, т.е. настаивали на личном суде князя. (Курсив — мой Т.А.) Недаром же в указанной статье было записано: «Или смерд умучат, а без княжа слова, за обиду 3 гривны»[371].

Посмотрим, как Ян вышел из этой щекотливой ситуации. Он не только не прекратил разбирательства, но еще и велел пытать обвиняемых, представив их слова прямым наущением бесов. «Ян же поводе бити я и поторгати браде ею»[372]. Причем, это была не просто жестокая пытка, а заведомое унижение человеческого достоинства волхвов. Вырывание бороды у свободного человека в соответствии со статьей 8 Краткой редакции и статьей 69 Пространной Правды каралось высоким денежным штрафом — 12 гривен. Пытка не сло­мила упорства волхвов. Они продолжали настаивать на княжеском суде. Тогда Ян применил к ним еще более жестокую пытку. «И по- веле Янъ вложити рубль въ уста има и привязати я къ упругу, и пусти пред собою лодье, и самъ по нихъ идее»[373]. Только после этого волхвы запросили пощады. Но о пощаде речи быть не могло. Мало того, Ян решил прибегнуть к старому обычаю кровной мести.

Он приказал пострадавшим от волхвов (у кого были убиты родственницы): «. мстите своих» — и те убили волхвов, а их тру­пы повесили на дубе. Ни о каких вирах и продажах речи не было. Заменив юридическую подоплеку создавшейся ситуации идеоло­гической, Вышатич сумел объяснить свои действия борьбой с бе­совским наущением, а не с конкретными людьми. Это и позволило ему в создавшейся непростой ситуации поступить не по Правде Ярославичей, а «по правде божией»[374].

По сути, перед нами наглядный пример непримиримого противоречия, вызванного соединением судебной и администра­тивной власти. Как представитель князя, Ян Вышатич обязан был решительно подавить выступление волхвов, продемонстрировав при этом преимущество догматов христианства перед язычеством. Однако в качестве беспристрастного судьи, он обязан был вершить правосудие в рамках, предусмотренных законом, соблюдая все принципы судопроизводства, освещенные правовым обычаем. Как видно из летописного текста, судебное разбирательство было пуб­личным, гласным и исключало применения смертной казни в каче­стве наказания.

Публичный характер деятельности суда в Киевскую эпоху отмечал еще Н. Дювернуа. Он считал, что весь ход процесса был возможен только при участии «людей». Они нужны для поручи­тельства, для послушества, для сохранения в памяти судебного ре­шения. Исполнение решения совершается также на торгу. Стороны, как это следует из договора Смоленского князя, прямо обращаются к добрым мужам, и их решение делают для себя обязательным[375].

В Законе Судном людем послухов требуется тем больше, чем выше цена иска. В «Вопрошении Кириковом» читаем: «Аже бкдет, рече, татьба велика, а не уложат ее отаи, но силну прю соста­вят перед князем и перед людьми. ..»[376]. (Курсив мой — Т.А.).

Сложно разграничить судебные полномочия князя, общины и веча. По мнению А.Е. Преснякова, «дуализм князя и веча был своеобразным внутренним противоречием в древнерусской госу­дарственности, которого не разрешила жизнь киевской Руси, а по­тому не должны разрешать в истории русского права искусствен­ные юридические конструкции»[377].

Поэтому нет оснований безоговорочно соглашаться с утвер­ждением В.Н. Бабенко о независимости княжеской власти от власти вечевой. Также как и принимать его утверждение о том, что «неза­висимое положение княжеской власти от вечевого собрания в Ки­евской Руси было обусловлено высоким общественным статусом князя, опиравшегося на свой двор, дружину, на бояр и церковь, на полусвободные и зависимые категории населения своих сел и дере­вень, на которые не распространялось влияние вечевой и общин­ной организации общества»[378].

Наоборот, многочисленные источники свидетельствуют о прямо противоположных тенденциях. При слабом развитии цен­тральной власти, не имевшей возможности обеспечить надежную защиту населения (особенно сельского) от разного рода преступни­ков, эту функцию брало на себя само население. Множество авто­номных общин, члены которых были связаны групповой солидар­ностью и коллективной ответственностью, самостоятельно вели борьбу с лицами, наносившими ущерб лицам или имуществу — разыскивали, задерживали и судили преступников, разрешали гра­жданские споры. Соседи и родственники, в силу устоявшегося с древнейших времен обычая, по первому зову потерпевшего собира­лись для того, чтобы зафиксировать факт преступления, оказать помощь в розыске преступника, а затем, установив виновного, удовлетворить пострадавшего.

В ведении княжеской власти первоначально находились лишь самые тяжкие преступления и трудноразрешимые граждан­ско-правовые споры. Затем круг княжеской юрисдикции стал рас­ширяться, включая в себя и бытовые убийства, телесные поврежде­ния, оскорбления, простые кражи и даже нарушения межевой гра­ницы. Под исключительной княжеской юрисдикцией находились государственные, должностные преступления и преступления про­тив порядка управления. Возможно именно в этом следует искать причину того, что все законодательные памятники Древней Руси обходят молчанием эти виды преступлений.

Однако летописные источники некоторые сведения о ха­рактере княжеского правосудия сохранили. Ярко и красочно пове­ствует летописец о совместном походе русских князей на половцев в 1103 г., закончившемся блестящей победой. Перебито было 20 ханов, одного Бельдюза взяли живым и привели его на суд в шатер великого князя киевского Святополка. Судебное разбирательство происходило в присутствии всех князей, принимавших участие в походе. Бельдюз предложил за себя «окуп» — золото, серебро, ко­ней и скот. Святополк же отослал половецкого хана в шатер Влади­мира Мономаха, инициатора этой военной экспедиции[379]. Мономах спросил пленника: «Сколько раз вы клялись не воевать, и потом все воевали Русскую землю? Зачем же ты не учил своих сыновей и ро­дичей соблюдать клятву, а все проливал кровь христианскую? Так будь же кровь твоя на голове твоей,» — и велел убить его. Белдюза рассекли на части[380].

О фактах княжеской расправы с изменниками свидетельст­вуют многие источники. Так, мерзебургский епископ и хронист Титмар сообщает о том, как поступил киевский князь Владимир Святославович с собственным сыном, узнав о его сепаратистских настроениях. Сын Владимира Святополк был женат на дочери польского князя Болеслава и, видимо, попав под влияние жены, а возможно и приехавшего с ней на Русь в качестве духовника ко- лобжегского епископа Рейнберна, принял участие в инспириро­ванном Болеславом заговоре. Заговор был раскрыт, заговорщики арестованы и посажены в заточение, епископ же был умерщвлен[381]. Так Владимир пресек зарождающуюся внутри династическую оп­позицию.

Сын Владимира Ярослав не менее решительно расправился в 1015 году с новгородцами, которые перебили ночью скандинав­ских наемников князя, творивших насилие над замужними женщи­нами. Вот как об этом говорится в летописи: «.и начаша Варязи насилие деяти на мужатых женахъ. Ркоша новгородци: «сего мы насилья не можемъ смотрити»; и собрашася в нощь, исекоша Варя- гы в Поромоне дворе; а князю Ярославу тогда в ту нощь сущу на Ракоме. И се слышавъ, князь Ярослаъ разганевася на гражданы, и собра вои славны тысящу, и обольстивъ ихъ, исече, иже бяху Варя- гы ти исекле; а друзии бежаша изъ града»[382].

Однако многие правонарушения, имущественные споры, а также основные процессуальные действия, такие как установление факта преступления, розыск преступника, обыск, продолжали оста­ваться прерогативой общинного суда.

Судебные пошлины, начиная с эпохи Ярославичей, состав­ляли важную статью доходов как самих князей, так и их чиновни­ков. Но из этого еще нельзя заключить (как делают некоторым ис­следователи-юристы), что на судопроизводство русские князья смотрели только как на доходную статью и не заботились о самой сути дела, т. е. о доставлении народу правосудия.

По всем признакам, главным руководством для судей на Ру­си по-прежнему служил свод древних обычаев или законов, кото­рый известен под именем Русской Правды. Этот свод по мере на­добности постоянно видоизменялся и пополнялся новыми статья­ми, носившими, впрочем, уточняющий характер. Серьезному пере­смотру данный свод подвергся лишь в эпоху Владимира Мономаха (статьи 53—121 Пространной Правды). Но даже в этом случае древние принципы судопроизводства остались без изменений.

Если княжеское правосудие не отвечало требованиям спра­ведливости и законности (источники донесли до нас много подоб­ных примеров), общество имело необходимые рычаги, чтобы повли­ять на ситуацию. Хорошей иллюстрацией к сказанному могут по­служить уже упоминавшиеся выше события, связанные с киевским восстанием 1146—1147 гг. После смерти Всеволода Ольговича киев­ляне целовали крест его брату Игорю. Но вскоре созвали вече, на ко­тором стали жаловаться на тяготы предыдущего правления, указывая на то, что князь Всеволодод не всегда выносил правые решения при судебных разбирательствах, а княжеские тиуны творили беззаконие. Особую ненависть горожан вызывали киевский и вышегородский тиуны: Ратьша и Тудор, неправедными судами разорявшие людей. Киевляне не только потребовали от князя лишить их тиунства и су­дить лично, на что ему пришлось согласиться и целовать в этом крест, но и сами расправились с зарвавшимися администраторами[383].

Как видно из приведенных выше летописных данных, кня­жеские судебные органы Древней Руси действовали в рамках пра­вового обычая и под бдительным контролем представителей сторон или общины.

Княжеский суд в Удельный период. Наибольшее значение в период раздробленности приобретают Ростово-Суздальское (Вла­димирское), Смоленское, Галицко-Волынское княжества, Новго­родская и Псковская республики.

Самыми широкими властными полномочиями обладали князья Северо-Восточной Руси, управлявшие в своих землях не только как государи, но и как частные хозяева-землевладельцы. Удел, наследуемый князем от отца, становился его вотчиной, кото­рую он, когда наступал срок писать духовную грамоту, распределял между своими сыновьями. Такая практика вела к неуклонному уменьшению Северо-Восточных княжеств, часть из которых уреза­лась до размеров малого поместья.

Северо-Восточная Русь не знала больших хозяйств- латифундий. Это обстоятельство в значительной степени и опреде­лило особенности судоустройства на данной территории. Цен­тральное место в ее судебной системе занимал княжеский суд или суд княжеского наместника. Вотчинной юстиции в этих землях до XV в. не существовало. Например, в тексте Договорной грамоты 1368 г. Великого князя Дмитрия Ивановича с Великим князем твер­ским Михаилом Александровичем говорится как о сложившейся практике о том, что суд и дань в имениях бояр, перешедших на службу к другому князю, остаются за князем, в уделе которого на­ходятся эти имения[384].

Дробление земель на удельные княжества приводило к из­менению правил подсудности участников тяжбы. Вообще же про­блема определения подсудности в этот период становится очень актуальной. Изменения в принципах подсудности первоначально были связаны с выделением категории особо тяжких преступле­ний. В одной из договорных грамот содержится следующая фраза: «А татя и душегупца и розбоиника и грабежника где имуть туть су- дять»[385]. То есть, появляется территориальная подсудность уголовно­го дела, которая определяется местом совершения преступления. Во всех остальных тяжбах действовал принцип личной подсудно­сти.

Со временем образовалась новая форма суда, так называе­мый общий суд («смесный»), т.е. суд, в состав которого входили судьи из разных княжеств. Такой суд разбирал все категории дел (гражданских и уголовных) в том случае, если стороны принадле­жали к разным княжествам. Грамоты позволяют установить органи­зацию такого суда. Как правило, в состав его входили: княжеский наместник, представители общин, назначаемые сторонами судьи.

В судебном процессе участвовали также приставы, которые помогали истцу добиться исполнения судебного решения. Приста­вы за исполнение решения суда получали от истца определенное денежное вознаграждение — «хоженное» или «езд». Истец мог и самостоятельно принудить ответчика выполнить решение суда. Причем применение силы в этом случае не считалось нарушением верховных прав другого княжества[386].

Итак, в удельную эпоху все споры подданных одного князя с подданными другого решались общим судом. В случае несогла­сия между судьями, им предоставлялось право избирать третьего по своей воле. Достаточно распространенной была практика избира- ния третейским судьей митрополита[387].

Возвышение Московского княжества и процесс политиче­ского объединения русских земель вокруг Москвы привели, как можно видеть, к окончательному изменению подсудности. Москов­ские князья присвоили себе исключительное право судить тяжкие преступления, не дожидаясь образования общего суда. В связи с этим изменились и правила определения подсудности уголовных дел. Теперь опасного преступника судили только там, где поймали, т.е. по месту совершения преступления, а не по месту его жительст­ва, как это было раньше[388].

Удельные князья, также как и московский князь, судили сами или посредством своих наместников, волостелей и тиунов. После присоединения их княжеств к Москве бывшие удельные князья вошли в состав служилых людей московского государя и получили право суда в своих вотчинах. В договорных грамотах кня­зей между собой и с великими князьями московскими при разделе­нии волостей и сел обычно говорится, что они принадлежат тако­му-то князю со всеми «пошлинами с судом и данью».

Наместники и волостели назначались князем с правом «кормления», т.е. сбором в свою пользу некоторых пошлин и побо­ров. Полнота полномочий наместников, в первую очередь судеб­ных, определялась Уставными грамотами.

Во всех княжеских грамотах говорится «наши наместники и волостели», но вместе с тем, прибавляется и их «тиуны и доводчи- ки»[389]. То есть наместники и волостели имели право самостоятельно назначать и сменять своих тиунов и доводчиков. Это право перво­начально не было ограничено. Они могли иметь неопределенное число тиунов и доводчиков и сменять их по своему произволу. Ус­тавные грамоты изменили это правило. В них было установлено, что наместники тиунов и доводчиков до года не переменяют. Сверх того, определялось различное по местностям число тиунов и до- водчиков[390].

Тиуны были чиновниками наместников и волостелей, толь­ко признаваемые князем. Именно поэтому их вознаграждение за службу, судя по всему, зависело от наместников и волостелей. Если же в уставных грамотах и определялась величина корма, то это де­лалось для того, чтобы оградить народ от излишних поборов.

В источниках упоминается о недельщиках, доводчиках, пра- ветчиках и приставах как о лицах, подчиненных власти волостелей и наместников. Недельщиков и их ездоков посылали на места с приставными грамотами, и потому они назывались иногда приста­вами. Термин «пристав» не обозначал отдельной должности.

По мнению А. Попова, в Москве при судебных местах были недельщики, в областях при воеводах и волостелях были доводчи­ки и праветчики[391]. Недельщики упоминаются только в Судебниках, притом тогда, когда речь идет о суде Великого князя, его детей и бояр. Когда говорится о суде наместников и волостелей, то в этом случае упоминаются приставы и доводчики. В судных и уставных грамотах, относящихся к удельным волостям и селам, вовсе не упо­минается о недельщиках, из чего исследователь заключает, что они были только в Москве и в Новгороде[392].

Итак, в Москве были недельщики, а в волостях — доводчи­ки и праветчики. Их обязанности были те же, что и у недельщиков. Первоначально они назначались наместниками и волостелями по собственному их усмотрению, также как и тиуны, в неопределен­ном законом количестве и на неограниченный срок.

В Уставных грамотах, как уже отмечалось, не только строго определено число доводчиков, но и запрещено переменять их в те­чение года. Эта мера была необходима для пресечения злоупотреб­лений со стороны местных чиновников. Поскольку крестьяне не ус­певали запоминать часто меняющихся доводчиков и праветчиков, любой наместнический или волостельский чиновник, объявив себя таким должностным лицом, мог потребовать от общины обеспече­ния положенного этому лицу корма и постоя.

Судя по тексту Белозерской Уставной грамоты, в москов­ском княжестве к концу периода раздробленности действовали только два вида судебных учреждений: княжеский суд, который вершился самим князем или его наместниками, и суд церковный.

В грамоте подчеркивается, что княжеские наместники и тиуны судят только в присутствии выборных от общины «добрых людей» и «соцких». Определяется количество тиунов и доводчиков у белозерских наместников: тиунов — двое, а доводчиков —10. Причем в городе должны находиться два доводчика, а в станах или в уезде — 8. Каждый доводчик знает только свой стан, «а в чужой не ездит». В пользу тиунов и доводчиков устанавливались строго фиксированные корм и поборы. Интересно отметить, что в тексте зафиксировано право жителей жаловаться непосредственно Вели­кому князю на притеснения наместников и волостелей[393].

Итак, судебная власть в Московском княжестве принадле­жала Великому князю и его детям, боярам, которым судные дела были приказаны, наместникам, волостелям и их тиунам. Как видно, общее начало судоустройства было личным (строилось на личной основе), в противоположность общественному, коллегиальному, и потому в эту эпоху нужно говорить не об устройстве собственно судебных мест, но о лицах, которым было вверено верховной вла­стью право суда.

2.4.