§ 49. КАРИЙСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАТОРЖНАЯ ТЮРЬМА

История Карийской политической каторжной тюрьмы охва­тывает очень небольшой период (1873—1890 гг.). Как известно, 7CLe годы были временем наибольшего развития революционной пропаганды, а 80-е — индивидуального террора.

Карийская политическая тюрьма начала свое существование в 1873 году всего при двух каторжанах, а кончила его в 1890 году при 13. Ho в промежуточные годы число политических каторжан возрастало до 100 и даже несколько более. Всего за 18 лет через Карийскую политическую каторжную тюрьму прошло 211 приго­воренных к каторжным работам и в том числе 32 женщины. Это' были большей частью очень стойкие революционеры, которые всегда были готовы продолжать борьбу в стенах самой тюрьмы и умереть там в этой борьбе. Самоубийством шести из них в 1889 году после телесного наказания политической каторжанки Сегиды и закончилось существование Карийской политической тюрьмы.

B печати появилось несколько воопоминаний о Карийской политической тюрьме. Эти воспоминания были написаны узни­ками различных годов и различного политического направления. Однако все они сошлись в оценке общей артельной жизни со мно­гими ее положительными сторонами, которой они здесь добились.

Один из авторов, член партии «Черный передел», осужден­ный на десять лет каторги за пропаганду, так характеризовал тюремное общежитие на Каре: «ВІо всяком случае это бшло наи­более совершенное общежитие, какое только могло возникнуть под замком и за высокими забайкальскими «палями».

революционных поколений, разбитые и заброшенные в долину Карийских золотых россыпей кабинета его величества...» 7

B создании условий тюремного быта Карийской каторги, в вы­работке ее конституции и в защите своих завоеваний приняли участие осужденные к каторжным работам по многим полити­ческим процессам 70-х и 80-х годов. Среди этих осужденных ока­зались приговоренные нечаевцы, долгушенцы, участники демон­страции на площади перед Казанским собором, осужденные по делу «Южнороссийского союза рабочих», по процессу 50^ги, по делу о пропаганде в войсках, по процессу 193-x, по чигиринскому делу, по делу польской социалистической партии «Пролетариат» и по целому ряду других процессов о террористах, участвовавших в посягательствах на жизнь царя, высших представителей админи­страции, предателей и провокаторов.

Следующие цифровые данные покажут годы поступления в Карийскую политическую тюрьму осужденных за государствен­ные преступления.

,ЧИСЛО ВНОВЬ ПОСТУПИВШИХ B КАРИЙСКУЮ ТЮРЬМУ

B с e г о 211 человек

B указанном числе 211 осужденных были, как сказано выше, 32 женщины.

Из этих сведений видно, что осуждение следовало почти всегда в молодом возрасте, чаще всего на третьем десятке лет жизни. Сроки каторжных работ были большей частью продолжи- тельными.тІо нашему подсчету выяснилось, что из 179 мужчин, поступивших в Карийскую тюрьму, 25 человек были осуждены в бессрочные каторжные работы, большей частью взамен смерт­ной казни, 22 были приговорены на срок в 20 лет, один — на 18 лет, 6 человек на срок от 10 до 15 лет включительно, 42 чело­века — от 5 до 9 лет включительно и 23 человека на время ниже 5 лет. Таким образом, по срокам осуждения политические каторжане в Карийской тюрьме представляли собою яркое дока­зательство жестокой расправы царизма с революционерами. Отметим, что к указанным нами срокам каторжных работ были добавлены у некоторых еще новые сроки за попытки побегов с пути на Kapy или за какие-либо новые выступления и действия. Так, например, Мышкин, осужденный по процессу 193-х и за попытку освобождения Чернышевского на 10 лет каторги, полу­чил добавочные 21 год за речь над гробом Дмоховского и за побег из тюрьмы.

B Карийскую политическую тюрьму некоторые узники были переведены из других тюрем уже после отбытия ими части назна­ченного срока. B числе их были «централисты» (Долгушин, Джа­бадари, Войнаральский, Свитич, Виташевский, Мышкин и мно­гие другие) из политических каторжных централов в Новобел- городе и в Новоборисоглебске. Точно так же на Kapy из Але­ксандровского завода в 1875 году был переведен соучастник Каракозова Ишутин. Одновременно с ним с того же завода переведен на Kapy нечаевец Успенский.

За 18 лет пребывания политических каторжан на Kape они находились не в одной и той же тюрьме. Речка Кара, приток Шилки, впадающей в Амур, протекала между сопками на протя­жении 25—30 верст. По словам Феликса Кона, эти сопки «мрач­ные и молчаливые, словно кандальным кольцом» охватывали тюрьму. По берегу Кары было несколько тюрем. У устья Кары находилась женская каторжная тюрьма с пошивочной мастерской, а у истока Кары помещалась тюрьма, носившая название Амур. Между этими двумя тюрьмами были расположены еще несколько других и в том числе верстах в 15 от устья Кары находилась так называемая Нижняя Kapa с комендатурой каторги. Между нею и Усть-Карийской женской тюрьмой, в 11 верстах от последней, находилась так называемая Новая тюрьма, а в четырех верстах за Нижней Карой — Средняя Kapa с горным управлением, в че­тырех верстах выше этой тюрьмы — Верхняя Кара.

При некоторых из этих тюрем были поселки с домиками част­ных владельцев. B поселках жили и те заключенные, которые были отпущены в вольную команду. B названных тюрьмах было до 2 000 уголовных каторжан. Bo главе управления каторгой был комендант, проживавший на Нижней Каре. Здесь же находи­лись, кроме уголовной тюрьмы, больница, приют для арестант­ских детей и офицерская военная гауптвахта. Эта гауптвахта слу­жила, повидимому, первой по времени политической тюрьмой на Каре.

Ранее других описал ее осужденный по процессу 193-х Чару­шин, помещенный в нее в 1878 году. Здесь он нашел шестерых политических каторжан, из которых четверо попарно занимали две комнаты в левой части здания, а в правой части помещались в комнате, перегороженной на две части легкой перегородкой, двое других. C одним из этих заключенных и поместился Чару­шин. Один из товарищей — седьмой — жил при детском приюте, которым он заведьгвал.

Второй по времени политической тюрьмой на Kape явилась тюрьма на Средней Kape (с конца 1880 года), когда число поли­тических каторжан уже достигло нескольких десятков. Для них была освобождена тюрьма, занятая уголовными. B этой тюрьме было всего две больших камеры со сплошными нарами вдоль стен. Тюрьма одной своей стороной выходила на улицу, а с трех других была окружена изгородью.

C ноября 1881 года политические каторжане были переведены отсюда в специально для них отстроенное здание на расстоянии версты ниже Нижней Кары. B этом здании, кроме больничной камеры, было четыре, предназначенные для политических катор­жан. Каждая из этих камер с тремя большими окнами была предназначена человек на 25 заключенных. Сначала она не была обнесена изгородью, но позднее была окружена палями по тре­бованию генерал-губернатора, сказавшего, что «тюрьма — не дво- 20* ^ ^- -^* ~

рец» !. Ha дворе этой тюрьмы находилось здание с кухней и баней, а позднее было устроено здание одиночной тюрьмы с две­надцатью небольшими одиночными камерами. У ворот за сте­нами тюрьмы помещался дом караула и небольшие мастерские. После побега в 1882 году политических каторжан, указанные выше четыре камеры в здании общей тюрьмы были разделены каждая на три камеры, человек на 7—8 каждая. Впрочем, к концу 80-х годов эти перегородки были устранены. Таково было устрой­ство тюрем для политических каторжан на Каре.

Одиночная же тюрьма, повидимому, использовалась для по­мещения в ней лишь летом, притом, по желанию самих заклю­ченных, для работы и занятий в камере днем.

Ho не устройство политической тюрьмы на Каре, а режим в ней представляет особый интерес. B истории тюремного быта на Kape надо различать два периода, гранью между которыми было 11 мая 1882 г. — день начала расправы с политическими заклю­ченными за побег восьми из них, которые, впрочем, были все пойманы. Из приведенной нами статистики о времени прибытия в Карийскую тюрьму заключенных мы уже знаем, что до 1878 года сюда прибыло лишь 11 человек.

Bo время прибытия на Kapy Чарушина комендантом Карий­ской каторги был с сентября 1873 года полковник Кананович. По общему отзыву политических каторжан, пребывавших на ка­торге при Канановиче, его отношение к ним было исключитель­ным, — такого не знала история царской тюрьмы. Это был гу­манный человек, не боявшийся нарушать жестокие требования закона о каторжном режиме. Ero фигура резко выделяется среди общей массы начальников каторжных тюрем, исправительных арестантских отделений и исправительных тюрем царской Рос­сии. Было бы несправедливо не упомянуть об этом человеке, ко­торому политические каторжане обязаны «человеческим» к ним отношением, который, по мнению его высшего начальства, сам был достоин тюрьмы за его отступление от жестоких правил цар­ской тюрьмы и ссылки. Он допустил установление такого режима политических каторжан на Каре, в создании которого приняли участие сами узники. B узниках Кананович видел не преступни­ков, а людей, заслуживающих внимательного и бережного отно­шения. До какой степени было исключительно заботливым от-

v/1 Дж. Кеннан, Сибирь и ссылка, П., 1906.

ношение этого коменданта каторги к заключенным, видно из фактов приема каторжан не как арестантов, а как гостей. Доставленного к нему жандармами Чарушина с добровольно с ним последовавшей женой, он ввиду позднего времени оставил переночевать у себя в кабинете, предварительно пригласив зако­ванного в кандалы гостя ужинать вместе с ним в столовой.

Конечно, такой человек был не на своем месте, и его служба на Kape прекратилась уже в августе 1881 года. B своем письме к министру внутренних дел он не побоялся назвать несправед­ливым и жестоким требование центральной власти вернуть в тюрьму политических каторжан, переведенных из тюрьмы в воль­ные команды, где они жили на своих квартирах. Это требование центральной власти в конце 1881 года вызвало на Kape само­убийство двух вольнокомандцев. Кананович был переведен на военную службу. При его проезде через Иркутск генерал-губер­натор сказал ему: «Полковник, человек с вашими взглядами,

конечно, яе может занимать места на Каре. Сомневаюсь даже, чтобы он вообще мог служить на государственной службе» 7

B самом деле, для управления царской тюрьмой, а тем более для заведывания каторгой требовалась звериная жестокость. B бытность Канановича комендантом Карийской каторги было перехвачено письмо политического каторжанина Бобохова. B этом письме Бобохов, характеризуя Канановича, выражал удивление, что не всякий русский полковник является животным. Генерал- губернатор потребовал от коменданта объяснений. Лишь при личном свидании с губернатором на его устный вопрос Канано­вич с достоинством ответил: «He мог же я извиниться, что меня назвали человеком, а не животным». История царской тюрьмы показывает нам, что политические заключенные находились во властн именно животных. Тем более, историк царской тюрьмы должен отметить единственное в своем роде исключение в лице Канановича. Это исключение было тем замечательнее, что оно имело место в те годы, когда революционное движение вызвало энергичную борьбу с ним царского правительства.

B камерах офицерской гауптвахты, где, как сказано выше, были помещены первые политические узники, они могли свободно общаться друг с другом. B то время их было семь человек, и они уже образовали небольшую артель. Они получали на руки про­дукты и сами готовили себе пищу. B их распоряжении были книги и журналы. Два раза в неделю приходили к ним на сви­дание в камеры жены, и эти свидания принимали характер общих

бесед всех заключенных. Никаких каторжных работ не было. Ha прогулки выводили за стены тюрьмы под конвоем.

Такая жизнь продолжалась до второй половины марта 1879 года, когда все политические каторжане из тюрьмы были переведены в так называемую вольную команду и расселились по частным квартирам. Для политических заключенных пребы­вание в вольной команде не было связано с обязанностью ка­торжного труда, а общий режим их жизни давал им возможность заниматься различными работами по собственному желанию, об­щаться друг с другом и выходить за пределы поселка.

C 1880 года число политических каторжан на Kape сильно увеличилось. B указанном году прибыло 56 человек. Теперь они были размещены в тюрьме на Средней Каре, ранее занятой уголовными. Здесь было тесно, но заключенные поддерживали чистоту, тюрьма хорошо отапливалась. Однако эта политическая тюрьма заслуживает быть отмеченной больше всего вследствие ее внутреннего быта. Ee узниками были передовые люди того времени, люди большой силы воли, отличавшиеся инициативой и творческой энергией. Уже в 1880 году в Карийской политиче­ской тюрьме жизнь била ключом.

Политические каторжане Карийской тюрьмы построили свою жизнь на основах крепко спаянной самоуправляющейся артели. Это была своего рода республика, в которой законодательная власть принадлежала общему собранию, а исполнительная — старосте, избранному этим собранием. Bce суммы, как поступав­шие на имя отдельных заключенных, так и на содержание рсей тюрьмы, составляли единую общую кассу. Из этой суммы часть выделялась на общее питание заключенных, и притом улучшен­ное для больных товарищей, а часть выделялась на культурные и некоторые другие нужды тюрьмы. Наконец, оставшаяся неболь­шая сумма распределялась поровну между всеми заключенными, и тем самым каждому узнику предоставлялась возможность про­изводить затраты на удовлетворение своих личных потребностей. Некоторые из заключенных даже отказывались в общую пользу от присланных лично им предметов одежды и обуви. B таких случаях эти вещи разыгрывались между нуждавшимися в них. Присланные же продукты поступали для распределения между всеми.

При пополнении библиотеки новыми книгами руководство­вались не только общим желанием, но и индивидуальными за­просами. Таким образом, образовалась очень хорошая библио­тека, находившаяся под заведыванием выборного библиотекаря. По воспоминаниям Феликса Кона, находившегося на Карийской каторге в период 1886^—1890 гг.* в торемной библиотеке б^іли работы Маркса и Энгельса. Труд Маркса был замаскирован обложкой сочинения Чичерина «Государственное право». Другой заключенный того же времени, Дейч, отметил в своих воспоми­наниях получение нелегального журнала «Социал-демократ».

Вообще библиотека в этот период получала газеты и такие журналы, как «Вестник Европы». Политические каторжане поль­зовались этой библиотекой. B воспоминаниях бывших карийцев нет указаний на просмотр книг тюремным начальством. Наобо­рот, встретилось указание, что каторжане посылали родным книги, используя их даже для тайной переписки. По словам Чарушина, переписка велась через тех женщин, которые прихо­дили на свидание в тюрьму и уходили со свидания, не подвергаясь обыскам. Несколько таких женщин, родственниц осужденных, прибыло в 1880 году, когда в Карийскую политическую тюрьму было прислано, как мы знаем, несколько каторжан.

Прибытие в 1880 году на Kapy политических каторжан не за­ставило Канановича отягчить тюремный режим. Он не отягчил его, несмотря на то, что среди вновь прибывших было несколько вечников и долгосрочников. Так, например, среди 28 вновь при­бывших в марте 1880 года было 5 вечников, 4 осужденных на 20 лет и 3 — на 15. Политические каторжане поснимали с себя кандалы, которые одевались лишь при выходе из тюрьмы и при посещении тюрьмы начальством, в том числе и Канановичем, который знал, конечно, что кандалы надеваются только в таких случаях.

B самой тюрьме жизнь нроходила разнообразно, насколько это было возможно. Заключенные вели между собой политиче­ские споры и издавали свой рукописный журнал под названием «Кара и кукиш», а позднее еще и шуточный «Листок объяв­лений».

Несомненно, что льготный режим был обусловлен личностью коменданта Канановича. Про него нерчинский исправник гово­рил: «Я отправил бы Канановича в Якутск с бубновым тузом на спине» [160]. B августе 1881 года Кананович оставил службу на Каре. Конечно, тюремная служба прошла для Канановича со­всем не гладко. B одном архивном деле за 1880 год имеется об- . ширный донос на Канановича с сообщением, что политические каторжане живут, кроме двух, на частных квартирах, носят_свою одежду, от кандалов освобождены, каторжными работами не за­няты, двое преподают в школе и т. п. Канановичу пришлось оправдываться, опровергать обвинение. Ho последовал приказ не допускать проживания каторжан на частных квартирах и не снимать кандалов с политических каторжан. Это предписание из Петербурга не могло не быть исполнено Канановичем, пере­жившим его с волнением не меньшим, чем сами заключенные. Мы уже знаем, что после этого Кананович решил оставить службу по тюремному ведомству, а самоубийство двоих каторжан окончательно укрепило его в этом решении [161].

Через месяц после ухода Канановича в отставку в сентябре 1881 года политические каторжане были переведены во вновь отстроенную для них тюрьму.

Возвращение их из вольной команды, с частных квартир снова внутрь тюремных стен подействовало на них самым удру­чающим образом. При таких условиях еще более должна была окрепнуть мысль о побеге, никогда не умирающая в тюрьме.

Несмотря на льготные условия тюремного режима, полити­ческие каторжане рвались на свободу к революционной работе. C переводом их в здание тюрьмы было решено приступить к под­готовке побега. Был разработан план побега через подкоп из помещения тюрьмы за тюремную ограду. Длина подкопа дол­жна была быть саженей в десять. Оказалось, что уже на глубине полутора сажен был вечно замерзший слой земли. Работать при­ходилось лишь по ночам в очень неудобном положении, лежа на животе. За час работы в замерзшей земле углубление произво­дилось только на полвершка. До марта 1882 года подкоп про­делан был на пять или шесть саженей. B этом месяце в тюрьму прибыла новая партия политических каторжан, в том числе быв­шие узники первых политических централов и среди них Мыш­кин, Войнаральский, Долгушин, Минаков и др. Мышкин выдви­нул новый проект побега, а именно из мастерской, находившейся за тюремной оградой.

План побега состоял в следующем. B расстоянии пяти или шести саженей за тюремной стеной находилось небольшое строе­ние мастерской «без крыши с потолком, засыпанным землей вершка на полтора. Через пролом этого потолка и было предпо­ложено совершать побеги. B здание мастерской заключенных водили под конвоем и по счету. По счету же и впускали обратно в тюрьму. Было решено проносить беглецов в мастерскую спря­танными внутри ремонтируемых ящиков, которые имелись B каждой арестантской койке для хранения имущества. Побеги со­вершать попарно ночью через пролом потолка. Спуск с этого потолка на землю мог быть совершен при помощи веревки. Труд­ность побега осложнялась присутствием часового, ходившего на пространстве тридцати саженей вдоль тюремной стены и мимо мастерской. Ежедневная поверка утром и вечером производилась в тюрьме не поименно, а лишь по счету и при этом не поднимали лежавших на койках. Для маскировки отсутствовавших при по­верке и для обмана стражи были сделаны чучела, которые укла­дывались на койки.

Первым удачно перенесли Мышкина. B компании с товари­щем он благополучно выбрался ночью из мастерской. Для того чтобы дать возможность беглецам подальше уйти от тюрьмы, было решено вторую партию беглецов в количестве четырех че­ловек перенести в мастерскую лишь через две недели после по­бега двух первых товарищей. До истечения этого срока Карий­скую тюрьму посетил цриехавший из Петербурга начальник Главного тюремного управления Галкин-Врасский. Ero сопрово­ждали местные губернатор, прокурор и целая свита. Возникло опасение, что посетители обнаружат отсутствие двух беглецов, но все прошло благополучно, и состоялся побег еще четырех узников, а затем и еще двоих. Эта последняя пара была замечена часовым, который открыл стрельбу. Вскоре беглецы была пойманы. Попались в руки администрации и все ранее бежавшие, в том числе и Мышкин. Bce они были возвращены в Карийскую тюрьму.

Режим в тюрьме был резко изменен. Заключенные решили сопротивляться всеми силами ухудшению условий их содержа­ния. Подготовлявшееся физическое сопротивление было преду­преждено. Заключенных разместили rio соседним тюрьмам,

. и после переделки прежней тюрьмы снова вернули HX в нее. Ряд репрессий обрушился на политическую тюрьму. O них заявил Мышкин от имени 54 узников, уже проведших восемь дней голо­довки. Письменное заявление Мышкина помечено 19 июля 1882 г. и обращено к коменданту тюрьмы. B числе репрессий Мышкин перечислял: заковывание некоторых *в ручные кандалы, бритье головы, лишение свиданий и переписки с родными, про­гулок, книг, возможности заниматься физическим трудом и права закупки продуктов за свой счет. Автор заявления отмечал очень тяжелое положение голодавших. Заявление написано с достоин­ством и в решительных выражениях [162].

Голодовка, о которой сделал заявление Мышкин, продолжа­лась 13 дней. Участник голодовки Богданович оставил воспоми­нание об этих очень тяжелых временах Карийской политической каторги. Голодавшие, закованные в ножные, а некоторые и в руч­ные кандалы, лежали совершенно истощенные на нарах в ожи­дании скорейшего наступления смерти. Было решено скорее по­кончить жизнь самоубийством, нежели допустить искусственное питание. По словам автора воспоминаний, даже солдаты и офи­церы конвойной команды выражали сочувствие узникам. Комен­дант тюрьмы Хартурин был сторонником беспощадной расправы с протестующими. Однако угроза смерти массы заключенных оказала свое влияние, и в камеры было принесено прежнее белье, возвращена теплая одежда и выдана часть тюремной библиотеки. Было обещано не производить бритья голов впредь до получения распоряжения из Петербурга и восстановить получасовые про­гулки. Голодовка закончилась победой заключенных. Ho, по словам того же автора, уже менее, чем через две недели тюрем­ная администрация начала восстанавливать прежние репрессии [163].

Стеснения заключенных сказывались во всем. Была запре­щена переписка с родными. Вместо посылки писем администра­ция тюрьмы послала родным открытки, писанные в конторе, краткого содержания: «Ваш сын здоров, просит прислать денег». Наступило резкое ухудшение питания. Развилась цынга. Поли­тические заключенные не прекращали начатой борьбы. B их ря­дах произошел большой урон. Из их среды были увезены в Пе­тербург в Петропавловскую крепость несколько товарищей, кото­рых администрация считала наиболее опасными, в том числе Мышкин, Минаков, Долгушин, Юрковский, Щедрин, Малев- ский и др.

He останавливавшаяся борьба постепенно дала заключенным прежние условия пребывания в тюрьме. По воспоминаниям Дейча, поступившего в Карийскую каторгу в декабре 1885 года, тюрем­ная община ко времени его прибытия на Kapy была уже пол­ностью восстановлена, камеры попрежнему не запирались. Про­исходили усиленные занятия различными науками, чтением, пе­нием, разведением огородов и цветников. Развлекались игрой в шахматы, в городки, а зимой катанием с гор. Иногда летом устраивали чаепитие на дворе за общим столом [164].

B новой тюрьме, расположенной, как сказано выше, в одной версте от Нижней Кары, заключенные распределились в четырех камерах по собственному желанию. Заключенные поддерживали установившийся ранее режим. По воспоминаниям Виташевского, осужденного за вооруженное сопротивление и поступившего B эту тюрьму вместе с другими «централистами» в 1882 году, тюрьма жила прежней артелью [165]. Узники не носили оков, не были заняты каторжными работами.

B таких же тонах обрисовал режим Карийской каторги за период 1886—1889 гг. Феликс Кон. Он отметил, что в тюремную общину принимали даже и тех, кто запятнал себя на процессе откровенными показаниями: обычно же они подавали прошение царю о помиловании, и их освобождали. Подача прошения о по­миловании вызывала осуждение товарищей. Феликс Кон писал об этом: «Социализм, ради которого пало уже много жертв, был для нас не только делом убеждения... Он был для нас всем по тогдашним понятиям: верой, религией, священной мученической смертью погибших на виселицах. И потому отступление от зна­мени, обагренного мученической кровью борцов, было преступ­лением, которое им простить не хотели и не могли» [166].

Bo второй половине 80-х годов политические каторжане на Kape могли с гордостью указывать на свою библиотеку, на «ра­бочую академию» с научными занятиями и лекциями по разным отраслям знаний, на свой хор, который пел хоровые партии из опер, на сохранение своего человеческого достоинства. Велика была сила коллектива, сломившая волю тюремного начальства. Такому существованию Карийской политической каторги поло­жило конец событие, известное под названием Карийской тра­гедии 1889 года.

«Карийская трагедия» произошла на женской политической каторге, но отразилась самым сильным образом и на мужской. Политическая женская каторга на Kape возникла несколько позд­нее мужской. Ee режим в основных чертах не отличался от ре­жима мужской тюрьмы. По словам Дейча, условия заключения в ней были лучше, чем в мужской. Число политических катор­жанок, одновременно пребывавших в ней, было невелико (в 1885 году—10). Здание этой тюрьмы находилось в Усть-

Каре, но короткое время (1881 г.) политические каторжанки со­держались в бывшей офицерской гауптвахте на Нижней Каре. Побег мужчин в 1882 году не повлек за собой особо тяжелых последствий на женской каторге, но тяжелые события произошли на женской каторге в Усть-Каре в 1888 и 1889 гг.

B августе 1888 г. приамурский генерал-губернатор барон Корф посетил женскую политическую Карийскую тюрьму. При его входе в коридор тюрьмы политическая каторжанка Ковальская отка­залась встать перед ним, заявив, что не всТанет перед представи­телем власти, которую она не признает. Генерал-губернатор прика­зал коменданту каторги Масюкову перевести Ковальскую в тюрьму города Читы.

Приказание генерал-губернатора об отправке Ковальской в другую тюрьму было выполнено в очень грубой форме. Об этом и последовавших за этим событиях теперь известно из архивных документов и из воспоминаний Ковальской и других карийцев 7

Жандармы и надзиратели вошли ночью в камеру Ковальской. Неодетую женщину завернули в одеяло, заткнув ей рот куском одеяла, вынесли ее на руках из женской тюрьмы и увезли на под­воде в земскую избу, где переодели в арестантское платье. При переодевании присутствовали два уголовных арестанта и смотри­тель Усть-Карийской каторжной тюрьмы Бобровский, которому Ковальская, по ее словам, успела нанести удар по щеке.

Так как отправкой политической заключенной распоряжался комендант тюрьмы Масюков, то против него и был направлен протест остальных заключенных женщин. Три из них подали письменное заявление с требованием уволить Масюкова от зани­маемой должности. Вместе с тем женщины объявили о своем ре­шении не подчиняться распоряжениям коменданта и о начале имй голодовки. Об этой голодовке и о насилии над Ковальской появи­лись соответствующие объявления на телеграфных столбах в се­лении Усть-Кара... Губернатор на сообщение ему о голодовке от­ветил: «Если не хотят есть, пусть не едят, только чтобы пища была ежедневно приносима». C разрешения Масюкова политиче­ский арестант Калюжный посетил свою сестру, проводившую го­лодовку в женской тюрьме. По его уговору голодовка была вре­менно прервана. Департамент полиции, узнав об этом, признал действия Масюкова, допустившего уговоры политическим заклю­ченным его сестры прекратить голодовку, совершенно неправиль­ными. Жандармы предпочитали голодную смерть узниц.

B сентябре 1888 года волнения передались также в мужскую каторжно-политическую тюрьму, заключенные которой подали письменный протест против насилий при увозе Ковальской из тюрьмы. Так как приезд в феврале 1889 года жандармского на­чальства не привел к увольнению Масюкова, то волнения в жен­ской тюрьме возобновились, и в мае началась голодовка заклю­ченных. Один из официальных документов — протокол врача — сообщил администрации о тяжелом состоянии голодавших жен­щин. B ответ на телеграфное сообщение о голодовке в женской и мужской тюрьмах губернатор телеграфно распорядился: «Адми­нистрации безразлично, будут ли они есть или не будут. Продол­жайте поступать, как приказано».

Частичное прекращение голодовки не изменило в сколько- нибудь значительной степени настроения в женской тюрьме. Проявлением этого настроения было то, что заключенная Сигида 31 августа 1889 г. оскорбила действием коменданта тюрьмы жан­дармского подполковника Масюкова. Сигида была помещена в секретную камеру. Три голодавшие женщины были переведены в уголовную тюрьму с применением к ним различных ограничений. Так нарастали события. Генерал-губернатор, жандармы и тюрем­ная администрация довели все это дело до страшного конца.

Губернатор распорядился 10 октября 1889 г. наказать ссыльно­каторжную государственную преступницу Сигиду 100 ударами розог. Высшее начальство предвидело, что политические заклю­ченные не перенесут без протеста этот акт величайшего насилия, и потому предписывало принять меры предосторожности. Ho вместе с тем приказало прочесть до приведения в исполнение те­лесного наказания инструкцию генерал-губернатора для полити­ческих заключенных.

Каждая строка этой инструкции была вызовом и оскорбле­нием для политических заключенных. Она была прочитана 26 ок­тября перед всеми заключенными *. B ней предписывалось нака­зывать политических телесно «без малейшего послабления» и употреблять вооруженную силу, не стесняясь последствий. B це­лях предосторожности на время прочтения этой инструкции были введены во двор тюрьмы вооруженные солдаты.

По воспоминаниям Феликса Кона, распоряжение генерал- губернатора вызвало среди заключенных ряд предложений. Было предложено, не дожидаясь приведения в исполнение угрозы о телесных наказаниях, покончить с собою посредством самоубий­ства. Ho это предложение было отклонено, так как решили перво­

начально сделать письменное обращение к обществу и админи­страции Y

7 ноября 1889 -г. помощник начальника тюрьмы Бобровский привел в исполнение приказ о наказании Сигиды 100 ударами розог. Опозоренную женщину доставили после порки в общую камеру женской уголовной тюрьмы, где находились политические заключенные Калюжная, Смирницкая и Ковалевская. Bce четыре женщины приняли яд и умерли. Сигида умерла первая в ночь на 8 ноября в общей камере. Три последние женщины были достав­лены в лазарет еще живыми. По словам автора воспоминаний, умиравшая Смирницкая подползла с помощью сиделки к кровати очень страдавшей Калюжной, гладила ее по голове и целовала, пока та не успокоилась [167].

Одновременно дважды выстрелил в себя политический из вольной команды Геккери, произошли массовые покушения на самоубийство в мужской каторжной политической тюрьме. Решили покончить с собой 14 человек, приняв яд по заранее условленному сигналу (пения в одной из камер) после вечерней поверки. Оче­видец и участник всех этих тяжелых событий Феликс Кон оставил описание переживаний политической каторги в эти страшние дни. Яд не подействовал, но на следующий день 9 человек повторили попытку самоубийства и двое из них умерли (Калюжный и Боб­ков).

После революции 1917 года в архиве города Читы были най­дены различные документы, относившиеся к «Карийской траге­дии». Среди этих документов оказались протоколы опроса шесте­рых политических заключенных, покушавшихся на самоубийство. Опрошенные должны были объяснить причины, побудившие ИХ K покушению на самоубийство, и указать, какой яд они приняли и* откуда его получили. Ответы на вопросы о причинах покушения на самоубийство представляют выдающийся общественный ин­терес.

Различие ответов свелось к той форме, в которую облекли Опрошенные свою основную мысль: лучше смерть, чем телесное наказание. Так, например, Диковский, приговоренный в 1880 году Киевским военно-окружным судом за принадлежность к террори­стической партии на 20 лет каторжных работ, показал, что уже после приговора он решил покончить с собой, если ему будег грозить телесное наказание. B 1882 году политические заключен­ные в Карийской тюрьме провели 12-дневную голодовку, когда

возникло опасение телесного наказания одного из них. Первый случай применения этого позорного наказания к Сигиде был в 1889 году. Это наказание ускорило решение Диковского совер­шить самоубийство. Он говорил: «...мне оставалось только одно — умереть, потому что ни мое воспитание, ни тем более сильно раз­витое чувство человеческого достоинства не позволяло жить мне под такой вечной угрозой страшного для меня позора и унижения. B моей смерти я видел два момента: во-первых, протест против применения телесного наказания к кому бы то ни было из госу­дарственных преступников, во-вторых, своей смертью я хотел из­бавиться от ужасного телесного наказания» 7

Член Киевского и «Южнороссийского рабочего союза», осу­жденный на 20 лет каторги и за два побега еще на 35 лет каторги, Павел Иванов, также покушавшийся на самоубийство, называл телесное наказание Сигиды квалифицированным убийством. Вла­сти избрали это наказание несмотря на то, что существует много других видов наказания, как, например, цепи, приковывание к тачке, медленная смерть голодом и смертная казнь. Иванов добав­лял, что, покушаясь на самоубийство, имел отдаленную надежду помочь этим уничтожению телесного наказания в России.

Ф. Кон называл наказание Сигиды «самой жестокой смертной казнью путем надругательства над человеком». B самоубийстве он видел единственное возможное средство протеста.

Сходные показания дали и остальные покушавшиеся на само­убийство. Они приняли большие порции морфия, который не по­действовал, вероятно, вследствие давнего его хранения (с 1882 го­да). Он привел к смерти лишь двух из покушавшихся на само­убийство.

Военный губернатор, ознакомившись с этими показаниями, нашел их недопустимыми и потребовал передопроса заключенных, но последние от этого отказались. Администрация не решилась возбуждать обвинения против допрошенных, назвавших убийцами представителей власти, применивших телесное наказание. Она готовила расправу с политическими узниками в тюрьме Акатуя, куда намеревалась перевести их.

Тем временем происходила расправа над Ковальской, переве­денной в Верхнеудинский тюремный замок. Уже в августе 1888 года приамурский генерал-губернатор барон Корф совер­шенно секретно издал инструкцию об условиях содержания Ко­вальской в названной тюрьме[168]. Было предписано поместить ее

в секретную комнату под названием «секретной арестантки № 3», и при этом даже смотритель тюрьмы не должен был знать ее имени, «не допускать с ней, помимо лично себя, никаких сношений ни с кем, даже с чинами надзора, никогда не вступать с ней в ка­кие бы то ни было разговоры», не допускать никаких книг, кроме евангелия, в соседние камеры никого не помещать, особенно государственных преступниц. B камеру заключенной могли вхо­дить лишь военный губернатор, областной прокурор и с его раз­решения товарищ прокурора и лица, командированные для этого генерал-губернатором.

Так отомстил генерал-губернатор Ковальской за отказ встать перед ним. Ho осуществить в полной мере свою месть ему не уда­лось. Ковальской удалось завязать сношения с уголовными аре­стантками, которые, по ее словам, доставляли ей через окно пищу, а также передали револьвер. Она готовилась совершить покушение на жизнь барона Корфа при посещении им тюрьмы, но посещение не произошло. За неудавшуюся попытку к побегу из секретной камеры Верхнеудинской тюрьмы Ковальская была переведена в Горный Зерентуй.

Здесь ее принимал в тюрьму тот самый Бобровский, который приводил в исполнение телесное наказание над Сигидой. Коваль­ская бросилась на него с кинжалом, но была схвачена. По требо­ванию Бобровского об этом покушении не было составлено про­токола. Вскоре после этого он умер от чахотки. Ковальская слы­шала от фельдшера, дежурившего при больном Бобровском, что в бреду он кричал: «Я подлец, Ковальская была права, она дол­жна была меня убить» [169]. Так осудил себя сам Бобровский. Об­щественное же мнение и история осудили не только Бобровского, исполнителя воли высшей администрации. Ковальская дожила до* свержения царизма, и ее воспоминания вписали строки в обвини­тельный приговор свергнутому политическому строю.

Ковальская была первой из политических узников, вывезен­ной из Карийской каторги. B 1890 году барон Корф снов& по­явился в Карийской мужской тюрьме. B ней в то время насчиты­валось 33 заключенных, из которых 20 человек подлежали пе­реводу в вольную команду. Он торжествовал: почти 20-летняя борьба политических заключенных с тюремной администрацией заканчивалась полной победой последней.

Генерал-губернатор объявил узникам о предстоящем переводе их в тюрьму Акатуя, где они будут размещены вместе с уголов­ными и уравнены с ними в условиях питания, работы и наказаний.

Тогда Якубович (будущий автор знаменитой книги «В мире от­верженных») предупредил Корфа, что политические предгіочтут смерть позору телесного наказания. Генерал-губернатор имел дер­зость ответить,что политических телесно не наказывали и не будут наказывать. Он говорил это, когда еще не эажили те глубокие раны, от которых страдала Карийская тюрьма после наказания Сигиды. Заключенный Дейч и напомнил ему об этом. Губернатор оправдывался тем, что Сигида первая нанесла удар. Он говорил: «Нас бьют, а мы будем молчать» *. Очевидно, все события «Ка­рийской трагедии» лишь озлобили этого сатрапа.

Осенью 1890 года 20 узников Карийской политической тюрьмы были переведены в вольную команду, а 13 человек отправлены за 300 верст в Акатуй. Они оставляли тюрьму, через которую за 18 лет прошло 211 человек, огромное большинство которых не уронило высокого звания революционера. Тем из них, которых переводили в Акатуй, предстояла жизнь, полная борьбы и ли­шений.

Угроза уравнять политических с уголовными была выполнена. История особой политической каторжной тюрьмы на Kape закон­чилась. История каторги на Акатуе должна войти в исѴорию царской каторги.