ЖЕНЩИНЫ И СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

Изо всех дел, выпадавших на долю помещиков в России, са­мыми хлопотными были, наверное, судебные тяжбы. Рус­ские дворяне отличались тягой к сутяжничеству: в мемуа­рах XIX в. помещики вечно предстают погрязшими в межевых рас­прях с соседями или в тяжбах о наследстве с родственниками.

B настоящей главе мы выйдем за пределы поместья и рассмот­рим имущественные дела помещиц в более широком контексте судебного процесса. B этой книге уже не раз говорилось о том, что дворянки нередко обращались в суды и успешно защищали свои права собственности. Материалы имущественных споров дают бо­гатые свидетельства того, что женщины хорошо разбирались в су­дебных делах. Эти материалы показывают, что дворянки составляли заметную долю как истцов, так и ответчиков, и фиксируют изме­нения, происходившие со временем в правах женщин владеть и распоряжаться собственным имуществом. Специалисты по сравни­тельному изучению имущественного права признавали, что «зако­ноположения для защиты [женщин], возможно, и существуют, но последние не стремятся выдвигать судебные иски»2. Зато в России власти как раз считали, что дворянки должны сами заниматься сво­ими судебными делами, и женщины энергично боролись за свои права в отношении собственности.

Из документов об имущественных спорах видно, какие переме­ны происходили с течением времени: они показывают, как в раз­ные периоды влияли на характер конфликтов с участием дворянок гендерные факторы, каким был уровень протекции, которую ока­зывали им должностные лица. Ho хотя материалы имущественных споров много даютдля понимания самых различных вопросов, они недостаточно рассказывают о взаимодействии между обращавши­мися в суд дворянками и судебными властями. Хотя истцы часто жаловались на незаконные решения судов, сохранившиеся судеб­ные решения имеют безупречно законный вид. Резолюции, зафик­сированные в Вотчинной коллегии и в Сенате, переполнены ссыл­ками на официальные указы и судебные постановления и создают впечатление, будто законы об имуществе последовательно испол­нялись. Поэтому редко удается выявить, как влияла на исход того или иного дела протекция, не говоря уже о чине или поле участ­ников.

Для того чтобы изучить взаимодействие между помещицами и местными и центральными властями, следует поближе приглядеть­ся к участию дворянок в судебных процессах. Ниже мы уделим внимание, во-первых, роли дворянок в ведении судебныхдел, а во- вторых, коснемся вопроса о том, сталкивалисьли женщины, искав­шие правосудия, с особыми препятствиями. Мы рассмотрим судь­бу женской собственности в конкретном правовом контексте, а именно в ситуации ареста имений в первой половине XIX в. B от­личие от споров о наследстве, дела о конфискации дворянских имений за жестокое обращение с крепостными и дурное управле­ние содержат подробные сведения о конфликтах между помещика­ми и местными властями. Такие дела показывают, что в этот период власть ждала от дворян уже иного поведения, чем раньше. B них же подробно изложено, как гражданские власти собирали и оценива­ли судебные доказательства и как они применяли закон к помещи­кам обоих полов.

Наряду с оценкой влияния гендерных факторов на отношения помещиков с административно-судебными органами, я также про­анализирую круг последствий успешных действий женщин в судах.

ДвОРЯНКИ-ИСТИЦЫ: ГРАМОТНОСТЬ И ПРАВОВЫЕ ЗНАНИЯ

B России появление перед судебными властями дворянок, за­щищающих свои права, являлось давней традицией, а не новше­ством XVIll в. Хотя не подлежит сомнению, что женщины действи­тельно обращались с исками в суды и канцелярии, но многие аспекты их участия в судебном процессе еще предстоит исследо­вать. B частности, следует выяснить, какими правовыми знаниями обладали дворянки и какова была их роль в составлении исков. Современники часто изображали женщин ничего не смыслящими в законах и не способными справиться со своими делами в суде. Ho прошения и письма дворянок опровергают такую оценку: в этих документах истицы нередко предстают как опытные участницы процессов, знакомые с основами наследственного права.

Необычайно высокий уровень участия дворянок в судебных процессах бросается в глаза уже в документах с начала XVIII в. Обзор материалов имущественных тяжб, разбиравшихся в Вотчин­ной коллегии и в Сенате, показывает, что на протяжении XVIII в.

Документально обосновать рост участия дворянок в имуще­ственных спорах несложно. Труднее определить, самостоятельно ли они участвовали в тяжбах, ими начатых. Bo время дискуссий по поводу судебной реформы в XIX в. способность женщин вести свои судебные дела стала предметом обсуждения в ряде популярных журналов. Сторонники реформ считали, что правовые знания не­обходимы женщинам, владеющим поместьями или являющимся опекуншами своих детей. Ho эти же самые авторы были единодуш­но убеждены в том, что женщинам неведомы даже элементарные положения российского права.

B попытках поправить дело многие толстые журналы, нацелен­ные на женскую аудиторию, печатали статьи о состоянии законных прав женщин и о том, что им необходимо постигать основы юри­дических знаний. Один из авторов журнала «Рассвет» в 1859 г. ука­зывал, что закон в России не проводит различия между мужчина­ми и женщинами и что женщины должны уметь защищать свои интересы, особенно в роли матерей. Отвечая тем, кто склонен бьиі полагать, будто истинное призвание женщины — семья, этот автор утверждал, что, даже если женщина никогда не выходит за преде­лы домашней сферы, ей все равно приходится оберегать интересы зависящих от нее людей. «Множество населенных недвижимых имений в России принадлежит женщинам, — отмечает он. — По­мещицам чаще, нежели кому-нибудь, приходится вступать в разные сделки и договоры, защищать и свои собственные права, и права своих крестьян»6.

Историк П.А. Ильинский, в соответствии с этой негативной оценкой правовых познаний дворянок, считал, что наличие в ар­хивах провинциальных судов прошений, поданных женщинами, еще не означает, что они действовали самостоятельно. Описывая участие женщин в судебных процессах XVIII в., он изображал их невежественными жертвами обмана со стороны канцеляристов и чиновников, которые составляли за них жалобы и вели их дела. «Прочитывая все эти акты, написанные с формами и изворотами подьяческого крючкотворства, мы имеем полное право заключить, что все это было делом чиновничества», — утверждал Ильинский, полагавший, что сами женщины не играли в своих судебных про­цессах никакой роли. Более того, чиновники не желали постараться для своих клиенток, а норовили как можно скорее улаживать дела, чтобы сорвать куш побольше.

Мысль о том, что неграмотные женщины оказывались отданы на милость чиновников, Ильинский подкрепил портретом одной замечательной особы, которая, как он полагал, сама справлялась со своими судебными делами. Настасья Витовтова не только была грамотна, но и ухитрилась получить кое-какие правовые знания. «Это уясняется тем, что дед ее и дядя были стряпчими», — писал Ильинский. Он отмечал далее, что, судя по ее ходатайствам, Витов­това «была знакома с законами и формами прошений и разумела судебные волокиты того времени». По количеству и характеру про­шений, написанных Витовтовой (в одной из них она ругала своих сестер за то, что они запустили свои дела в Москве), Ильинский заключает, что этого «стряпчего в юбке» уважали соседи и что она верховодила своим мужем8.

B литературных произведениях способности женщин в юриди­ческой области оценивались не очень высоко. Именно такие мне­ния о женской беспомощности отразил А.Н. Островский в образе мелкопоместной дворянки, оказавшейся на грани потери своего маленького поместья в имущественной тяжбе. «Вот, говорят, в Се­нат надо жалобу подать, а кто напишет-то... — говорит она доче­ри. — Мы и аза в глаза не знаем. Коли Максим Дорофеич не возьмется, так ведь мы нищие будем»9.

Судя по оценкам историков и реформаторов права, дворянки действительно мало смыслили в хитросплетениях судебного про­цесса. Ho, учитывая общий уровень правовых знаний до середины XIX в., и мужчины, и женщины вряд ли что-нибудь понимали в имущественном законодательстве, кроме азов10. По исковым заяв­лениям невозможно установить, какова была роль канцеляристов и стряпчих, помогавших ловко составить прошение. B самом деле, до сих пор неясно даже, имели ли помещики в XVIII — начале XLX в. вообще какой-нибудь доступ к имущественно-правовой ин­формации. Современники сокрушались о жалком состоянии пра­вовой культуры за пределами столиц. Поэт Г.Р. Державин, заняв­ший пост тамбовского губернатора в 1786 г., писал другу в Москву о том, что в Тамбовской губернии не сыскать печатных текстов за­конов, и неизвестно, были ли они здесь когда-нибудь в употребле­нии11. Такие отзывы наталкивают историков на выводы о том, что даже местному чиновничеству было крайне трудно добыть экзем­пляры законодательных актов, хотя считалось, что указы должны рассылаться во все провинциальные суды.

Тем не менее незнание законов было явлением хотя и распро­страненным, но все же не всеобщим. Интенсивная переписка меж­ду центральными властями и провинциальными канцеляриями, директивы начальства давали хотя бы части местных чиновников инструменты, позволявшие выносить обоснованные решения12. Некоторые дворяне понимали пользу правовых знаний: богатые представители дворянства, путешествуя за границей, включали юридические книги в число необходимых покупок13. Некоторые провинциальные помещики пытались следить за указами и распо­ряжениями, поступавшими из Петербурга. Живший в середине XVIll в. богатый курский помещикупоминалвдневнике, что зано­сит сведения о публикации указов Сената в записную книжку, на­ряду с записями об урожае у себя в имении и о поездках в Киев и в Москву14. Кроме того, участники и участницы судебных процессов прямо ссылались на законодательные постановления в своих хода­тайствах, с которыми обращались к правосудию. B XVIII в. истцы часто упоминали «пункты», т.е. статьи Указа о единонаследии 1714 г., как и узаконения, последовавшие позднее, например допол­нение к законам о наследовании, принятое при Екатерине I в 1725 г.15 Судебные процессы так затягивались, что многим ничего не оставалось, как самостоятельно знакомиться с указами, касаю­щимися их дел16.

Отсутствие связного свода законов и примитивное состояние юридического образования мало способствовали знакомству рос­сиян с правом. Каждый русский монарх XVlII в. брался за кодифи­кацию законов, а потом бросал это начинание. Только в 1830 г. Николай I наконец назначил комиссию, призванную свести воеди­но все правовые постановления, изданные после Соборного уложе­ния 1649 г.17 Так что до конца ХѴПІ в. не существовало также и трактатов, которые толковали бы законы и разъясняли, как офор­мляются различные соглашения. Екатерина II первой из русских государей уделила внимание юридическому просвещению дворян­ства, хотя помещики обоих полов и без того вершили суд у себя B имениях и нередко ввязывались в споры с соседями из-за погранич­ных земель, беглых крестьян, природных ресурсов. B распростра­нении правовых знаний среди дворянства Екатерине помогал С.Е.Десницкий, первый профессор русского права. B 1778 г. он высказал мысль о том, что знакомство с законами совершенно не­обходимо помещику: основы юриспруденции должны были на­учить дворянина, как продавать или закладывать имения, как су­дить своих крестьян и как вести тяжбы с соседями18.

Ho если даже в образовании мужчин дворянского звания обу­чение тому, как отправляется правосудие, не занимало никакого места, то откуда же могли женщины получить сведения об осново­полагающих правовых принципах? B Западной Европе XVIII в. гра­мотный мирянин мог обратиться к обширной литературе, разъяс­няющей юридический процесс. При этом часть таких пособий была специально адресована женской аудитории и предлагала, напри­мер, советы, как наилучшим образом составить брачный контракт. He менее четырех руководств, посвященных имущественным пра­вам замужних женщин, появилось в XVIII в. в Англии. B одном таком справочнике («The Lady’s Law» — «Право для дам»), издан­ном в 1732 г., провозглашалось: «Здесь прекрасному полу сообща­ется, как уберечь землю, движимое имущество и самые драгоцен­ные вещи от чьих бы то ни было посягательств»19.

Русские женщины не имели таких возможностей пользоваться советами юристов, как их европейские современницы. Первые ру­ководства по составлению писем и юридических документов (пись­мовники) появились в России только в конце XVIII в. и не предназ­начались для женщин. Автор труда, изданного в 1791 г., советовал читателям самостоятельно составлять прошения, так как проситель способен изложить свое дело с большей «живостью и чувствитель­ностью», чем посторонний помощник заденьги. При необходимо­сти, говорилось в книге, податель прошения должен обратиться за советом к какому-нибудь честному и опытному в законах челове­ку, чтобы тот помог ему составить документ20. Такие пособия не писались специально для дам, однако в период составления Свода законов Илларион Васильев опубликовал краткую брошюру для женщин, в которой изложил их права в браке и в качестве россий­ских подданных21. Вскоре после этого в «Дамском журнале» появи­лась статья, озаглавленная «Чувства и мысли при чтении ручной книжки о правах женщин в России». Ee автор, Анна Крестинская, выражала признательность И.В. Васильеву за объяснение полити­ческого и правового статуса женщин, за определение их обязанно­стей как жен, матерей и подданных, за ознакомление женщин с их правом участвовать в имущественных сделках. Она отметила, что до сих пор юридические знания были практически недоступны для женской аудитории, ведь главная обязанность женщин — заботить­ся о семье, и потому у них нет времени штудировать громадные тома с указами и правилами. C выходом работы Васильева, внушала она своим читательницам, «каждая женщина вменит себе в непре­менную обязанность, для узнания всех постановлений, до нея ка­сающихся, уделить несколько времени»22.

Хотя русским женщинам почти неоткуда было получать юри­дические советы, из этого не следует, что они оказывались такими беспомощными жертвами чиновничества, какими считали их ис­торик Ильинский и драматург Островский. Разумеется, можно най­ти примеры дворянок, сбитых с толку хитростями судебной систе­мы и переложивших все эти заботы на мужчин своей семьи. Иногда бывало, что мужья или родственники подталкивали женщин к кон­фликту, а потом составляли за них прошения и вели судебные дела. B 1799 г. Пелагея Очкина вчинила иск своемудядюшке, единолич­но завладевшему фабрикой, которая раньше принадлежала ему со­вместно с братом. Этот дядюшка в прошении в Сенат заявил, что на самом деле его племянницу подговорил оспорить условия пер­воначального соглашения дядя ее мужа23. Когда в 1741 г. Михаил Тархов подал прошение, в котором оспаривал наследственные пра­ва вдовы и сына своего брата на поместье последнего, то пожало­вался, что в исковом заявлении за невестку подписался ее собствен­ный брат, и он же вел дело в суде24. Судя по сообщениям многих мемуаристов, дворянки доверялись помощи мужчин в надежде ус­пешно провести процесс. Андрей Болотов рассказывал, как сосе­ди, воспользовавшись смертью его отца, начали судебное пресле­дование матери за укрывательство беглого крестьянина. Державин писал, что память об унижениях, которым в свое время подверга­ли его мать бесчестные чиновники, побудила его искать справед­ливости «для вдов и сирот», когда он получил высокое назначение25. Сестра А. Дельвига прибегла к помощи брата, оказавшись втяну­той в спор о наследстве с пасынками после смерти своего мужа26. Марта Уилмот пересказывает истории двух молодых дворянок, ра­зоренных в ходе имущественных тяжб, но приписывает их несчас­тье продажности российской судебной системы, а не неспособно­сти женщин усвоить азы юриспруденции27.

Этим историям о беспомощных просительницах, впрочем, про­тивостоят примеры дворянок, смело пускавшихся в лабиринт су­дебных дел без поддержки со стороны родственников мужского пола. B 1779 г. вдова Авдотья Барыкова предупредила Илью Чул- кова, что намеревается вынести их разногласия по поводу условий продажи земли на рассмотрение местного совестного суда28. Кэт­рин и Марта Уилмот были изумлены деловой хваткой княгини Дашковой при ведении бесчисленных судебных процессов ее доче­ри; они также удивлялись тому, что русские дворянки разбирались в судебных делах и интересовались ими, слыша, как их знакомые «беседуют между собой... о делах госпожи такой-то в Сенате, хоро­ши они или нет»29. Александра Смирнова вспоминала, как после смерти ее отца в 1814 г. «маменька занималась делами по имению и процессами. Слово процесс и теперь звучит в моих ушах: так ча­сто оно повторялось вокруг меня...»30. Помимо собственных судеб­ных тяжб, женщины брали на себя ответственность и за дела детей и мужей, если получали доверенность на их имения. Александр Панин был далеко не одинок, когда, уезжая за границу в 1841 г., доверил своей матери продолжать уже начатые и возбуждать новые процессы по его имению31.

Вероятно, обстоятельства заставили и Дашкову, и Панину, и мать A.0. Смирновой набраться кое-каких практических право­вых сведений, чтобы не даться в обман своекорыстным бюрокра­там. Некоторые женщины знакомились с основами юриспруден­ции по книгам. Мемуарист Данилов, описывая обучение своей сестры в 30-е гг. XVIII в., сообщает, что она прочитала много ре­лигиозных и исторических трудов и в результате «знала многое, касающееся до закона»32. Достоевский в «Идиоте» тоже наделил знанием законов свою страдающую героиню, Настасью Филип­повну. Такие женщины, как княгиня Дашкова, конечно, со­ставляли исключение благодаря своему положению и образо­ванию. Тем не менее весьма вероятно, что и дворянки родом поскромнее, вроде Витовтовой, упомянутой у Ильинского, разби­рались в основных положениях имущественного законодательства и были вполне способны отстаивать свои права, когда возникала угроза потерять имущество.

Существенное и очевидное препятствие для женщин, желав­ших самостоятельно заниматься предпринимательством или вес­ти судебные процессы, составляла неграмотность. Эту неграмот­ность — не говоря уже о невежестве — дворянок XVIII в. историки России привыкли принимать на веру33. Если мужчины дворянско­го звания получали хотя бы начатки грамоты, необходимые на службе, то женщины зависели исключительно от образования, полученного дома от посредственных домашних учителей и гу­вернанток34. Поэтому чрезвычайно низкий уровень грамотности женщин в губерниях (от 4 до 26%) не вызывает удивления35 (см. табл. 7.1). Зато открытие, что 50% московских дворянок, участво­вавших в продаже недвижимости, могли хотя бы заверить купчую своей подписью, вселяет больше оптимизма. Разумеется, в столи­це имелись более широкие возможности для обучения, и B выс­ших слоях дворянства женскому образованию придавали все боль­шую важность. 06 этом говорит и переписка дворянских дочерей. Отвечая в 1759 г. на упреки отца в том, что она не захотела на­писать ему по-французски, десятилетняя Елизавета Стрешнева просит его быть снисходительнее к ее ошибкам36. B 1799 г. Екате­рина Толстая на вполне грамотном французском языке писала подруге, что начала читать с матерью книгу по истории России: особенно ее увлекла история княгини Ольги, которая принесла христианство на Русь, а при этом оказалась способной на самую нехристианскую месть своим врагам37. Русские дворянки имели мало возможностей получить правильное образование, но все- таки письма женщин середины XVIII в. показывают, что все чаще

Уровень грамотности (в процентах) среди дворянства (1750-1860 гг.)[11]

Глава 7. Женщины и судебный процесс 2 8 5

в дворянских семействах дочерей учили хотя бы основам русской грамоты и иностранным языкам.

И в Москве, и в провинции уровень женской грамотности рез­ко возрос во второй половине XVIII в. B начале XIX в. примерно 92% женщин, засвидетельствовавших сделки, уже могли расписать­ся в документах, а к середине XIX в. неграмотная дворянка счи­талась уже ненормальным явлением. Такой рост грамотности по­зволяет по-новому оценивать возможность участия женщин в судебных делах: они получали явное преимущество, если умели хотя бы читать и расписываться в собственных документах. Так, Прас­ковья Ртищева в 1758 г. подала прошение в Вотчинную коллегию, оспаривая ходатайство своего брата, заявившего, будто она прода­ла ему имение в Козлове. Ртищева сообщала в коллегию, что име­ния брату не продавала и что купчую за нее подписал, якобы по ее просьбе, некий майор Щербачев. Ha самом же деле она никогда не просила Щербачева заверить за нее купчую, продолжала Ртищева, да ей бы это и не понадобилось, потому что, «ежели бы она оное... имение продала, она бы сама к той купчей руку приложила». По этой ли причине или на основании других показаний, но Вотчин­ная коллегия решила дело в пользу Ртищевой38.

Материалы судебных процессов также неоспоримо доказыва­ют, что женщины активно занимались составлением ходатайств в суд. Вот, например, дело Александры Воейковой, навлекшей на себя гнев Сената в 1789 г., когда она попыталась пресечь распут­ство и мотовство своего мужа. Ee поверенный написал ей из Пе­тербурга, советуя поторопиться и без проволочек составить про­шение, причем умолял не писать ничего лишнего39. Ho Воейкова не послушалась его совета. Прошения в Сенат выходили у нее пространными и витиеватыми; но приведенные в них доводы в свою защиту были, бесспорно, ее собственными. K счастью, в XlX в. истцы стали чаще указывать, кто составил и переписал документы, подаваемые ими в государственные учреждения. B 1843 г. сенатор Курута приехал в Тамбовскую губернию с ревизи­ей местных судов. Здесь к нему обратилась с прошением Варвара Пущина, указавшая, что она собственноручно составила и пере­писала жалобу на незаконные действия местного предводителя дворянства. B том же году Лидия Жукова также самостоятельно написала апелляцию40. Княгиня Елизавета Голицына пыталась разрешить спор о наследстве между своими детьми и в 1850 г. об­ратилась в Сенат. Ee прошение переписал канцелярист, но соста­вила документ сама княгиня41. Канцеляристы, писавшие проше­ния за неграмотных женщин, отмечали, что документ составлен «подлинно по приказу» просительницы42.

Точка зрения историков, считающих, что женщины были бес­помощны в судебных делах, находится в резком противоречии с опытом российских помещиц, многие из которых были вполне способны вести тяжбы в судах. C первых десятилетий XVIII в. дво­рянки выказывали не меньшую готовность судиться, чем мужчины, и регулярно обращались к властям, требуя через суд увеличения доли семейного имущества, уплаты долгов, защиты от посяга­тельств соседних помещиков на их землю. Ha этом фоне мужская уверенность в женской беспомощности говорит не столько о реаль­ном опыте контактов русскихдам с правовой системой, сколько об изменении гендерных представлений в России. Несомненно, жен­щинам случалось терпеть неудачи при столкновении с продажно­стью и некомпетентностью, которыми славились русские судебные учреждения. Тем не менее в целом дворянки широко использова­ли суды в своих целях и имели такие же шансы добиться желаемо­го вердикта, как и мужчины.

ЖЕНЩИНЫ И СЕТИ ПАТРОНАЖА

Хотя материалы сенатских слушаний говорят о подлинном стремлении к правосудию, опирающемуся на последовательное применение законов, все же существенную роль в исходе многих процессов в дореформенную эпоху играла система покровитель­ства. Судебные документы содержат множество примеров успеш­ного ведения тяжб дворянками: в спорах о наследстве женщины не подвергались никаким особым притеснениям из-за своего пола, и им помогало стремление Сената поддерживать их имущественные права. Однако письма и жалобы истцов обнаруживают, что исход гражданских исков нередко зависел от влияния какой-нибудь мо­гущественной фигуры в правительстве. Заручиться таким покрови­тельством было важно как для того, чтобы делу дали ход, так и для получения желаемого решения. Женщины не состояли на государ­ственной службе и почти не располагали возможностями влиять на Сенат или на другие судебные инстанции от имени других лиц. Зато им это удавалось, когда они искали протекции для себя сами, участ­вуя в тяжбах от своего имени.

Если в судебных документах по делам дворянок почти не замет­но следов влияния протекции, то нарративные источники показы­вают, что дамы часто опирались на помощь высокопоставленных покровителей, чтобы подать иск или расположить суд в свою пользу. По некоторым женским прошениям заметно, что истицы сознавали, насколько личные связи могут улучшить исход их дел или настроить власти против них. Агафья Шечкова, обращаясь за разрешением выкупить имение, проданное ее сестрой в 1740 г., просила, чтобы дело передали в соседний суд, потому что состоя­ла в конфликте с рыльским воеводой, а значит, не могла рассчиты­вать на справедливое разбирательство у себя в уезде43. Александра Воейкова в своих жалобах в Сенат на мужа постоянно повторяла, что его могущественные друзья следят за ходом ее дела и обязатель­но добьются решения в его пользу44. Правда, такие связи могли действовать и в пользу женщин: князь Щербатов в своем огульном осуждении русского суда XVIII в. обвинил нескольких дворянок в использовании личных знакомств ради выигрыша в имуществен­ных спорах и намекал на то, что Екатерина II произвольно решала дела в пользу своих фаворитов45. По воспоминаниям М. Адам, гу­бернские власти в нарушение закона позволили ее тетке жить от­дельно от жестокого мужа и игнорировали прошения последнего46.

Дворяне обоих полов просили родственников и знакомых, имевших руку в Сенате, вступиться за них и не допустить, чтобы соперники воспрепятствовали ходу правосудия. Так, Прасковья Желтухина в 1798 г. просила одного из сенаторов выступить ее «за­щитником и посредником» в споре о наследстве. Причем она уве­ряла, что независимо от исхода дела верит, что он поступит соглас­но «гласу истины и правосудия»47. B 1831 г. княгиня Александра Волконская просила сенатора Сумарокова позаботиться об интере­сах ее дочери, которая управляла имением княгини Крюковой, а та ее несправедливо обвинила в присвоении доходов с ее деревень48. И хотя дворяне-истцы обычно искали поддержки у покровителей- мужчин, так бывало не всегда: Елизавета Янькова в своих мемуа­рах тепло отзывается о Екатерине Герард, многократно ездившей в Петербург и пускавшей в ход свои связи и влияние ради друзей49. Если роль протекции в женских судебных делах не поддается коли­чественной оценке, то подобные случаи показывают, что дворянс­кие женщины, как и мужчины, широко пользовались узами покро­вительства, чтобы облегчить ход правосудия.

НРАВСТВЕННОСТЬ И ГРАНИЦЫ ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

Ha протяжении императорского периода русской истории дво­рянки участвовали во всевозможных видах имущественных споров с родственниками, с соседями — помещиками, купцами и государ­ственными крестьянами. Роль гендерных факторов в исходе судеб­ных конфликтов зависела в значительной мере от соотношения тяжущихся сторон. Так, если пол участников тяжбы мало значил в исках против соседей или в наследственных делах, то в спорах меж­ду супругами на передний план выходили именно гендерные фак­торы. Имущественное право принимало в расчет уязвимость жен­щин лишь тогда, когда они заключали сделки со своими мужьями, но и эта ограниченная защита была ликвидирована в начале XIX в. Кроме того, если в гражданских судебных делах важную роль играло также покровительство, то успех при использовании личного вли­яния зависел от положения и богатства покровителя, а не от пола.

Ненадежность и шаткость дворянского статуса, как и дворянс­ких прав собственности в императорской России, считаются у ис­ториков ходячей истиной. Русские дворяне не только должны были подтверждать свое звание подобающим поведением, но и рискова­ли лишиться его вместе со всеми привилегиями, если поступали «не по-дворянски»50. Главной из этих привилегий было исключитель­ное право владеть землей с крестьянами. Екатерининская «Жало­ванная грамота дворянству» гарантировала помещикам защиту от конфискации имущества по чьему-либо произволу; но одновремен­но в этом документе содержалось «широкое законодательное обо­снование для лишения прав дворянства»51. Впрочем, конфискация имущества производилась редко, так как предусматривалась глав­ным образом в наказание дворянам, виновным в государственной измене, пусть и нечетко определенной в законе52. Гораздо более привычной мерой, чем конфискация, был арест дворянских име­ний. B этом случае владельцы редко лишались прав собственности или получения доходов с нее, однако на управление и на различные виды использования этой собственности налагались ограничения.

B первые десятилетия XIX в. понятие «дворянское поведение» приобрело новый смысл в контексте управления поместьями. До конца XVIII в. власть помещиков над крепостными крестьянами была практически абсолютной. Ho при преемниках Екатерины II имперская власть стала внимательнее регулировать отношения между хозяином и крепостным и предписывала местным властям выявлять жестоких помещиков. Дворянские собрания в губерниях начали следить за тем, как дворяне распоряжаются своими кресть­янами и землями; и если обнаруживалось, что помещик разоряет крепостных или проматывает имение, его призывали к отчету в том, как он распоряжается собственностью. Имения дворян, признан­ных виновными, немедленно брали в опеку. Арест имений, таким образом, служит примером ограничения дворянских имуществен­ных прав, кульминацией чего впоследствии стала отмена крепост­ного права. При этом документы, связанные с арестом и опекой, позволяют подробно проследить, как дворяне и дворянки взаимо­действовали с судебными властями.

Из материалов дел об аресте имений можно узнать и о том, как менялось соотношение между полом, поведением и владением соб­ственностью. Традиционно женщинам, обвиненным в нарушении супружеской верности или в безнравственном поведении, чаще грозило лишение власти над поместьями, чем мужчинам53. Ho в царствование Николая I, возрождавшего уважение к консерватив­ным ценностям, такая же угроза встала и перед русскими дворяна­ми мужского пола, если те грешили против нравственности, жес­токо обращались с крестьянами или плохо управляли имениями. И хотя помещиц обвиняли в тех же проступках, новая тенденция в целом обернулась на пользу женщинам, которые теперь могли не только защитить от расточительства мужей собственное состояние, но и не позволить им промотать наследство, предназначенное для детей. Если в XVIII в. женщин, пытавшихся обуздать мотовство и причуды своих мужей, сурово порицали, то в последние десятиле­тия крепостного права доведенные до отчаяния жены получали от судов более приемлемые решения.

Организационная система, необходимая для контроля над по­ведением провинциального дворянства, сформировалась в 1775 и 1785 гг., в ходе екатерининской реформы местного управления. C учреждением уездных и губернских дворянских собраний во главе с предводителями дворянства провинциальная элита впервые по­лучила опыт корпоративной организации и частичного самоуправ­ления. Среди институтов, созданных Екатериной II, была и Дво­рянская опека. Корни этого института восходили к 1755 г., когда императрица Елизавета учредила при Губернской межевой канце­лярии временную опеку для вдов, сирот и других «безгласных лиц» на время межевания54. Депутаты Уложенной комиссии в 1767 г. потребовали создания такого органа на постоянной основе. Дво­рянская опека была официально создана в 1775 г. и передана под начало новоучрежденных верхних земских и уездных судов. Дол­жностным лицам опеки было доверено налаживать попечительство над поместьями дворянских вдов и сирот, а также следить за тем, чтобы последние получали должное образование55.

По отзывам современников, качество управления в губерниях оставляло желать лучшего, и дворянская опека в этом смысле не составляла исключения. Князь Алексей Куракин, инспектируя в 1805 г. Курскую губернию, писал, что местные органы опеки пло­хо исполняли свои обязанности перед дворянством: они справля­лись с назначением попечителей к имениям сирот, но редко следи­ли за тем, как они там хозяйничают56. K тому же в уездных конторах царила небрежность в ведении документации. Предводитель дво­рянства Щигровского уезда Курской губернии доносил в 1826 г., что в местной опеке не имеется записей за текущий год касатель­но доходов и расходов по имениям, находящимся в ее ведении. Мало того, записи за прежние годы были еще не переплетены, а многие не поддавались прочтению57. Впрочем, несовершенства системы Дворянской опеки не должны вызывать удивления в све­те малочисленности чиновников в штате этой службы. Ee главой являлся предводитель дворянства, ассистировали ему два-три чле­на уездного или верхнего земского суда, а дополняли штат несколь­ко канцеляристов58.

Деятельность Дворянской опеки поначалу сводилась к управ­лению имуществом сирот, несостоятельных должников, слабоум­ных. Ho ко второй четверти XIX в. дворянские собрания начали арестовывать имения за довольно широкий круг проступков, с ус­пехом превратив опеку в орган контроля над нравственностью. Власти с готовностью откликались на жалобы членов семьи и со­седей на проступки помещиков и иногда под самыми незначитель­ными предлогами пытались лишить власти над поместьями дворян, заподозренных в недостойном поведении. Ho власть дворянских собраний далеко не являлась неограниченной: решения о переда­че имений в опеку требовали одобрения министра внутренних дел, который затем передавал их на утверждение в Сенат. Ho и эти бю­рократические рамки оставляли предводителю дворянства доста­точный простор, чтобы вмешиваться в дела местных дворян.

Анализ дел, относящихся к имениям, взятым в опеку, позволяет рассмотреть конфликты между помещиками и местными властями. Кроме того, он по-новому освещает роль гендерного фактора в су­дебном процессе. C начала XVIII в. гендер не являлся серьезным препятствием для женщин, вступавших в тяжбы с соседями или родственниками. Вопросы морали не играли никакой роли в иму­щественных конфликтах (за важным исключением супружеских споров), и судебные власти проявляли готовность защищать права истиц. Однако при рассмотрении конфликтов в дворянских собра­ниях главное внимание уделялось характеру обвиняемого помещи­ка или помещицы и способности толково управлять семейным имуществом. B результате дебаты по поводу ареста имений гораз­до шире раскрывают нам тогдашние представления о мужском и женском поведении, о значении благородного звания, чем споры о границах поместий и о наследстве.

C активизацией органов местного губернского управления в первые десятилетия XIX в. власти начали пристальнее следить за поведением дворянства и более четко определять его обязанности по управлению имениями. Юрисдикция властей далеко не ограни­чивалась конфликтами по поводу собственности: предводителя дворянства часто призывали вмешиваться в семейные ссоры, ми­рить мужей и жен, увещевать родителей, пренебрегавших воспита­нием детей59. Поддерживая порядок среди местного дворянства, уездный предводитель также был обязан надзирать за нравами ме­стных помещиков и выявлять те пороки, которые могли отразить­ся на их способности управлять имуществом. Эти новые обязанно­сти понимались иногда неожиданным образом. Так, в 1856 г. чиновник Министерства внутренних дел получил от графини Анны Толстой просьбу разрешить ей оставить мужу пожизненную ренту со своего имения. Завещание имущества супругу было обычным делом в середине XIX в., но все же чиновник, прежде чем выдать такое разрешение, потребовал, чтобы уездный предводитель дво­рянства исследовал «нравственные качества и образ жизни» проси­тельницы и ее мужа60.

Однако больше всего государство интересовало то, как помещи­ки распоряжаются своими владениями при жизни. Внимание мест­ных властей привлекало несколько категорий проступков со сторо­ны дворян, которые ставили под вопрос способности ВИНОВНЫХ K управлению поместьями. Одной из таких категорий было безнрав­ственное поведение, т.е. проступки в диапазоне от пьянства и игры в карты до сексуального насилия над крепостными женщинами. Другой вид провинностей представляло собой жестокое обращение с крестьянами, к которому относили не только физическое наси­лие, но и неспособность обеспечить крепостных достаточным на­делом земли, чтобы они могли прокормиться. Еще одной причиной краха помещиков обоих полов выступали некомпетентность и бе­залаберность в управлении имением: их владения передавались попечителям, которые, по иронии судьбы, нередко обладали не большими хозяйственными талантами, чем сами владельцы. Неза­висимо от вида проступков, жалобы в подавляющем большинстве исходили преимущественно от родственников виновного, которые с растущим беспокойством наблюдали за его или ее оплошностя­ми и наконец принимали меры, чтобы пресечь разбазаривание се­мейного состояния. B других случаях возмущение сумасбродства­ми или вопиющим беспутством помещиков выражали их соседи. Так или иначе, соседних помещиков всегда опрашивали, чтобы убедиться в справедливости поступивших нареканий, и их свиде­тельства часто оказывались решающими.

Забота государства о разумном управлении дворянскими име­ниями и о сохранении родовых состояний имела многочисленные прецеденты. Еще Петр Великий обременил дворянство требовани­ями Указа о единонаследии, стремясь предотвратить дробление родовых земель. Позднее Анна Иоанновна смягчила правила обя­зательной военной службы, дабы один сын в каждой семье мог ве­сти дела в имении. После освобождения дворянства от обязатель­ной службы дворяне-помещики стали проявлять заметный интерес к повышению доходности своих земель, и государство всячески поддерживало подобные занятия61. Монархи XVTII в. приставляли опекунов к поместьям умственно неполноценных лиц и тех легко­верных помещиков, которые позволяли себя обманывать мошенни­кам62. И хотявдесятилетия, предшествовавшие отмене крепостного права, одну из коренных причин бедности народа современники видели в крепостном рабстве, многие думали также, что вина лежит и на расточительном дворянстве, пускавшем на самотек свои хозяй­ственные дела. Ho когда власти усмотрели связь между нравствен­ностью хозяев и разумным управлением поместьями, открылась новая эра в их борьбе с последствиями помещичьего мотовства и некомпетентности.

B отличие от прежних попыток официальными мерами поощ­рять рост продуктивности дворянских поместий, B XIX в., когда власти обвиняли помещика в плохом хозяйствовании, эти обвине­ния тесно увязывались с критикой личных качеств виновного. Одна только безалаберность в хозяйстве редко заставляла местные влас­ти вмешиваться в имущественные дела дворян. O помещиках, не справлявшихся с управлением землями и крещеной собствен­ностью, говорили в таких терминах и категориях, которые под­черкивали обязанность и мужчин, и женщин благородного проис­хождения отличаться от других социальных групп поведением, достойным своего статуса. Стремясь к повышению культурного уровня своих собратьев-дворян, местные власти уделяли помещи­чьему пьянству и разгулу такое же внимание, что и собственно управлению имениями. Истцы тоже быстро усвоили официальную риторику и редко ограничивались лишь обвинениями в плохом ве­дении хозяйства или даже в жестокости к крестьянам. Они под­крепляли свои заявления клеветой на личную жизнь обвиняемого, хотя такие проступки, как пьянство, не служили законным осно­ванием, чтобы лишить помещика имущественных прав. И если власти стремились учитывать только подкрепленные доказатель­ствами свидетельства и улики, то на их решения все-таки влияли приписываемые ответчикам кутежи и оргии, особенно когда шла речь об угрозе благополучию дворянских детей.

Портрет провинциального дворянства, встающий со страниц тех дел, которые рассматривались в местных дворянских собрани­ях, получается, мягко говоря, нелестным. B одном подмосковном городке соседи жаловались предводителю дворянства на вдову ти­тулярного советника Анну Рузскую, которая шаталась по улицам в пьяном виде, задирая прохожих бранными словами и неприличны­ми жестами. Ee поведение стало до того невыносимым, что люди всячески избегали ходить мимо ее дома63. Наталья Братцова была вынуждена поселиться с детьми в крестьянской избе, потому что муж вышвырнул их из дома и отказался кормить. Волоколамский уездный предводитель дворянства в 1801 г. описывал, как он ездил увещевать прапорщика Братцова и нашел его пьяным, а в доме вся мебель была переломана и в окнах побиты стекла64. Когда жена капитана Бажина пожаловалась московскому уездному предводи­телю дворянства на буйство своего мужа, то предводитель донес губернатору, что капитан с женой пьянствуют безо всякого удержу и так люто дерутся друг с другом, что местная полиция уже не ру­чается за их жизнь65.

Хотя некоторые дела такого рода начинались с жалоб соседей, большинство прошений, полученных уездными предводителями, порождалось внутрисемейными, особенно супружескими, ссорами по поводу распоряжения имуществом. Провинциальные власти с большим сочувствием выслушивали жалобы жен, чьи мужья пуска­ли на ветер свои имения. B самом деле, мужья и жены в первой половине XIX в. удивительно часто делали попытки отстранить друг друга от управления делами поместий. Бывало и так, что дети и другие потенциальные наследники старались положить конец бе­зответственному поведению старших, которые проматывали состо­яния. Внимательное изучение доказательств, представленных ми­нистру внутренних дел и в Сенат, равно как и сенатских дебатов, показывает, что родственники-мужчины вовсе не щепетильничали перед слабым полом и обвиняли женщин в дурном управлении поместьями. K помещикам обоих полов предъявлялись одинаковые требования, когда речь шла о финансовом благополучии их семей и должном попечении о крестьянах и поместьях. Предводители дворянства, когда их избиратели подозревались в правонарушени­ях, нередко действовали, опираясь лишь на слухи. Зато начальство в Петербурге настаивало на тщательном и непредвзятом расследо­вании обвинений и часто требовало дополнительного следствия и сбора новых показаний, прежде чем вынести окончательное реше­ние и лишить обвиняемого имущественных прав.

Благодаря такой позиции центральных властей женщины ока­зывались не беззащитнее мужчин, когда дело доходило до рассле­дования их поступков. K примеру, разочарование постигло пору­чика Феоктистова, которому в 1841 г. не удалось убедить власти забрать в опеку имение его жены. Он заявил, что жена безответ­ственным образом выдала коллежскому асессору Баташеву дове­ренность, которая, по мнению Феоктистова, предоставила тому неограниченные права на ее имущество. Когда тульский предводи­тель дворянства отправился к Варваре Феоктистовой и изложил ей жалобы ее мужа, та отвечала, что муж не в своем уме и за несколь­ко месяцев перед тем даже лежал в больнице, после того как сам себя поранил. Тем не менее предводитель рекомендовал дворянс­кому собранию снова рассмотреть это дело. B своем докладе он отметил, что, хотя и не располагает положительными фактами, бросающими тень на образ жизни Феоктистовой, до него дошли слухи, подтверждающие обвинения мужа. Co своей стороны, сена­торы нашли недостаточными доказательства того, что Феоктисто­ва проматывает деньги или ведет безнравственную жизнь, так что велели гражданскому и военному губернаторам провести более тщательное расследование, прежде чем предпринимать против нее какие-либо действия66. B других случаях местные власти отклоня­ли обвинения мужей в адрес жен еще до того, как они доходили до Сената. Например, когда прапорщик Костомаров обратился к мос­ковскому военному губернатору с просьбой арестовать имение его жены, которое, по его словам, она совершенно разорила, предво­дитель дворянства сообщил губернатору, что не имеет причин ве­рить обвинениям Костомарова и что, скорее всего, последний сам же и обижает свою жену67.

Даже когда женщины вели себя не так, как было принято, их имущество оставалось у них в руках до тех пор, пока они не оказы­вались виновны в вопиющей жестокости по отношению к кресть­янам или не отягощали свои имения долгами. Дочь и зять тверской помещицы Озеровой жаловались, что она пьянствует в компании своих крепостных, отпустила нескольких крестьян на волю и зало­жила часть поместья. Дочь Озеровой боялась, что она с двумя маленькими детьми потеряет наследство, если мать не перестанет бесчинствовать. Члены дворянского собрания постановили, что не­обходимо взять имение Озеровой в опеку, в подтверждение чего указали, что Озерова предстала перед ними в невменяемом состо­янии, явно была пьяна. Однако Сенат отверг их вердикт: несмотря на то что Озерова, несомненно, имела наклонность к пьянству, не нашлось никаких доказательств ее жестокого обращения с кресть­янами или плохого управления имением. Напротив, она регуляр­но выплачивала долги, а отпуская крестьян на волю, ни в чем не преступила закон. B целом, как заключил Сенат, взять имение Озе­ровой в опеку «единственно с тою целию, чтобы удержать оное в роде Озеровой, и дабы не ослабить дворянских имений, было бы не согласно с законами»68. Сенаторы, вероятно, неодобрительно смот­рели на расточение дворянских состояний, но все-таки считали, что их первый долг — не допускать нарушений закона, а не пресекать безнравственные поступки отдельных помещиков.

Женщины совершали множество проступков, которые казались весьма предосудительными местным дворянским собраниям, и нередко между губернскими и центральными властями возникали разногласия по поводу того, как следует реагировать на поведение барынь, позорящих свой пол и дворянское звание. Действительно, переписка между сенаторами, министром внутреннихдел и уездны­ми предводителями дворянства выявляет расхождение их целей: если власти в Петербурге стремились развивать в провинции пра­вовую культуру, то многие чиновники местного уровня больше ста­рались воспрепятствовать деградации провинциального дворян­ства69. B 1843 г. дворяне Оренбургской губернии были потрясены браком дворянской вдовы Барышниковой с крестьянином. Они поспешили согласиться с требованием ее бывшего деверя забрать землю Барышниковой в опеку на том основании, что второй брак делает ее не способной управлять имением в интересах двух ее не­совершеннолетних детей. Рассмотрев это дело, министр внутрен­них дел решил, что, хотя брак между дворянкой и крестьянином неподобающ, никаким законом подобные союзы не запрещаются и нельзя на таком основании лишать женщин собственности. По­этому, пока дворянское собрание не представит бесспорные дока­зательства мотовства и бесхозяйственности Барышниковой, оно не вправе ни лишить ее имущественных прав, ни взять ее имение в опеку70.

Если местные власти слишком охотно воспринимали сплетни как причину для ограничения помещиц во владельческих правах, то это касалось и мужчин-помещиков. B 1841 г. подполковник Бельский был обвинен в изнасиловании десятилетней крестьян­ской девочки в своем имении. Хотя Смоленская уголовная палата оправдала Бельского за недостатком улик, члены суда тем не менее подняли вопрос о том, можно ли разрешить Бельскому и дальше хозяйничать у себя в имении, так как следствие выявило факты, вызывавшие сомнения в его нравственности. Исходя, вероятно, из того соображения, что нетдыма без огня, смоленский гражданский губернатор, в свою очередь, предложил отдать поместье Бельского в опеку на три года: подозрения в его виновности сохранялись, и следовало показать ему, что подобные преступления не остаются безнаказанными. Министр внутренних дел и Сенат возразили, что нельзя отдать поместье в опеку на заранее определенный срок, од­нако, похоже, согласились с тем, что Бельский потерял право рас­поряжаться поместьем уже в силу самого подозрения в совершен­ном преступлении71.

Если в рассмотренных делах провинциальные власти проявля­ли слишком горячее стремление вмешиваться в жизнь местных дво­рян, то другие губернаторы и предводители дворянства проводили расследования тщательнее и действовали прежде всего в интересах тех, кто материально зависел от провинившихся помещиков. Од­ним из самых обычных обвинений, с которыми они сталкивались, были жалобы дворянок, мужья которых дотла разоряли поместья. B прошениях многострадальных жен не только звучат одинаковые обиды на мужей, транжирившихденьги, пьянствовавших, избивав­ших и притеснявших крестьян, но и используются сходные приемы составления исковых заявлений. Эти дворянки обычно подчерки­вали, что обращаются к властям лишь после того, как много лет терпели выходки своих мужей. Кроме того, они всегда утверждали, что поведение их супругов грозит финансовому благополучию, если не самому существованию их детей. Екатерина Колтовская писала в прошении военному губернатору Московской губернии, что, хотя и против ее натуры и правил выносить проступки мужа на рассмот­рение властей, но забота о детях вынуждает ее так поступить72. И мужья, и жены прекрасно понимали, для какой аудитории пред­назначены их прошения, и весьма успешно прибегали к риторике защиты интересов семьи. Bce просители как один, принося жало­бы на своих супругов, отрицали всякую личную заинтересован­ность. Перед нами типичный пример: коллежский асессор Карин- ский в 1846 г. заявил, что расточительство его жены вот-вотлишит семью последнего куска хлеба. Взывая о помощи к предводителю дворянства, Каринский утверждал, что решился действовать про­тив жены только ради четырех дочерей, а сам он совершенно не за­интересован в том, чтобы управлять ее собственностью73. Уездные предводители и другие власти, в свою очередь, прежде чем прибег­нуть к закону, пытались примирить рассорившихся супругов и уго­варивали беспутных помещиков исправиться.

Власти охотно выслушивали женские обвинения в адрес мужей и применяли к последним надлежащие меры, что являет разитель­ный контраст с реакцией светских и церковных властей, характер­ной для XVIII в. B XIX в. чиновники уже не считали, что всякую женщину, обратившуюся с иском в суд, можно подозревать в зло­стном намерении подорвать авторитет мужа, а брали на себя труд проверить обоснованность обвинений. Жена дворянина Андрея Беседина обратилась к предводителю дворянства Дмитриевского уезда Курской губернии с жалобой на невыносимое пьянство мужа и его жестокость по отношению к крестьянам. Предводитель док­ладывал, что дважды ездил к Беседину и уговаривал его прекратить свои выходки. Когда же это не помогло, он вынес дело на рассмот­рение Курского дворянского собрания, постановившего отдать имение Беседина в опеку. Многие из соседей Беседина, как и его родственники, показали, что он успешно управляет имением и не замечен в неподобающем поведении. Более того, они свидетель­ствовали, что все обвинения против него выдумала жена, желавшая завладеть его имением, ддя чего и опорочила мужа перед властями.

Ho когда в 1846 г. Сенат вынес постановление по этому делу, он согласился с первоначальным решением Курского дворянского собрания: двенадцать соседних помещиков все же свидетельство­вали против Беседина, а его собственная мать предпочла завещать свое имение его жене, чем видеть, как сын его проматывает. Пред­водитель дворянства в своем донесении подчеркивал, что действу­ет «не из желания какой-либо неприятности г. Беседину, а един­ственно из доброжелательства к семейству его и для раскрытия истины»74.

Дворянки прибегали к помощи Дворянской опеки, чтобы не допустить расточения имущества мужей. Кроме того, женщины передавали под защиту опеки и собственные поместья, опасаясь мотовства своих супругов. Так, в 1843 г. княгиня ЕкатеринаДолго- рукая просила императора взять в опеку ее крупные владения и назвала своего брата в качестве подходящего попечителя для этого имущества. Ee муж, как она писала, был известным мотом, а она, живя в то время за границей, не могла надзирать за своими делами и воспрепятствовать разорению ее имения. Просьба Долгорукой была вскоре удовлетворена; после смерти мужа в 1852 г. она при­ехала в Россию, и имение вернулось под ее управление75. Судя по описи имений, находившихся под надзором Кирсановской уездной опеки в 1814 г., на имение Татьяны Арбеневой бьиі наложен арест по такой же причине — из-за «невоздержанности» ее мужа, прапор­щика Арбенева76.

Другим признаком изменения гендерных традиций в контексте имущественного права был рост недоверия, с которым судебные власти встречали рассказы мужей, жаловавшихся на супружеские измены своих жен. Если в XVIII в. дворяне довольно успешно ис­пользовали в своих интересах обвинение жен в супружеской невер­ности, то в XIX в. суды были куда менее склонны принимать такие обвинения на веру. Так, генерал-лейтенант Купреянов «доблестно» попытался вырвать из рук жены имение в 850 душ, обвинив ее в интрижке с местным купцом, которого она будто бы осыпала дорогими подарками. B изложении Купреяновой эта история в кор­не отличалась от версии ее мужа. Она решительно отказалась при­знать обвинения в измене, привела целую серию примеров, гово­ривших о его неспособности управлять своими финансовыми делами, и добавила, что она одна оплачивает образование их доче­ри. B конце концов, защита Купреяновой принесла ей победу: всего через несколько месяцев после того, как ее имение было взято в опеку, император приказал министру внутренних дел снять опеку и возвратить имение в полное распоряжение Купреяновой77.

C другой стороны, вопиющее беспутство некоторых помещиц, имевших малолетних детей, настраивало власти против них и суще­ственно ослабляло их позиции в суде. Московский уездный пред­водитель дворянства Чертков признавался, что сначала не смог найти никаких подтверждений тому, что жена коллежского асессо­ра Модзалевского обижает своих крестьян или тратит непомерные суммы денег, как заявил ее муж. Ho, отправившись к ней домой, чтобы представить ей эти обвинения, он обнаружил, что в комна­тах царит страшный беспорядок, повсюду разбросаны вещи и даже деньги. K тому же Модзалевская отказалась жить вместе с мужем и заботиться о сыне. B свою защиту она сказала, что муж бросил ее, а затем подал на нее в суд, так как она отказалась передать свое имение в его собственность. Министр внутренних дел заявил в док­ладе Сенату, что, хотя обвинения в дурном обращении с крепост­ными не доказаны, он все же согласен с тем, что неподобающее поведение Модзалевской и небрежность к собственному имуще­ству, не говоря уже об изобличительных показаниях ее отца, более чем достаточно оправдывают арест ее имения в интересах сына78.