11 июля Временное правительство удовлетворило просьбу Ф.Ф. Кокошкина об освобождении его от обязанностей председателя Юридического совещания с оставлением членом данного совещания и сенатором

20 июля Федор Федорович представил на утверждение Временному правительству разработанный в рамках возглавлявшегося им Особого совещания проект первого раздела "Положения о выборах в Учредительное собрание"*(949).

25 июля собрались на свое первое заседание члены второго коалиционного правительства - так называемого "преобразованного" Временного правительства. Ф.Ф. Кокошкин занял в нем пост государственного контролера. Эта должность не позволяла ему оказывать сколько-нибудь заметного влияния на ход событий в стране. Впрочем, и большинство других кадетов - членов "преобразованного" Временного правительства играло незначительную роль в принятии решений. На заседании девятого съезда конституционно-демократической партии, состоявшемся вечером 25 июля 1917 года, зашел разговор о составе второго коалиционного правительства. Делегат А.В. Елагин заявил, что это правительство "с министрами партий народной свободы сделало сегодня то, что вчера французы сделали в Солуни с русским войском: они его загнали в тыл. А.В. Карташев занял не то место*(950), где он мог бы всецело развернуть свои силы, как и великая гордость России Ф.Ф. Кокошкин"*(951).

На заседании десятого съезда конституционно-демократической партии, проходившем вечером 14 октября 1917 года, Кокошкин говорил в докладе, посвященном второму коалиционному правительству, что самой существенной его стороной был "внутренний кабинет из трех - Керенского, Терещенко и Некрасова. Этот кабинет из трех вершил наиболее крупные дела. Кадеты вели борьбу за полное равноправие всех членов во все время существования второй коалиции министерства"*(952).

В начале августа 1917 года Ф.Ф. Кокошкин поддержал предложения Верховного главнокомандующего Российской армии генерала Л.Г. Корнилова по наведению порядка в войсках. Генерал Корнилов был назначен на указанный пост 10 июля.

Между тем правительственный кризис, вызванный в огромной мере параличом ума и воли министра-председателя Керенского*(954), продолжался. Выступая 20 августа 1917 года на заседании Центрального Комитета конституционно-демократической партии, Ф.Ф. Кокошкин говорил о том, что после частых встреч и споров с Керенским вынес впечатление о крайней неопределенности и неустойчивости его настроений и поведения в самых важных вопросах. "Он в психологическом состоянии Николая II: так же недоверчив и нерешителен, не имея как будто собственной линии поведения"*(955), - характеризовал Кокошкин министра-председателя.

28 августа генерал Л.Г. Корнилов, снятый накануне с должности Верховного главнокомандующего, предпринял попытку установить военную диктатуру для предотвращения окончательного краха русской государственности. Им были двинуты в столицу войска. Утром названного дня Ф.Ф. Кокошкин был приглашен на частное совещание министров. В докладе на заседании Московского городского комитета партии кадетов, произнесенном 31 августа 1917 года, он рассказал, что застал Керенского "очень потрясенным", - Керенский говорил, что положение почти безнадежно, "войска, руководимые Корниловым, быстро приближаются, миновав все преграды". По словам Кокошкина, "впечатление было такое, что к вечеру Петроград будет ими занят... Гражданская война казалась неизбежной. Надо сказать, что в это время в к.-д.-ских кругах созрел некоторый план. Руководители партии главной задачей ее считали предупреждение междоусобной войны. Когда началось совещание, я предложил посредничество ген. Алексеева, чтобы уладить конфликт. Один из министров-социалистов, фамилию которого я в свое время могу огласить, предлагал составить директорию из нескольких лиц при участии ген. Алексеева.

Возмущенный поведением Керенского во время так называемого "корниловского мятежа", Ф.Ф. Кокошкин подал ему заявление о своей отставке с поста государственного контролера и выходе из состава Временного правительства. 31 августа желание Кокошкина было удовлетворено*(957). С этого времени он сосредоточился на доработке закона о выборах в Учредительное собрание.

Выборы в Учредительное собрание проводились с 12 по 14 ноября 1917 года, то есть после захвата власти большевиками. Ф.Ф. Кокошкин был избран в его состав от кадетской партии. Первое заседание Учредительного собрания должно было состояться, как и планировалось еще до большевистского переворота, 28 ноября 1917 года. Днем раньше Федор Федорович приехал в Петроград. Вместе со своей супругой М.Ф. Кокошкиной*(958), А.И. Шингаревым и князем Павлом Долгоруковым он остановился на квартире графини Паниной. Утром следующего дня Кокошкин был арестован с рядом других лиц, избранных в Учредительное собрание от кадетской партии. Арест производил Гордон, бывший когда-то студентом Ф.Ф. Кокошкина. Показывая ордер на арест, он пояснил, что все арестованы за то, что не захотели признать власть народных комиссаров.

С 29 ноября 1917 года до 6 января 1918 года Кокошкина содержали в одиночной камере Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Ухудшение здоровья узника заставило его родственников и врачей обратиться с просьбой в Наркомат юстиции о переводе его в больницу. 6 января Федор Федорович был переведен в Мариинскую тюремную больницу. В ночь с 6 на 7 января он был убит вместе с А.И. Шингаревым в своей больничной палате матросами-анархистами.

***

"Всегда в застегнутом сюртуке, сшитом в талию, в ботинках самой последней моды и в непомерно высоких крахмальных воротничках, из которых выглядывало маленькое сухонькое личико с маленькими глазками, умно блестевшими из-за пенсне"*(959) - так описал внешний вид Ф.Ф.

М.М. Винавер характеризовал его облик более детально: "Тонкий, стройный, моложавый, изящно одетый человек, с мелкими чертами лица, на котором выделялся только высокий красивый лоб, сдержанные движения, сильный голос, но без оттенков и модуляций, дефекты при произнесении некоторых букв. Я не помню оратора, который бы так мало утомлял слушателя и так легко и спокойно держал его в своей власти, не страстными порывами, не красотой фразы, а единственно и исключительно неустанным, ровным и постоянным накоплением мысли, - той интуитивно создаваемой гармонией между темпом мысли слушателя и темпом мысли оратора, которая прочнее всего связывает трибуну с аудиторией. Слушатель не ощущает речи, как таковой, как оболочки; он не ощущает даже самой личности оратора; он весь скован плавным ходом мысли, которая идет ему навстречу, так угадывает что ему, случайно, нужно, точно оратор подслушал его душевные сомнения"*(960).

П.Н. Милюков вспоминал о Ф.Ф. Кокошкине: "Это был, помимо всех других его несравненных достоинств, удивительный спорщик. Он не только угадывал в споре настроение противника, но и формулировал яснее его самого его мысль, а затем разбивал его так мягко и дружественно, что противник охотно признавал себя побежденным. Гибкость его мысли равнялась только твердости его основных убеждений. Он понимал значение политического компромисса, но знал и его границы. При некоторой дозе личного доктринаризма он умел защищать коллективное решение, раз оно было принято. Я не помню другого случая, когда взаимное понимание с кем-либо доходило бы у меня до предвидения общего хода мысли по всякому отдельному вопросу... Варварское убийство Кокошкина большевиками принесло мне глубокое горе. Одной солдатской пулей легко уничтожить хрупкую и тонкую организацию; но сколько поколений нужно, чтобы создать ее! Архимед и варвары: история повторяется"*(961).

О Кокошкине как ораторе писал и А.А. Кизеветтер: "Кто слушал его впервые, тот в начале его речи испытывал недоумение и спрашивал себя, на чем же основана слава этого оратора? Произношение Кокошкина не чисто, он не выговаривал некоторых звуков, шепелявил; его голос был однообразно криклив, лишен музыкальных модуляций. Казалось, в первые минуты, что такой оратор должен скоро утомить слушателей. А между тем через несколько секунд после начала его речи вся аудитория, хотя бы в ней было немало и его политических противников, уже с величайшем подъемом внимания, не дыша от восхищения, следила за каждым его словом, готовая часами сидеть, не шелохнувшись, под обаянием его чар"*(962).

Сам Федор Федорович Кокошкин собственные способности оценивал очень скромно. "Я сплошной шарлатан во всех отраслях, кроме чтения стихов. Это единственное, что я умею" - так говорил он однажды своей жене Марии.