XI.2. Обязанность, возникающая из обещания

Мое определение обещания содержит в себе ответ на некоторые вопросы, вызывающие споры у философов (например, считать ли, что обещания являются полными и связывающими даже без их принятия, но от них всегда может освободить тот, к кому они обращены). Однако это определение оставляет в стороне много других спорных вопросов (например, относительно обстоятельств, при которых то, что иначе было бы равносильно связывающему обещанию, либо не образует обещания — скажем, по причине обмана, ошибки или принуждения, — либо не связывает — допустим, потому, что исполнить обещанное значит совершить, по сути, несправедливый поступок).

А о принятии его обещания. С другой стороны, обещание, как я его определил выше, не образуется в обстоятельствах, когда есть юридический договор: садясь в автобус, человек, независимо от того, знает ли он об этом и желает ли этого, заключает юридически обязательный договор о перевозке за вознаграждение; но он не обещает, или не обязуется, платить. Меня сейчас интересует неформальная человеческая практика, или институт, обещания, а не договорное право.

Совершенно очевидно, что обязанность, обусловленная обещанием, считается создаваемой намеренным указанием (положительно выраженным или подразумеваемым) на эту обязанность или, во всяком случае, возникающей после такого указания. Выражение, означающее взятие на себя обязанности, порождает (или, во всяком случае, имеет тенденцию порождать) эту обязанность. Но нет никакой творящей обязанность магии в подаче знака, обозначающего создание обязанности. Каким же образом обещания связывают?

Первый уровень объяснения проникает глубже языковых феноменов знаков и выражений обязанности и показывает сложную практику, в которой коренятся обязательства. В этой практике выражения обязанности не просто предлагаются или «даются», но и принимаются в качестве таковых другими лицами; как следствие, в дальнейшем требуют соответствующего исполнения, с явной ссылкой или молчаливым намеком на поданные ранее обязательственные знаки; порицание и упреки за неисполнение, угрозы и давление — все это так же связано с данным обязательством, как и самоосуждение, извинения, требования и предложения возмещения, или компенсации, или реституции, или восполнения убытков и/или ожидаемой выгоды и т.д. Подавать языковые знаки, равносильные обещанию (знаки, которые, конечно, могут быть весьма различ- ными по виду и имплицитными в выражении), — значит определенно сообщать о готовности целиком принять эту практику и поддерживать ее, а именно исполняя свои обязательства или, по крайней мере, признавая правомерность требований исполнения, компенсации и т.д.

Поскольку благодаря этому объяснению первого уровня понятно, почему некоторые выражения, имеющие целью обозначить взятие на себя некой обязанности, не приводят к появлению такой обязанности, а другие, возможно весьма сходные, выражения — приводят (вследствие их места в определенной межличностной практике, включающей больше, чем просто языковые знаки), оно обладает некоторой объяснительной способностью. Анализ, завершающийся заключением, что человек связан обязательством (promissory obligation), если и только если существует социальная практика, в соответствии с которой его выражение взятия на себя обязательства считается оправдывающим требования исполнения и давление, порицание за невыполнение и т.д., — такой анализ не лишен ценности. Но он не улавливает значения, или «смысла», обязательства, потому что не раскрывает роль понятия обязанности в практических рассуждениях как лица, взявшего на себя обязанность, так и лиц, считающих, что эта его обязанность дает им веское (оправдывающее) основание для требований, давления, порицаний и т.д. Это упущение легко обнаружить, например, задав вопрос: если действительно существует социальная практика, в которой языковой или квазиязыковой акт обещания порождает такие-то и такие-то практические ожидания, реакции и т.д., почему я должен поддерживать эту практику? Почему бы мне когда-нибудь не рассеять чары!

Для ответа на подобные вопросы возникает второй уровень объяснений, независимый от первого, но вполне совместимый с ним и, как правило, способный обосновать позиции, расположения, реакции и т.д., упомянутые в объяснении первого уровня.

Односторонние обеты и клятвы требуют отдельного анализа, здесь не предпринимаемого.

станут верить впредь» 3. Юм объясняет здесь обязательную силу обещаний — в действительности разумную «необходимость», которую они создают, — и делает это, имплицитно ссылаясь на такую схему практического умозаключения: «Я выразил то, что по соглашению рассматривается моими товарищами как обещание. Часть этого соглашения составляют определенные ожидания и позиции, и мои товарищи никогда не поверят мне снова, если я не исполню то, что я обещал и чего они от меня ожидают. Но в моих интересах, чтобы они верили мне (т.е. я хочу / мне нужно, чтобы мне верили). Следовательно, мне необходимо исполнить обещание». Короче, поскольку невозможно, чтобы мне верили, без исполнения обещания, исполнение его необходимо, если надо достичь того, чего я хочу (что бы мне продолжали верить). И таким образом, как говорит Юм, «интерес является первым <основанием> обязанности исполнения обещаний»4.

Точно так же как при рассмотрении обязательной силы зако - нов мы вновь встретимся с объяснением первого уровня, мы снова встретимся тогда и с этим типом объяснения — объяснением второго уровня. И это объяснение не лишено ценности. Схема практического умозаключения, к которой оно обращается, — схема истинная, применимая и действенная. Кто из нас не рассуждает таким образом, и притом довольно часто? Но все же как объяснение обязанности она оставляет желать лучшего. Кто-нибудь, обладающий чувством языка, скажет, что на самом деле это объяснение не обязанности, а «благоразумного» долженствования (как в предложении «Ты должен переменить мокрую одежду» ). К тому же нередко бывают обстоятельства, когда неисполнение обещания, которое любой

Давид Юм.

Юм. Там же**. Под «интересом» Юм подразумевает «своекорыстный интерес» — см.: Там же, гл. 2, «О происхождении справедливости и собственности», в конце (Raphael, para. 534). Далее Юм кратко говорит о «новой обязанности»***, возникающей «впоследствии», как о «действии», производимом, inter alia, «общественным интересом»: Raphael, para. 543; см. также: Трактат, кн. III, часть іі, гл. 9 (девятый парагр.).

участвующий в социальной практике признал бы связывающим, реально подвергло бы человека не более чем риску, «что ему не станут верить впредь». И риск этот может быть весьма отдаленным, даже ничтожным. Действительно, бывают случаи, когда (из-за отсутствия свидетелей или вследствие ловкого сокрытия...) нет опасности, что о нарушении обязанности кто-нибудь узнает, и тем более — что кто-нибудь воспримет его как признак общей ненадежности. Тем не менее даже в подобных случаях никто из разделяющих такую практику не может сомневаться в том, что обязанность есть; и у вдумчивого аналитика нет причины принимать объяснение обязанности, которое заставило бы его утверждать, что, когда своекорыстных мотивов исполнения обязанности нет, обязанность, как фактор, существенный для практического рассуждения ее субъекта, отсутствует. Это касается всех объяснений обязанности исключительно через своекорыстный интерес, например, аргумента (намек на который, как и на аргумент, обсужденный нами выше, содержится у Юма), что, если я не выполняю своих обязанностей по отношению к другим, другие не будут выполнять своих обязанностей по отношению ко мне. Потому что во всех подобных случаях мое нарушение обязанности может оставаться необнаруженным или игнорироваться, не переставая от этого быть нарушением существующей обязанности.

Однако подход, при котором обязанность рассматривается как заключение последовательности практического рассуждения о том, что необходимо, чтобы достичь того, чего мы хотим, что нам нужно или что мы ценим, может доставить более широкие и более убедительные объяснения.

Нетрудно установить, что практика, или институт, обещания - и - последующего - исполнения - или - признания - спра - ведливости-упреков-и-т.д. существует в значительной мере для общего блага. Возможная благодаря ей «опора» одного индивидуума на действия другого, — единственно пригодное средство достижения как (частных) целей индивидуумов, так и целей, рассматриваемых в качестве общих и реализуемых в общей деятельности на пользу «сообщества» или «публики», а не определенных лиц. Потому что она предоставляет эффективное средство поддержания сотрудничества в течение всего времени, необходимого для осуществления любого человеческого проекта (будь то достижимая в близком будущем цель, например построить мост, или, по сути, не ограниченная временем задача, например, вырастить и воспитать детей и оказать друг другу поддержку в старости...). Как и закон, она позволяет прошлому, настоящему и обозримому будущему быть связанными в постоянном, хотя и развивающемся порядке; позволяет этому порядку реализоваться в сложных межличностных моделях; и делает все это достижимым для индивидуальной инициативы и индивидуального регулирования, таким образом создавая возможность автономии индивидуума в самом процессе возрастания индивидуальных обязанностей. («От статуса к договору...» — это в конечном счете движение к возрастающей «индивидуальной свободе».) Так что для того, чтобы быть личностью, тем, кто содействует общему благу и вносит в него свой вклад, человек должен поддерживать практику обещания. Равным образом, чтобы не быть «безбилетником», тем, кто бесчестно пользуется выгодами благотворных социальных институтов, но не желает нести никаких тягот, человек должен поддерживать такую практику и когда он сам дал обещание, и когда дали обещание ему. И эта двоякая необходимость, в отличие от необходимости, о которой говорилось в объяснении второго уровня (с точки зрения собственной репутации давшего обещание), не затрагивается тем фактом, что о нарушении обещания не станет известно тому, кому обещано, или другим. Ибо практика обещания, как вклад в общее благо, ценна в значительной мере именно потому, что обязанность, которую она предполагает, остается в силе, даже когда нарушение, кажется, невозможно обнаружить. Человек, отказывающийся от своего обещания просто в расчете на то, что его неисполнение пройдет незамеченным, делает, таким образом, все, что может, чтобы нанести ущерб общему благу в этом частном аспекте.

К этой двоякой необходимости, вытекающей из нужд обще - го блага в целом, мы должны прибавить необходимость еще одного рода, вытекающую из требования практической разумности (V.4), чтобы каждый поступал так, как поступили бы с ним самим (беспристрастность). На нас не лежит общая обязанность оказывать благосостоянию других столько же внимания и заботы, как и своему собственному; благо других столь же реально является благом, как и наше собственное благо , но оно не является нашей первейшей обязанностью, и в том, чтобы придавать первостепенное значение своему собственному благу, еще нет нарушения требования беспристрастности. Но мы можем принять на себя ответственность, которая дает определенным притязаниям других людей на наше внимание и заботу должную меру приоритетности. Обещание — один из способов принятия на себя такой ответственности. Акт обещания создает новый критерий беспристрастности, относящийся к заинтересованным лицам и к предмету обещания. Обещание составляет особую систему отсчета, или исходную позицию, по отношению к которой поведение сторон может быть оценено в том, что касается его беспристрастности. Иными словами: учитывая практику, или институт, обещания и ее пригодность для общего блага в качестве инструмента сотрудничества, беспристрастный наблюдатель, пекущийся об общем благе и об интересах всех, кого затрагивает обещание, воспользовался бы обещанием как такой системой отсчета. Итак, обещание дает каждой стороне (думаю, обычно и бенефи- циарию, который в действительности не является стороной в строгом смысле слова: ср. VIII.2) особое locus standi*, право требовать исполнения. Исполнение — не только обязанность в общем смысле (в смысле философов и моралистов) (XI. 1); оно также есть долг перед другой стороной. Учитывая «общую справедливость» института обязательства, нарушение обещания есть (по презумпции) коммутативная несправедливость (VII.5). Так вот, все это однородно с объяснением третьего уровня, объяснением с точки зрения общего блага «в целом». Действительно, все это — развертывание такого объяснения. Ведь благо индивидуума как стороны (или как бенефициа- рия) в обещании — благо, которое, в силу обещания, требует в известной мере приоритетного внимания и заботы от лица, давшего обещание, — не является чем-то отличным от общего блага. И то, что благо определенных индивидуумов следует принимать в расчет так, как требуется из этих соображений, также есть компонент общего блага; это одно из условий благосостояния всех и каждого в сообществе.

В самом деле, находит широкое подтверждение истина, что индивидуум действует наиболее соответственным общему благу образом не тогда, когда старается принимать во внимание нужды общего блага «в целом», а когда исполняет свои договорные обязательства и выполняет другие свои обязанности перед определенными индивидуумами, т.е. перед теми, кто имеет частные права, коррелятивные с его обязанностями. Выполнять свои частные обязанности, диктуемые справедливостью, даже в узкой сфере частных договоров, семейных дел и т.д., необходимо, если мы должны считаться с общим благом и содействовать ему — не потому, что «иначе каждый пострадает», и не потому, что неисполнение уменьшило бы «совокупное чистое благо» в каком-то невозможном утилитаристском вычислении, и даже не потому, что это «подало бы дурной пример» и тем самым подорвало бы полезную практику, а просто потому, что общее благо есть благо индивидуумов, живущих вместе и зависящих друг от друга таким образом, что это содействует благосостоянию каждого.

Все эти виды необходимости, вытекающие из основных требований практической разумности, оказывают обратное влияние (have a feedback) на обязанность, которую люди выражают, берут на себя, оспаривают и т.д. в рамках практики обещания. Иначе говоря, значение «обязанности» на уровне практики (т.е. в высказывании обещаний и т.д.) будет нагружено ее значением на первом, втором и третьем уровнях объяснения всякий раз, когда люди, разделяющие эту практику, сколько - нибудь размышляют. Тогда выражения обязанности и ссылки на нее, составляющие неотъемлемую часть данной прак - тики, окажутся не просто ходами в игре (хотя в витгенштей- новском смысле «языковой игры» они именно ходы), а будут регулярно пониматься и рассматриваться как включающие (и/или выражающие включенность) участвующих и их сообщество и относящиеся к самой практической разумности.

Не высказывая предположения, что третий уровень объяснения обязанности является самым глубоким (ср. XIII.5), я хочу сейчас остановиться на сопряженном с ним подходе.

Это объяснение по форме аналогично предложенному ранее (IX. 3) объяснению императивности правового обычая. Обычай объяснялся как сложная практика, которая включает (і) совпадающие модели поведения, (іі) притязания и мнения («суждения») относительно (а) желательности единообразия поведения в этой частной области деятельности и (Ь) пригодности этой модели поведения, (ііі) признание того, что совпадение поведения вместе с совпадением притязаний и мнений создает императивный правовой обычай, влекущий за собой соблюдение, притязания, требования соблюдения, порицание за несоблюдение, возмещение причиненного ущерба и т.д. При такой трактовке императивность обычая объяснялась (по типу объяс - нения третьего уровня, при том что форма объяснения первого уровня считалась чем-то само собой разумеющимся) как вытекающая из (А) потребности в каком-то императивном решении координационных проблем (для общего блага) и (В) некоторой совокупности фактов (касающихся поведения, мнений, степеней признания и т.д.), на практике доставляющих ответ на эту потребность (или дающих возможность ответить на нее).

Так же обстоит дело и с обещаниями. Некоторая совокупность фактов дает возможность ответить на одну настоятельную потребность, связанную с общим благом, — потребность индивидуумов в том, чтобы в случае надобности приходить к надежным договоренностям друг с другом для определенного и постоянного, но гибкого решения координационных проблем и, более широко, для реализации благ самоконститу- ирования индивидуумов и благ сообщества. (Взаимное доверие — не только средство достижения различных целей; оно само по себе есть важный элемент всякой жизни в сообществе.) Совокупность фактов, которая дает эту возможность, включает (а) тот основной факт, что практика (предполагающая более чем одну сторону, распространяющаяся на какой-то период времени и применимая ко многим различным обещаниям) существует или легко может быть введена (учитывая составляющие ее основу факты, касающиеся человеческой предусмотрительности, памяти, стремления к безопасности, способности понимать, сотрудничать, доверяться и т.д.), в результате чего намеренная подача определенных знаков будет связываться участвующими с ожиданиями последующего исполнения, требованиями исполнения и т.д., и т.п.; (Ъ) тот частный факт, что данный индивидуум принял такую практику через добровольную и намеренную подачу соответствующих знаков; (с) тот факт, что если этот индивидуум, подобно другим, будет поддерживать эту практику, стараясь исполнить обещанное, даже за счет некоторых предвиденных или не предвиденных затруднений для него самого, он тем самым не только будет содействовать благосостоянию лица, в чью пользу было принято его обещание (содействие, которое в отдельных случаях может быть меньше, чем ущерб для его собственного благосостояния), но и будет играть свою роль в воплощении образца жизни, без которого многие из преимуществ сообщества в действительности не могли бы быть реализованы.

Учитывая эти эмпирические факты и вышеупомянутую настоятельную потребность общего блага, можно сказать, что общее благо (включающее благо лица, которому дано обещание, или другого определенного бенефициария) может быть реализовано с разумной беспристрастностью, только если индивидуум исполняет свое обещание; и эта необходимость есть обязательная сила его обещания, обусловленная им обязанность (как общая, обсуждаемая моралистами, обязанность, так и обязанность перед лицом, которому дано обещание, или перед бенефициарием). «Я не могу быть тем, кто действует ради общего блага, если не поддерживаю такую практику, исполняя это обещание». Далее, «я не могу быть тем, кто разумно беспристрастен, если не принимаю бремя, налагаемое такой практикой, вместе с ее преимуществами, и не исполняю это обещание...». Заключение в обоих случаях таково: «Следовательно, я должен исполнить...». И власти, отвечающие за общее благо в целом, и лицо, которому дано обещание, или другой определенный бенефициарий вправе требовать, чтобы обещание было исполнено. Поэтому целесообразно существование договорного права, могущего быть принудительно примененным в судебном порядке (и судебных доктрин добросовестности, справедливости и т.д.), и у сторон (иногда также у бене- фициариев) должно быть право предъявлять иск об исполнении юридических обязательств.

Основанием для того, чтобы повторяться и делать упор на этот анализ обязанности с точки зрения необходимости (в связи с определенными фактами) определенных действий как средств достижения важных целей, служит преобладание на протяжении многих столетий анализа обязанности, и не в последнюю очередь обязанности, обусловленной обещаниями, с точки зрения «обязательств» («bonds»), создаваемых «актами воли»: см. XI.7. Здесь достаточно заметить, что, хотя обязанности, вытекающие из обещания, не возникают без некоторого добровольного и преднамеренного акта, так что его можно было бы назвать «актом воли» со стороны лица, дающего обещание, совершение этого акта является лишь одним из нескольких фактов, существенных для возникновения той необходимости, которую мы называем обязанностью, и не играет особой роли в объяснении обязательности исполнения обещанного. Причина, почему этот источник обязанности, в отличие от некоторых других, требует inter alia добровольного акта, и даже добровольного акта, выражающего готовность создать обязанность, понятна: смысл этого института, в отличие от других институтов, состоит в особенности в том, чтобы дать индивидуумам возможность осуществлять контроль над своими взаимоотношениями в сообществе. Практика или практическая доктрина, согласно которой обязанность возникает всякий раз, когда кто-то подает определенные знаки (будь то произвольно или нет и подразумевая или не подразумевая, что они — знаки, имеющие это значение), или выражает свои намерения совершить в будущем некие действия, или выражает подобные намерения, зная, что другие, возможно, полагаются на него, в любом случае была бы практикой или практической доктриной, слишком сужающей автономию и самоопределение индивидуума, слишком ограничивающей человеческую экспрессивность и общение между людьми. Так что согласие лица, давшего обещание, быть связанным им (или согласие, чтобы его считали желающим быть им связанным) — одно из необходимых условий связанности его обещанием; но сам этот факт не имеет особой объяснительной способности в трактовке обязанности.