Государство правды и правовое государство

Важное место в системе нормирующих механизмов культуры, занимает право. Духовной основой права, согласно евразийской, концепции, всегда были религия и нравственность: для русского сознания понятие «естественное право» всегда оставалось нераскрытым, а казуальность и конкретность преобладали'в нем над абстрактностью и объективностью западного права385.

XIV—XV вв., когда в национальном сознании была воспринята4 идея «Москва — третий Рим».

Опричнина и Ливонская война поколебали веру в достижение этого идеала, и его кризис наступил в XVI в., когда Иван Грозный 'выдвинул идеал западноевропейской чистой монархии, оттеснившей идеал «государства правды».

К своему идеалу Русь пришла не путем рационального осознания, а через религиозно-положительный опыт: главная идея «государства правды»— это подчинение государства «началу вечности». Из этого проистекал важный вывод — «государство правды» оказывалось не конечным идеалом, установленным в результате социальных преобразований, а только тенденцией и стремлением. Поэтому второстепенное значение для «государства правды» имеет вопрос о юридическом строении, но первостепенное — вопрос о преемственности благодати от бога: цель «государства правды»— спасение всего религиозного и уже через него — земного.

Власть в «государстве правды» происходит от бога, который устанавливает не только власть вообще, но и конкретную форму правления и власть индивидуального правителя, поэтому «государство правды», если оно сможет реализоваться (хотя бы частично) в жизни, является не только внешним учреждением, но одновременно и тем, что «внутри нас есть».

Стремление достичь идеала рациональным путем, используя правовые механизмы, в свое время привело к вторжению в евразийское (русское) правосознание множества чужеродных заимствований и влияний, в связи с чем сложилось неоправданное представление, что иностранные правовые системы возможно переносить в новую культурную среду, где они смогут жить, действовать и развиваться. В связи с этим и правовые идеалы России-Евразии были искажены психологизацией права, способствующей гетерономии и подчинению права чужеродным мотивам; догматизацией права, вызывающей автономистские отклонения, и подчинением права индивидуальным симпатиям и антипатиям.

Выход из этого тупика — только в синтезе права и нравственности, который должен обеспечить «их несовмещающиеся и неразделимые корреляции». Основой синтеза может стать «правда»— древний термин и понятие, позже искаженное в национальном сознании, в связи с чем и приводившее либо к абсолютной пассивности в правосознании, либо к разочарованию в идее386.

Понятие «правды» возникло еще в Древней Руси, но под законом там понимались вера, вероисповедание, законы религиозные, -нравственные, естественные и государственные. Закон нельзя было -установить произвольно: князья могли устанавливать только уставы и уроки, но закон был вечным правом, данным на вечные времена «богом, обычаем или православным царем». Термина «право» в Древней Руси не существовало, и он впервые появляется в За- падкой Руси и получает признание в России только при Петре I: до этого времени его заменяло более широкое понятие «правды», включавшее в себя и субъективное право, и нормы справедливости,, гражданского, уголовного права. I

і Постепенно в национальном сознании начинается расчленением этих понятий.

«Правда» как своеобразная система идеального права развивалась путем, отчасти сходным с западноевропейским средневековым, правом, но стремилась создать усовершенствованный государственный строй иными средствами, напоминающими скорее западноевропейское «естественное право» XVII—XVIII вв. Но «правда» древнерусского идеала не создавала в отличие от этого последнего двух борющихся лагерей и не требовала ослабления абсолютной: власти и ограничения ее во имя вражды и недоверия. И вместе с тем ее установки не приводили к созданию абсолютистской системы, поскольку идейное содержание власти было единым во всех, русских землях, а совещания царя с Земскими соборами и Думой, высоко оценивались народом и ставились в обязанность царю. Однако эта обязанность должна была исполняться не в виде определенного исходом борьбы ограничения, а во «имя обоюдной любви царя и народа»: ведь требование любви было давно известно русскому праву, примеры тому: крестное целование, договоры «о любви и правде» и т. п.

В евразийской модели социума перед «государством правды» ставились три главные задачи: блюсти православие, «возвращать правду на землю» и защищать физическое существование народа. Из этих целей самой важной с юридической точки зрения была обязанность «возвращать правду на землю», и если «государство правды» вообще сопоставимо с правовым государством Запада, то только в первом может иметь место настоящий подвиг власти, существо которого не исчерпывается правовой стороной (играющей примерно одинаковую роль в обеих системах).

Механизмы собственно правового нормирования в евразийскои 'модели были подчинены более абстрактным факторам: идеологии и этике данной культуры и определенная утопическая окрашенность картины проявлялась, в частности, при описании временных характеристик: время становления правовой системы могло течь из- ^прошлого в будущее (рост права из его источников), из настоящего ъ прошлое (возврат к правовым идеалам) или застывать на месте-: (неизменность правовых принципов данной культуры): все эти процессы описывались на фоне противопоставлений с иными культурными или контркультурными явлениями.

Унифицированная система права как элемент культуры, реализуемый в ее рамках, не имеет себе аналога: все другие структурные элементы качественно отличны от него, хотя и органически взаимодействуют с правом в пределах общею культурного пространства. Если все же искать аналоги, то скорее всего следует идти не параллелями культурной матрицы, а по линиям хронологического движения вглубь, т. е. в направлении к прошлому. Факты, которые при этом следовало иметь в виду (относящиеся к евразийскому культурному миру), складывались из весьма разнородных явлений: ими были а) законодательные источники древнего русского права вместе с различными привходящими в него восточными, византийскими и западными влияниями; б) правосознание и правовое чувство широких народных масс, отчасти кристаллизованное в праве народных обычаев, отчасти же не закрепленное ни в каких положительных источниках,— так называемое «интуитивное право»; в) официальное право и правовые теории.

«Государство правды» представляется своеобразным аналогом другой утопической модели —«Нового средневековья»: так же, как и там, сочетание земных и небесных преобразований должно будет привести к реализации идеала в момент, когда прошлое сольется с будущим. Не случайным является и тот перечень правовых источников, которые в своем комплексе призваны обеспечить возрождение «государства правды», по сути своей (за исключением положительного права) эти глубинные и подсознательные мотивации социального поведения, эти конкретно-исторические и одновременно с тем неизменные традиции и нормы являются элементами «естественного права», т. е. юридической персонификации некоего вечного и абсолютного идеала. Н. Алексеев подчеркивал, что специфическое влияние европейской культуры на процессы правотворчества (учитывая их сознательный и целесообразный характер) отличалось прежде всего подсознательной стихийностью мотивов, обусловленных свойственной данной культуре мироощущением и культурной традицией. Важным элементом языковой системы, описывавшей правотворчество в терминах данной культуры, являлся также механизм взаимоотношения между официальным действующим правом и правом неофициальным, не подкрепленным государственным авторитетом.

Для описания евразийской культуры наиболее подходящим оказывался язык интуитивногб права — в последнем и проявляется # внутренний дух, свойственный данной культуре или данному культурному слою и проявляющийся вопреки волевым напряжениям государственного правотворчества. Язык, описывающий правовые элементы культуры, по своей, природе должен быть достаточно «всеобщим», чтобы служить кодом при расшифровке других правовых субкультур — евразийской, европейской и др., однако фактическая формулировка этих понятий в правосознании различных культур может быть весьма разнообразной. Так, русская теория (метаязык) права сложилась под сильным влиянием европейской философии, но сама западная теория права находилась в это время в неустоявшемся состоянии, порожденном борьбой различных враждебных течений и требующем: радикального пересмотра, выяснения и углубления своих начал. Поэтому для евразийского мышления логичным оказывается вопрос: быть может, национальная мысль, освободившись от исторических традиций и условностей западного сознания, и сможет найти более удачные логические формулы для выражения смысловой, структуры права, правового эйдоса, чем это удавалось мысли западной, над которой тяжким бременем висели условности римского права, средневековой схоластики и латыни?

В механизмах правового регулирования как наиболее формализованных всегда более отчетливо проявляется специфика нормирования,' присущая данной культуре. Для анализируемой концепции зто оказывается особенно характерным в силу сближения (подчас отождествления) в ней культурных и государственных феноменов: если в плане хронологически-временном отмечается их разрыв, то в плане пространственном культура и государство постоянно совмещаются. Евразийской концепции культуры была присуща определенная логика в сопряжении различных планов описания (пространственный, временной, идеолого-мифологический), что позволяло выявить унифицированные для данной культуры механизмы -нормирования и ее морфологию и облегчало исследователю задачи анализа.

Стиль изложения евразийской, концепции нельзя назвать высоким: компилятивность программы провоцирует нарушение гармонии, а неравномерность в охвате проблем порождает эмоциональную систему изложения и ведет к появлению не очень искреннего пафоса. Эмоциональность учения не столько компенсирует отсутствие логики в некоторых местах программы, сколько дает возможность для свободной трактовки содержания «идеи-правительницы». Мифологема евразийства сформировалась в атмосфере «почвенничества»: Евразия, эта идея-фикс всей мыслительной конструкции, преследует ее авторов на всех этапах становления и к ней возвращаются они, как к священному догмату и источнику вдохновения.. Евразия — особый мир, и эта особенность придавала силу, внушала мессианскую веру и ставила границы иным культурным влияниям, открывая рростор для их критики.