§ 19. Против Боголепова .

Теперь другой вопрос подлежит нашему разрешению. Спрашивается, принадлежала ли идее естественного права, раз она была введена в круг юридических идей, какая-либо продуктивная сила? Принимая, что новые римские учреждения возникли на самобытной области общенародного права (ius gentium) и что только позднее эта область сделалась опорой для понятия о естественном праве, иногда полагают, что, будучи однажды принято в юридическую систему, оно обнаружило благотворное творческое действие, способствовав смягчению рабства и создав новый «натуралистический» метод юридического мышления; особенность этого последнего состояла в том, что юридический вопрос решался на основании природы данного субъекта, объекта и отношения1.

Нет сомнения, что, санкционируя сделанное разрушение старого права, естественный разум поощрял своим авторитетом также дальнейшее движение в том же направлении. Эпитет «естественный» прилагался как к действующему праву, созданному в новом духе, так и к праву, еще не реализованному, но желаемому — праву идеальному. Таким образом, в естественную область вошло, например, стремление к признанию равенства всех людей. Но и относительно институтов, вызванных этим стремлением, сознание естественности их не столько, кажется, создавало, сколько служило к вящему укреплению идеальных стремлений, покрывая их авторитетом высшей, объективной разумности. Сознание естественности придавало энергию силе, созданной уже другими источниками, — насколько вообще было в состоянии придать ей теоретический, отвлеченный авторитет. Скудность фактического материала, собрать который, как оказывается, удается в подтверждение творческой силы самой идеи естественности481, в сравнении как с необыкновенным богатством юридической казуистики римлян, так и с громкой торжественностью их заявлений о естественности гуманных принципов, свидетельствует лучше всего другого в пользу того обстоятельства, что идея естественности не-была причастна образованию права.

Относительно рабства применение естественного права не шло далее паллиативных средств, которые, ввиду неудовлетворительного фактического положения рабов, говорят, может быть, не столько в пользу юриспруденции, сколько во вред общественным нравам. Что же касается до «натуралистического» метода юристов, то он был непосредственным последствием реализма, им присущего (л., с. 481). Работая на почве действительности, римские юристы поражают нас своей способностью сравнения в применении к юридическим отношениям, умением замечать их различия и сходства и производить их юридическую квалификацию — другими словами, своим искусством в том процессе, что теперь называется юридической конструкцией отношений. Далее, решения, принадлежащие римской юриспруденции, дышат необыкновенным практическим тактом, который помогал ей согласовать в высшей степени целесообразно формальную сторону правоопределений с их жизненной стороной. Эти качества существовали и вырабатывались уже в староримской юриспруденции, потому что и эта юриспруденция работала казуально, была практической и стояла лицом к лицу к жизни. Они прилагались там в иной сфере понятий, нежели позднее; им было далеко до той эластичной уточненности, до которой они возвысились в период конца республики и империи; они существовали там, так сказать, в зародыше, выражались в формах грубых и резких, но все-таки существовали и выражались, и, конечно, потому, что и тогда юриспруденция руководилась в своих выводах природой лиц, вещей и отношений, смотря по тому, как она понимала эту природу. Прогресс юриспруденции был задержан на время, как известно, тем, что ей пришлось несколько долго проработать над одним материалом, так что выработанный строй понятий и приемов успел на время окостенеть, и быстрый переворот, возникший в гражданской и умственной жизни с началом широких завоеваний, застал юриспруденцию как бы врасплох. Это повело сначала к задержке развития, а потом к быстрому разрыву с прошедшим — моменты истории римского права, столь ярко отразившиеся в трудах Цицерона.

Новые условия, двинув вперед развитие правового чувства и вызвав новые потребности, дали новую богатую пищу для исследования природы лиц, вещей и отношений; работа над новым материалом усовершенствовала старые приемы, сообщила им высшую тонкость и тягучесть, и когда явились на сцену философские понятия о природе, ее разуме и т.п., им пришлось только примкнуть тут и там, в качестве обозначений, к законченным уже результатам труда предшествующих столетий. То, что приводится в доказательство противоположного воззрения1, не содержит в себе обыкновенно ничего, кроме пользования термином «природа» для обозначения какого-либо фактического обстоятельства (§15), и, как замечено выше, уже по своей относительной малочисленности не может служить доказательством тому, что вообще метод, выраженный в них, был результатом непосредственного влияния идеи о природе, заимствованной притом от греческих философов. Общие, к тому же неопределенные идеи не могут своим влиянием создавать метода. Они способны, пожалуй, породить мысль о нем; ввести же его в практику и притом в совершенстве, в деятельность не одного юриста, а длинного ряда целых поколений был в состоянии только продолжительный и упорный опыт — и мы не имеем решительно никаких данных предполагать, что этот опыт не начался и не был совершенен в значительных размерах до времени первого знакомства римских юристов с учением о естественном праве. Непосредственность, которой дышат решения римской юриспруденции, замечательная целесообразность их в связи с полным отсутствием правильной мотивировки указывают прямо на практический, а не на теоретический источник метода. К тому же идея естественного права, не содержа в своем отвлеченном виде (в каком она перешла в римскую юриспруденцию) никаких положитель- ных указаний по существу своему, могла образовать наиболее живую часть своего конкретного состава только из материала справедливости (aequitas), заранее выработанного практикой. Естественное право было поэтому не самобытной силой, а формулой, которая объединяла практику.

Юристы не реализовыва- ли идею і us naturale, а сводили к ней практическое право. Если бы развитие юридического метода зависело от успехов того непосредственного влияния на практику, которое принадлежало идее естественной справедливости, отличенной, правда, особым именем, но не приведенной в полное сознание, то мы не имели бы перед собой того развитого римского права, которым обладаем теперь. Подобная идея могла иметь успех, только опираясь на соответствующее умение и искусство; и если в действительности она не была совсем лишена влияния1, то так произошло оттого, что, входя в круг римского юридического кругозора, она нашла там это искусство, воспитанное всем историческим прошедшим римской юриспруденции. И здесь мы еще раз убеждаемся в том, что при исследовании общих идей, принадлежавших римской юриспруденции, следует различать строго то, чем казались эти идеи самим римлянам, и то, что были они на самом деле. Из того обстоятельства, что право находилось в тесной связи с жизнью, не следует непременно того, что общие идеи, которыми думали объяснить право сами творцы его, выражали всегда верным образом его свойства. Учение о естественном праве основывалось на широком обобщении, изучая которое мы должны принять все предосторожности, необходимые при изучении обобщений римской юриспруденции.

<< | >>

↑

Источник: Новгородцев П., Муромцев С., Кареев Н.. Немецкая историческая школа права. — Челябинск: Социум,. — 528 с.. 2010

Еще по теме § 19. Против Боголепова .: