N. К миг САВИНЬИ И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К СОВРЕМЕННОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ

Печатается по изд.: Кениг И. Савиньи и его отношение к современной юриспруденции // Русский вестник. 1863. №4. С. 571-598. (25) октября 1861 г. скончался в Берлине на 83-м году своей жизни Фридрих Карл фон Савиньи, один из главнейших двигателей науки XIX столетия.

Предки Савиньи были французского происхождения. Павел де Савиньи родился в Меце в 1622 г. и девяти лет от роду оставил Францию. Позже мы встречаем его в шведской армии, в которой он служил до 1650 г.; потом он был губернатором крепости Альт-Лейнингена и умер в Кирхгейме в 1685 г. Сын его Людовик, посвятивший себя правоведению, преимущественно занимался публичным правом; он был президентом в Вильбурге и представителем Верхне-Рейнского округа на Рейсвикском конгрессе. В качестве публициста он выступил в своем сочинении «La dissolution de la reunion» смелым поборником германских интересов против произвольного поступка Людовика XIV, присоединившего к Франции некоторые составные части Германской империи. Внук Людовика Савиньи вместе со своим семейством окончательно онемечился, сделавшись членом дворянства Германской империи, нассауским тайным советником и представителем на Германском сейме во Франкфурте-на-Майне.

31 декабря 1800 г. Савиньи получил в Марбургском университете степень доктора права. Тема его диссертации1 взята была из уголовного права, на которое он, ровно как и на римское право, сделавшись в том же году университетским преподавателем, обращал особенное внимание. В 1803 г., он издал свое сочинение «О праве владения» («Das Recht des Besitzes»), плод пятимесячного труда, который доставил 24-летнему автору незабвенное имя в летописях науки. В следующем году он женился на Кунигунде Брентано, принадлежавшей по своему

«De concursu formali delictorum» [«О формально установленном содействии преступникам» (лат.)].

происхождению к семейству, известному в германской литературе. Оставив Марбургский университет и не приняв приглашения от Гейдельбергского и Грейфвальдского университетов, он употребил следующие затем годы на путешествие с ученой целью, которое наконец привело его в Париж. При самом въезде в Париж Савиньи понес весьма чувствительную потерю: чемодан, заключавший в себе богатые материалы, которые должны были служить основанием для дальнейших исследований его в парижских библиотеках, был отрезан от кареты. Этот несчастный случай, однако, не произвел в нем того уныния, которому подверглась бы большая часть ученых на его месте: напротив, с совершенным спокойствием духа он думал только о том, как бы и при таких неблагоприятных обстоятельствах продолжать свои занятия.

В 1808 г. Савиньи снова вступил на поприще академической деятельности, приняв кафедру римского права, предложенную ему Ландсгутским университетом, где, впрочем, он пробыл только полтора года, и перешел по приглашению во вновь учрежденный Берлинский университет. Несмотря на кратковременное пребывание, его влияние в Ландсгуте было самое благотворное, так что всему университету и сотоварищам было тяжело с ним расстаться1. Приглашению Савиньи в Берлин известный Вильгельм фон Гумбольдт придавал большое значение, чему доказательством служит его письмо от 11 января 1810 г., в котором он поставляет на вид, что прибытие Савиньи до открытия университета не только чрезвычайно важно для организации нового заведения, но и привлечет другие знаменитости.

В Берлине Савиньи, считаясь одним из корифеев университета, получил в 1811 г. звание члена академии наук. В следующие за тем годы он принимал живое участие в деле движения и возрождения Германии; со всех сторон осыпали его доказательствами особенного к нему доверия. В 1812 г., при самой мрачной обстановке, он принял на себя, на основании особенного королевского предписания, исправление должности ректора университета, хотя при его приглашении в Берлин ему предоставлено было право отказываться от участия в админи-

См.: Briefwechsel Gothes mit einem Kinde. 1853. Т. 2, письмо Беттины от 20 мая 1810 г. и «Annales Ingolstadienses», продолженные Пермедром для Ландсгута и Мюнхена, с. 314.

стративных делах университета. В следующем же году он обнаружил значительную деятельность в качестве члена комиссии для народного ополчения. Некоторых из своих слушателей, выступавших в поле, он экипировал на свой счет.

По водворении мира, в 1814 г., Савиньи издал сочинение «Задача нашего времени по отношению к законодательству и правоведению»1, труд, небольшой по объему (в десять листов), но зато в высшей степени замечательный по взгляду на происхождение и характер положительного права. Сочинение это было вызвано проявившимся в Германии по ниспровержении французского ига стремлением составить общее для всей Германии гражданское законодательство, которое заменило бы неудовлетворительное во многих отношениях и непонятное для неспециалистов римское право, а вместе с тем, по возможности, ограничило бы особенную деятельность законодательной власти в каждой отдельной территории. Этому стремлению установить общее для всей Германии законодательство дал надлежащее выражение Тибо, профессор Гейдельбергского университета, в сочинении, появившемся в 1814 г., под заглавием «О необходимости общего гражданского законодательства для Германии». Основная мысль этого сочинения состояла в том, что всякое законодательство для прочного существования должно соответствовать высшим началам, вытекающим из человеческого разума, причем, однако, характер народа, местность и время могут, в некоторых второстепенных пунктах, служить поводом к отступлению от означенных высших начал.

Savigny. Von Beruf unserer Zeit fiir Gesetzgebung und Rechtswissenschaft. Berlin, 1814.

Савиньи выступил в своем сочинении против предложения общегерманского гражданского законодательства. Право, по его мнению, не исходит первоначально от верховной власти, но есть продукт народного духа, подобно языку и нравам народа; следовательно, право в том виде, в каком оно по необходимости вытекает из народного духа, есть самое совершенное, потому что оно наиболее соответствует стремлениям народа; безусловно же совершенного права нет. Так как каждый народ находится в беспрерывном процессе развития, то и право, которое представляет только одну сторону народного быта, развивается согласно духу и потребностям народа; история права есть только отрасль истории цивилизации. Задача законодателя состоит поэтому не в том, чтобы установить законы по своему философскому усмотрению, но в том, чтобы сформировать правила, заключающиеся в убеждении народа; при этом ему содействуют юристы исследованием исторического материала, и значение юристов, являющихся таким образом представителями народного убеждения, возрастает по мере того, как первоначальная простота в быте народа исчезает и отношения становятся многосложнее. Если законодатель выходит за пределы, ему начертанные, и отрывается от твердой почвы истории, то выстроенное им здание непременно разрушается.

Верный своей программе, по которой прежде всего следовало овладеть историческим материалом действующего в Германии права, Савиньи принялся за одну половину этой задачи,

а именно за ту, которая относится к римскому элементу, между тем как разработка германского элемента выпала на долю Эйхгорна и Якова Гримма. Сочинение Савиньи, посвященное этому предмету, явилось в течение 1815—1831 гг. в шести томах (к ним во втором издании прибавлен был еще седьмой) под заглавием «История римского права в Средних веках». В этом сочинении отличающийся изумительным трудолюбием автор следит за таинственной жизнью римского права со времен распадавшейся Римской империи до возрождения этого законодательства в XI столетии, в школе глоссаторов, а также за литературной деятельностью этих последних в продоложение четырех столетий. В первых двух томах излагается, каким образом римское право непрерывно сохраняло свою силу в государствах, занявших место Западной Римской империи566; в четырех последних, обнимающих деятельность глоссаторов, заключается преимущественно история догматов.

В 1817 г. Савиньи был приглашен во вновь организованный государственный совет, а в 1819 г. назначен членом высшего апелляционного суда для Рейнской провинции, что открыло ему и практическое по правоведению поприще. Только на шестьдесят втором году своей жизни он приступил к изданию *- самого важного из своих сочинений под заглавием «Система нынешнего римского права». Два года спустя он навсегда сошел с академического поприща, на котором в продолжение своего тридцатидвухлетнего пребывания в Берлинском университете действовал так плодотворно. Доверие к нему тогдашнего прусского короля, который в свое время тоже принадлежал к числу его слушателей, призвало его весной 1842 г. к управлению министерством юстиции с целью обревизования прусского законодательства, а также к председательству в государственном совете и кабинете министров. В марте 1848 г. Савиньи навсегда вышел в отставку.

Относительно его законодательной деятельности мы упомянем, что он употребил все усилия для введения в Пруссии гласности и устности в судопроизводстве, причем он обратил внимание на возможно большее научное образование судей и адвокатов. Ему удалось ввести лучшее судопроизводство в делах о разводе567. Составленный им и предложенный в 1845 г. проект уголовного уложения дышит началами правосудия и человеколюбия; в этом проекте отменены телесное наказание, квалифи- рованная смертная казнь и конфискация имущества568. Наконец, проект вексельного уложения, сделавшегося первым общим законом Германии, тоже должен быть приписан Савиньи.

В продолжение этого времени вышеупомянутое его сочинение «Система нынешнего римского права» так успешно подвигалось вперед, что в 1849 г., с изданием восьмого тома, была окончена его общая часть. Из особенной части появились в 1851— 1853 гг. два тома об обязательствах. Сверх того Савиньи в 1850 г. издал в пяти томах собрание своих отдельных статей, рассеян- НЬЕХ в журналах и в мемуарах Берлинской академии наук.

Последние годы своей жизни Савиньи проводил в тихом уединении, в кругу своего семейства. Его супруга оставалась неразлучной его спутницей до самой кончины, а из детей пережили его два достойных сына. Когда он в 1850 г. праздновал свой докторский юбилей, то со всех концов света получены были доказательства искреннего участия. Монаршее благоволение к нему сохранилось до самых последних минут; после смерти Александра фон Гумбольдта он назначен был канцлером ордена «pour le merite», и сверх того принят в члены первой палаты, но иикак не мог решиться снова вступить на политическое поприще.

В заключение мы считаем нужным прибавить несколько слов о личности Савиньи. В нем сочетались высокие нравственные достоинства, тонкость и изящество чувства, глубокая религиозность и философский дух; вместе с сознанием собственной силы у него соединялось полное признание чужих заслуг. Как преподаватель, Савиньи стремился повсюду проливать теплоту и свет, не только для тех, которые специально занимались предметом, им преподаваемым, но и для тех, которые в его духе взялись за разработку других отраслей науки; везде он поощрял и помогал. Его университетские лекции отличались округленностью, пластичностью и благородством, отсутствием всякой ядовитой полемики и желания производить эффект, наглядной ясностью и при всем том необыкновенной основательностью, причем он старался сообразоваться с уровнем по- нятий даже слабейших из своих слушателей. И по выбытии из университета он продолжал принимать живое участие во всех факультетских делах; драгоценнейшую часть своей библиотеки он отказал Королевской библиотеке с целью предоставить специалистам возможность пользоваться этим богатым материалом. Как писатель он заслуживает признательность тем, что первый поставил немецкую юридическую литературу относительно внешних форм в уровень с произведениями изящной литературы; слог его сравнивают со слогом Гёте.

Такова была личность Савиньи. Немногие могут похвалиться такими высокими умственными способностями, таким благородством чувств, каким отличался этот знаменитый юрист. Тем не менее и он не избежал общей участи всех смертных — старались и его очернить; стали выдавать его за представителя реакционной партии в Германии. Но так как для такого обвинения нельзя было найти улик в его политической деятельности, то за доказательствами обращались к его ученым трудам. По мнению Савиньи, право, действующее у известного народа, есть самобытное, независимое от верховной власти явление, продукт народного духа, результат, как бы осадок прошедшего. При таком взгляде, который как бы устранял влияние законодателя на дальнейшее развитие права, представился некоторый повод к обвинению в реакционном направлении, тем более что люди, прославившиеся своим реакционным духом, как Гассенпфлуг, Шталь, Линде, Келлер, принадлежали по своим теоретическим верованиям к школе Савиньи. Но эти обвинители-либералы забыли, что дух народный, который составляет зерно системы Савиньи, представляется в истории то гладким зеркалом тихого озера, то все ниспровергающим вихрем. С другой стороны, нашлись и такие противники, которые видели в Савиньи проповедника опасных революционных начал. Так, например, Гённер, известный профессор Ландгутского университета, еще в 1815 г. счел нужным предостеречь в особенной брошюре («Uber Gesetzgebung und Rechtswissenschaft unserer Zeit») все правительства от исторической школы в правоведении, приверженцы которой будто бы стараются отнять у правительства законодательную власть, чтобы передать ее в руки юристов и народа1.

Итак, мы видим, что дух народный, исходная точка всех приверженцев исторической школы, главой которой считается Савиньи, есть меч обоюдоострый. Это ведет нас к рассмотрению основных начал этой школы и вместе с тем к разбору главнейших сочинений Савиньи.

Историческое направление в области правоведения в устах многих поборников этого направления превратилось в фразу, лишенную смысла. Сущность исторического направления, бесспорно, состоит в том, чтобы отыскать ключ к уразумению права, действующего у известного народа, в его истории; вместе с тем совершенно последовательно историческая школа признает действующим правом только те правила, которые, путем обычая или на основании установлений законодательной власти, приняты в известном государстве; за что она оспаривает характер обязательной силы у всех чисто умозрительных выводов, поскольку они не имеют себе опоры в обычном праве или в законах. До сих пор все совершенно справедливо; но когда многие приверженцы исторической школы приходят к тому убеждению, что она исключает всякое философское воззрение на происхождение и характер права, то можно только сожалеть о таком недоразумении. Ни Гуго, ни Савиньи, основатели исторической школы, не были такого мнения; они, напротив, при своих исторических исследованиях исходили от точно определенных философских воззрений, а те последователи исторической школы, которые в поте лица отовсюду собирают исторические материалы, соображая, что они тем уже действуют в духе Савиньи, поневоле напоминают слова Шиллера: «Wenn die Konige baun, haben die Karrner zu thun»1. Можем ли мы составить себе понятие об организме, если, не обращая внимания на отправления его органов, видим в нем только плоть да кости? И действующее в известном государстве право мы должны принимать за организм, органы которого служат к осуществлению религиозных, умственных и экономических стремлений народа. Итак, правоведению надлежит изыскать связь юридических учреждений с духовными и материальными влечениями народа.

При таком исследовании мы непременно вступаем в пределы философии, задача которой отыскивать связь между человеческим духом и внешним миром.

Наше убеждение, что и историческая школа не может обойтись без твердого философского начала, получит еще более силы, когда удастся нам определить ту философскую систему, из которой вытекает историческое направление Савиньи. Для этого не будет излишним предпослать несколько слов о его великом предшественнике, Гуго, которого можно назвать первым по времени основателем исторической школы.

Во второй половине прошедшего столетия, преимущественно под влиянием вольфовой философии, в Германии распространено было то мнение, что единственным источником права может считаться человеческий разум; что, следовательно, философия права может выставить такую систему, которая, в виде естественного права, имела бы обязательную силу у всех народов и во все времена. Этот односторонний рационализм способствовал строго систематической форме правоведения в некоторых законодательствах, как во французском и в прусском, но он заглушил всякое стремление понимать право, как оно проявляется в истории, в действительности, у отдельных народов.

Против этого вредного рационализма первым из немецких юристов восстал в 1798 г. Гуго, профессор Гёттингенско- го университета, высказывая в своем учебнике естественного права ту мысль, что философия права может почерпать свой материал только в истории, которую она вообще должна считать наставницей, и что идея о правосудии сама по себе не может доставлять нам никакого материала для составления естественного права, а может только руководить нас при выборе наилучших юридических правил, представляющихся в истории, в действительности. Очевидно, что такое воззрение на право берет свое начало в критической философии Канта и что Гуго старался применить ее к праву удачнее даже, нежели сам Кант. Кёнигсбергский философ пришел, посредством критического анализа человеческой души, к тому результату1, что наши понятия получают смысл и значение лишь тогда, когда они направлены на предметы, являющиеся во времени и пространстве; но коль скоро они обращаются к сверхчувс- твенным идеям, то они превращаются в туманные мечты. Эти сверхчувственные идеи, хотя они и представляются нашему внутреннему самосозерцанию, совершенно неуловимы для нашего ума и служат только для того, чтобы свести к единству пестрый материал, взятый нами из опыта. Этот Кантов взгляд Гуго применил к праву, которое, по его мнению, представляется нам во времени и пространстве, нося на себе различный характер в разные времена и у разных народов; идея же о правосудии служит только для оценки этого материала и для того, чтобы его привести в порядок. Гуго мыслил о праве более в духе Канта, нежели сам Кант, которого взгляд на право569находится в довольно слабой связи с его общими метафизическими принципами. Но Гуго приостановился на полудороге, когда ему пришлось провести означенную мысль в «Истории римского права»570; при его незнакомстве с социальными науками, которые одни могли бы разъяснить ему, какое влияние на право оказывает обстановка, окружающая человека, он и не мог рассчитывать на успех; семя же, брошенное гениальным Монтескье, в его «О духе законов» («Esprit des lois»), к сожалению, не взошло на почве, полуприготовленной геттингенским профессором. Тем не менее Гуго имеет ту неоспоримую заслугу, что он в своих сочинениях поощрял юристов к тщательному изучению источников, вытесняя из юриспруденции все понятия, занесенные только рутиной и произволом ученых, а не имеющие себе опоры в самих источниках. Этому своему стремлению Гуго сам придал название историко-систематической методы, причем, очищая правоведение от неосновательных предложений и определений, он не мог не навлечь на себя упрека в мелочном педантстве571.

Сочинение Савиньи «О праве владения», появившееся в 1803 г., когда источники и памятники права стали предметом более тщательного изучения, когда возникло убеждение в необходимости вторичной проверки всего запаса юридических по- нятий, принявших под влиянием юридической литературы часто несоответственное источникам значение, — было в полном смысле слова осуществлением идеала Гуго. Тут мы в первый раз встречаем рассмотрение всех трудов по этому предмету начиная с глоссаторов; проверку понятия о владении на основании источников и его юридического значения; точное определение встречающейся в источниках терминологии и строгое разграничение римского элемента с германским. Труд, с которым Савиньи в первый раз выступил в ученый мир, представляет как бы цвет историко-систематической методы Гуго, а самому Савиньи вскоре суждено было перевести историческое направление в новую фазу.

Мы видели, что Гуго, хотя он и не привел систематически и в подробности своего взгляда на право, в сущности опирался на критицизм Канта и что, следовательно, историко-система- тическая метода вовсе не есть противоположный философии полюс. Возникло другое направление в философии и не преминуло отразиться на самой исторической школе. Из узких стен Тюбингенской лютеранской семинарии, почти в одно и то же время, вышли Шеллинг и Гегель, из которых каждый имел огромное влияние на правоведение, первый на Савиньи и его школу, второй на так называемых историко-философских юристов (Ганс, Кёстлинг, а из новейших — Лассаль).

В состав нашей задачи входит только рассмотрение влияния шеллинговой системы на Савиньи. Шеллинг, как известно, перешел разные степени, прежде чем дал своим философским воззрениям надлежащее выражение. Он с течением времени выставил пять различных систем, из которых третья, им самим приспособленная ко всем отраслям философии, энциклопедически изложена в его «Vorlesungen iiber das academische Studium» (1803).

По этой системе история есть зеркало всемирного духа, высшая степень природы и представляет в идеальном мире то, что природа представляет в реальном; история есть реальное выражение идеи, которая осуществляется в силу необходимости при кажущейся свободе отдельных лиц; государство же есть внешний организм для примирения свободы с необходимостью, в силу которой осуществляется идея в истории. Ход истории совершается не по понятиям человеческого разума; однако в нем присутствует также и логическое начало; но оно открыва- ется только тому, кто обладает даром умственного соцерцания, необходимого для каждой философии572.

Подобного взгляда, т.е. объективного идеализма, придерживался и Савиньи, когда он в 1814 г. написал свое сочинение «Задача нашего времени по отношению к законодательству и правоведению». Право, по его мнению, не вытекает из человеческого разума, т.е. из разума и свободы отдельных лиц, но из народного духа., который не совпадает со стремлениями отдельных членов народа, но представляет какую-то высшую силу, которая, подобно таинственной нити, проходя по всем поколениям, сменяющим одно другое, связывает настоящее с прошедшим и будущим. Дух народный доступен для того, кто не член этого народа, только по отдельным проявлениям; зато членам народа он раскрывается с помощью непосредственного созерцания573. Спрашиваем, есть ли какая-нибудь разница между общим философским воззрением Шеллинга и между взглядом Савиньи на право? И у того и у другого мы встречаем ту же самую, независимую от отдельных лиц, высшую силу, в виде всемирного или народного духа. У Шеллинга идея и всемирный дух доступны только тому, кто одарен интеллектуальным созерцанием; по Савиньи, дух народный раскрывается членам этого народа с помощью непосредственного созерцания; не членам же народа он обнаруживается лишь в отдельных, отрывочных проявлениях. Поэтому можно положительно утверждать, что Савиньи, представитель исторической школы, не только никогда не становился против философии в правоведении, но даже сам исходил от точно определенной философской системы, именно от объективного идеализма; он отвергал только ту псевдофилософию, которая весьма поверхностно и совсем неудачно применила к правоведению выводы Вольфовой системы574. Правда, он сам никогда не указывал на те метафизические нача- ла, которые служили ему исходной точкой, но тем не менее мы легко можем воспроизвести и определить их с точностью. Сам Ганс, замечательнейший противник метода Савиньи, признает за ним философское основание, которое он, впрочем, находит ложным, потому что историческая школа, по его мнению, не допускает в истории ни настоящей свободы, ни разумной необходимости575. Упрек в недостатке внутреннего развития при изложении истории права относится ко второму отделу «Истории римского права в Средних веках», который Савиньи издавал начиная с 1826 г., касающемуся истории науки в продолжение четырех столетий по возникновении школы глоссаторов. Тут замечательнейшие личности представляются в самом отвлеченном, полинялом виде, вне всякой связи с идеями, господствовавшими в их время, и без разъяснения того влияния, которое эти личности обнаружили на своих современников и на следующие за ними поколения. С другой стороны, мы считаем преувеличенным тот упрек, будто историческая школа унижает безусловную идею, проявляющуюся в истории, тратя свое время и свои усилия на самые мелочные и микрологические изыскания576; напротив, мы должны быть благодарны за раскрытие и кажущихся маловажными данных, потому что они часто служат средством к поверке характера отдаленных времен и важных событий. Причину же, по которой Савиньи склонялся к тому философскому воззрению, которое видит в истории мир, аналогический миру природы, мы должны отнести к пробуждающемуся в то время под влиянием романтизма и естественной философии стремлению возвратиться от отвлеченных рассуждений и космополитических тенденций к созерцанию реальных явлений в природе и в истории. Сверх того Шеллин- гова мысль, что и природа, и идеальный мир (история, государство) в сущности подлежат одним и тем же законам, встречается у Цицерона577, искусного посредника между греческой философией и воззрениями римского народа, а также унеко- торых замечательных римских юристов578. Что же мудреного, что она привилась и к Савиньи, который весь был проникнут античным духом.

Итак, дух народный, который, впрочем, не есть одно и то же со стремлениями и взглядами отдельных членов народа, по мнению Савиньи, составляет источник права. Этот дух народный открывается отдельным членам народа через непосредственное созерцание, но лишь в отрывочных проявлениях обнаруживается перед теми, которые не принадлежат к членам этого народа. Это-то последнее обстоятельство не могло остаться без глубокого влияния на методу, которую должен был принять Савиньи при разработке системы римского законодательства. Видя перед собой только разрозненные отрывки, служащие выражением народного духа, он должен был обратиться к аналитической методе, которая восходит от частных случаев к общим началам. Савиньи мог изучать римское законодательство только извне, с помощью памятников; он должен был свести разбросанные повсюду данные к единству, чтобы отыскать общие начала, скрывающиеся в этом обильном материале, а в этом-то и состоит сущность аналитической методы'579. Подобно химику, разлагающему сложное вещество на простые его элементы, он успел воспроизвести те общие, простые юридические типы (юридические убеждения), которые, сливаясь между собой, вступают в разнообразные сочетания в виде отдельных юридических отношений, представляющихся в действительности, на практике. При этом он разъяснил не только юридическую сторону юридических учреждений, но указал и на их связь с материальной, экономической жизнью народа. Польза, которую он аналитической методой и добытыми ею результатами принес не только теории, но и практической юриспруденции всех цивилизованных стран, была велика, потому что и для юриста-практика гораздо важнее быть знакомым с элементами, из коих как бы слагаются отдельные юридические отношения, чем владеть каким бы то ни было количеством частных решений, которыми все-таки никогда нельзя исчерпать всех могущих встретиться в действительности случаев. Ныне «Система» Савиньи имеет полное право гражданства в высших судилищах даже тех стран, где римское законодательство не имеет обязательной силы.

Было бы неуместно разбирать здесь вопрос, всегда ли удавалось Савиньи отыскать самые высшие начала, из которых вытекают отдельные юридические правила; заметим только, что он останавливался иногда на полудороге, выставляя несколько разрядов правил там, где можно выставить один принцип, к которому эти разряды относятся как выводы1. Прибавим еще, что такая неудача была неизбежна для Савиньи каждый раз, когда дело шло о предметах внутреннего, психологического опыта, например о свободном решении. Подобные вопросы не могут быть решены только на основании данных психологического опыта. Савиньи, взор которого преимущественно устремлен был на дух народный и его проявления в действительности, не вникал внутрь человеческой души, которая для разрешения многих юридических вопросов есть единственный источник.

Мы уже говорили, что Савиньи, видя в праве произведение духа народного, старался проникнуть в него посредством тщательного анализа его проявлений, а это не могло сделаться иначе, как отысканием общих начал, заключающихся в истории и действительности. Однако же Савиньи не успел дойти до высшего единства, до разъяснения самого духа народного. Если мы и знаем общие типы, общие начала, с которыми сообразуются и должны сообразоваться у известного народа все отдельные юридические отношения, то мы все еще не понимаем, каким образом эти высшие начала вытекают из народного духа, который составляет для нас пока неразрешимую загадку. Мы знаем только то, что юридические учреждения — иные у римлян, иные у германских или славянских народов; но та таинственная сила, которая производит различия в юридических учреждениях у разных народов, неуловима. Дух этих народов должен был различен, потому что их юридические учреждения разнятся; но на вопрос, в чем состоит дух римского или германского народа, Савиньи не дает нам ответа и даже прямо от него уклоняется, говоря, что этот вопрос не может быть предметом исторического исследования580. Таким образом, опираясь на понятие о народном духе, Савиньи принужден, при средствах, находящихся в его расположении, отказаться от его определения. Историческая школа, группирующаяся около знамени народного духа, не может быть в претензии на того, кто в видах мистицизма (как, например, Шталь) или в других более или менее благородных видах, придает этому неопределенному понятию любое значение. Этот пункт исторической школы не может не допускать личных толкований, вследствие чего и Савиньи навлек на себя своими учеными трудами название реакционера, несмотря на то что он предоставил народному духу обширный простор для безостановочного развития, признавая за верховной властью только вспомогательное влияние581.

Существовавшая для Савиньи невозможность дать своему принципу, народному духу, надлежащее определенное выражение, возбудила то мнение, что он, при разработке системы римского права, оказал услугу юристам лишь тех стран, где оно непосредственно может быть применено к действительности; но что, с другой стороны, не определив степени цивилизации, на которую человечество возведено было римским законодательством, он не принес значительной пользы тем юристам, которые, по необязательности римского права в их стране, могут смотреть на него только с точки зрения истории цивилизации. Мы вполне согласны в том, что Савиньи не разъяснил основных идей, выработанных римским народом и составляющих предмет истории цивилизации; он не разъяснил, что цивили- зационный элемент, заключающийся в римском законодательстве, состоит во владычестве индивидуальной воли, т.е. в той свободе, которая, доходя наконец до последней крайности, приходит в столкновение с природой вещей и кончается материализмом и всеобщим застоем; он не показал, как отразился на всех учреждениях римского народа принцип владычества индивидуальной воли и нераздельная с ним участь. Но это и не входило в состав его задачи. Написать историю цивилизации с юридической точки зрения и написать сочинение для юридической техники не одно и то же; написать эстетику не то что образовать художников, приучая их нерв к чувству изящного. Савиньи, как бы вводя нас в мастерскую римских юристов, при- учает нас к тому юридическому мышлению, которое всегда считалось и всегда будет считаться образцовым и классическим. Это последнее название, придаваемое римской юриспруденции, вполне ею заслужено. Право есть идея, осуществляющаяся в области индивидуальной воли, направленной на внешний мир; следовательно, для права требуется и общее содержание (идея), и форма или сфера, в которую это содержание переливается. У римлян основная идея была владычество индивидуальной воли: у них, стало быть, содержание и форма совпадали, и право нашло у римлян самое прозрачное, самое изящное выражение. Римские юристы, вполне проникнутые духом индивидуальной свободы, инстинктивно следовали этому неотразимому для них стремлению в своих решениях, а Савиньи, раскрывая перед нами аналитическим путем материал, разработанный римскими юристами, посвящает нас в самый принцип индивидуальной свободы, которому в гражданском праве бесспорно принадлежит первая роль. Если же в последнее время некоторые восстали против изучения римского законодательства, то лишь вследствие того, что вовсе не понимают значения индивидуальной свободы для права, и преимущественно для гражданского права, или потому что стараются забыть этот принцип в угождение некоторым политическим видам. Современные законодательства, если они не вовсе уронили принцип индивидуальной свободы, всегда должны возвращаться к римским юристам; Савиньи же, который наглядно воспроизвел начала, извлеченные римскими юристами из многочисленных юридических отношений, представляющихся в жизни, оказал юристам всех стран таким соединением теории с практикой услугу более важную, чем та, которую можно ожидать от разработки римского права с точки зрения истории цивилизации1. Французские юристы, вполне оценивая пользу, принесенную им Савиньи, обращают все более и более внимания на его сис-

1 Савиньи во многом пополнил и разъяснил ие только прусское и австрийское, но и французское законодательство (см., напр.: Система. IV. С. 293). Конечно, это пополнение было бы вовсе излишним и неуместным, если бы оно было сделано только потому, что многие правила римского права вошли в состав этих законодательств. Но не это служило Савиньи основанием для использования и разъяснения других законодательств по началам римского права, а то обстоятельство, что гражданское законодательство всех современных цивилизованных народов преимущественно зиждется на принципе индивидуальной свободы, которой дышит римская юриспруденция. s тему римского права, несмотря на то что во Франции изучение римского права в высшей степени стесняется.

Теперь мы можем объяснить себе ту магическую силу, с которой Савиньи действовал на юристов всех лагерей, не только на тех, которые посвятили себя исключительно собиранию исторического материала, и на тех, которые стараются применить к правоведению общественные науки, но даже на тех, которые разрабатывают положительное законодательство с точки зрения гегелевой философии. Нам остается сказать еще несколько слов об этих двух последних направлениях в правоведении.

Гегелева философия старалась найти научную методу для моментов внутреннего развития права. Принцип Гегеля состоит в том, что природа и мир духовный, к которому и относится история, в сущности одинаковы; что один и тот же всемирный разум в разных фазах своего развития представляет на низшей ступени природу, на высших же ступенях — человеческий разум, дальше дух объективный (т.е. право, мораль, семейство, общество, государство и историю, которая состоит в борьбе духа отдельных народов), наконец, дух абсолютный (т.е. художество, религию и абсолютную философию или абсолютное самосознание человечества). Так как человеческий разум есть одна из ступеней в развитии всемирного разума и так как все ступени этого всемирного процесса не могут быть в согласии между собой, то каждой категории (основному понятию) человеческого разума соответствует какая-нибудь сторона природы или духовного мира. Поэтому для философского уразумения природы, истории и т.д. не требуется особенного дара созерцания, но требуется только, чтобы мы дали развернуться логическим категориям своего разума. Развитие этих-то категорий в известном внутреннем порядке представляет в то же время и порядок развития в природе, в истории и т.д. и называется методой диалектической, или абсолютным мышлением. Ганс и Лассаль, приспособившие гегелеву философию к правоведению, и преимущественно к истории права, могли перенять от исторической школы Савиньи «дух народный», от определения которого они, в противоположность Савиньи, не отказались, имея в своей диалектической методе способ подвести дух каждого народа под одну из категорий человеческого разума; диалектическое развитие этой категории вместе с тем и выражает историю права известного народа в отдельных ее моментах. Очевидно, что диалектическая метода, приспособленная к правоведению, имея своей целью уловить дух народный в его сущности и в отдельных его проявлениях, есть завершение исторической школы Савиньи1. Но самое предположение, что история развивается по порядку известных категорий, разрушается вместе с метафизическими началами ге- гелевой философии. Трудность и даже невозможность подвести дух какого-нибудь народа под одну общую категорию, из которой диалектическим путем можно было бы вывести все подробности, видна уже из того, что последователи диалектической методы совершенно различно определяют дух одного и того же народа. Так, например, Ганс, видя дух римского народа в беспрерывном противоречии, в борьбе между двумя противоположными принципами (всеобщности и индивидуальной свободы), старается отыскать эту развоенность в юридических учреждениях римлян; Лассаль же, приписывая римскому народному духу только один принцип, принцип владычества индивидуальной воли, который

Cans. Das Erbrecht in wellgeschichtlicher Entwicklung, 4 Bd. 1824—1835; Lasalle. das System der erworbenen Rechte. 2 Bd. 1861. Из криминалистов можно сюда отнести Кбайт. Wenderpunkt des deutschen Strafverfahrens. 1849. Лассаль, в противоположность Гансу и самому Гегелю, отрицает ту философию права, которая вид^іт свою задачу в том, чтобы выставить безусловные, нормальные типы права и государства; по его мнению, философия права может заниматься только историческими категориями, т.е. теми ступенями, через которые всемирный дух проходит в своем историческом развитии у отдельных народов. Таким образом философия права совпадает со строго научной историей права: обе, по выражению Лассаля, друг с другом примиряются. Лассаль, исправляя таким образом гегелеву систему в ее метафизических началах, признает непреклонный характер только за категориями, соответствующими природе и субъективному духу человека; с другой стороны, все категории, соответствующие объективному и абсолютному духу (праву, государству, религии и т.д.), имеют только относительное, преходящее значение, потому что на них всегда отражается дух известного народа. При таком похвальном самоотвержении, с каким гегелева школа отказывается в пользу истории от своих безусловных, непреклонных категорий, остается еще неразрешенным тот вопрос, желает ли и может ли эта школа наперед определить все фазы (категории), по которым человечеству предстоит еще пройти в истории; если же нет, то чем в таком случае будет отличаться история цивилизации, основанная на гегеле- вой системе, от всякой другой истории, которая тоже старается вникнуть в идеи, выработанные отдельными народами и человечеством? Неужели только тем дешевым уверением, что эти идеи суть проявление всемирного духа, а не продукт нравственного и умственного труда человека?

он диалектически излагает, приходит к иным результатам. Диалектическая метода, будучи только игрой логических понятий, хороша для того, чтобы следить за историей догматов и различных направлений в науке права, так как все они продукт человеческой логики; но она далеко не достаточна для изложения исторического развития какого-нибудь законодательства, с которого она вообще, в ущерб исторической истине, может снять только искаженную и бедную картину. Одним словом, дух народный, составляющий зерно исторической школы Савиньи, а также историко-философского правоведения под влиянием гегелевой системы, или остается загадкой, как у Савиньи, или превращается в какую-нибудь логическую категорию, в немощную тень, которая не имеет ничего общего с реальными силами, действующими в истории.

Убеждение в несостоятельности объективного и абсолютного идеализма вызвало в последнее время в правоведении направление более естественное, отказывающееся от духа народного: оно считает себя продолжением и как бы усугублением исторической школы, но основывается, собственно говоря, на совершенно других философских воззрениях. Зародыш и этого направления мы находим у Савиньи, который, по невозможности определить дух народный a priori, принужден был следовать аналитической методе и, обращая внимание на связь юридических убеждений с действительной жизнью народа, тем самым сближался с методой естествоиспытателей.

Вместо того, чтобы принимать за источник права дух народный, который все-таки неуловим, существуя лишь в созерцании идеалистов, стали опять искать начало права в человеческой душе, но уже не в голом человеческом разуме, а в человеке, окружаемом известной обстановкой. Обстановка эта зависит от экономической деятельности человека, от общественной среды, в которой он находится, от степени цивилизации этой среды. Образ экономической деятельности человека, т.е его стремления добывать себе внешние блага природы, непременно возлагает на него известную печать, известный характер. Кроме того, возникают, частью вследствие различия экономической деятельности и происходящего оттуда различия иму- ществ, частью по другим причинам, группы, сословия, вступающие между собой в борьбу. Итак, стремления, встречающиеся в различных видах в каждом обществе, образе и отрасли экономической деятельности, степень умственного, нравственного и религиозного развития составляют характер, дух народа582. Дух народный, таким образом, скидает маску неразрешимой загадки, он может быть разобран аналитически при помощи общественных наук, преимущественно политической экономии и теории общества. Если же право (а это не подлежит сомнению) имеет своей целью прочное осуществление стремлений и идей, развивающихся у известного народа, то общественные науки могут служить ключом к уразумению права каждого народа. Стоит только исторически исследовать отрасли экономической деятельности известного народа, взаимное отношение и борьбу его сословий, преобладание тех или других интересов, наконец, степень его цивилизации в умственном, нравственном и религиозном отношениях. Это новое направление, ставящее правоведение в связь с общественными науками, тоже заслуживает и уже получило название исторической школы; но оно не есть только дополнение последней, а представляет собой новый ее вид. 375

КкнигИ. Слниньи

Выше было сказано, что воззрение Савиньи на право вытекает из объективного идеализма, в особенности из того предположения, что в истории, следовательно, и в истории права, проявляется какая-то высшая сила, часто до такой степени отличная от стремлений отдельных членов народа, что она как бы сверху навязывает им известный характер. Новое же направление исторической школы относит все не к народному духу, высшей степени, непонятной силе, но к человеческой душе, как она выходит из борьбы с природой, из столкновения и соединения с другими людьми. Поэтому новая историческая школа возвращается к исходной точке кантовой философии. Кант, как известно, разграничил (в «Kritikder геіпеп Vernunft») область идей, заключающихся в человеческой душе, с областью познаний, почерпнутых нами из внешнего мира; он доказал, что наши идеи служат только для того, чтобы привести в порядок материал, добытый опытом, а сами не могут расширить круг наших сведений. Прилагая этот взгляд Канта к праву, мы должны сказать, что оно не содержит в себе ничего, что было бы независимо от общественной обстановки, окружающей человека. Всякое содержание, которое мы приписываем праву, мы вносим в него извне. Формулируя его, например, как общее правило, по которому каждый должен согласовать свою свободу со свободой других, мы вносим в него исторический элемент, свойственный известной степени цивилизации, так как у менее цивилизованных народов свобода одного класса людей часто чересчур расширяется в ущерб других классов1.

Из писателей, отличавшихся на этом новом поприще, мы приведем только самых важных. Из политикоэкономов упомянем Штейна, который в своей теории общества разъясняет причины возникновения сословий, их борьбу, влияние преобладания того или другого сословия на государственные учреждения, а также на гражданское и уголовное право; но его нельзя не обвинить в некоторой односторонности, потому что он все различия, возникающие в человеческом обществе, даже религиозные, относит к различиям в имуществе; Рошера, который в своей системе политической экономии вывел важнейшие учреждения гражданского права из экономической деятельности человека; Гаснера, который в своей системе политической экономии посвящает особенный отдел рассмотрению юридических учреждений с точки зрения политической экономии и вместе с тем проливает новый свет на их классификацию; наконец, экономиста Россбаха. Из публицистов укажем на Гель- ди, автора замечательного и всестороннего сочинения «Государство и общество», т. I, 1861; из энциклопедистов на Аренса; из цивилистов на Лейста и преимущественно на Данкварта. Данкварт, рассматривая с помощью политической экономии положения римского законодательства, доказывает, что оно обязано своим успехом на Западе своей целесообразности для торговли и промышленности, но что, с другой стороны, современные народы, далеко опередившие римлян в этом отношении, принуждены преобразовать римские положения, насколько они вошли в состав новых законодательств. Но мы не можем вполне отнести сюда известное сочинение Иеринга «Дух римского права», хотя автор и называет свою методу естествоиспы- тательной. Иеринг, стараясь указать на функции юридических учреждений в жизненном процессе народа, обыкновенно останавливается на половине дороги, не будучи в состоянии, по незнакомству с общественными науками, разъяснить отличительные черты римского законодательства из общественного быта народа. Иеринга должно принимать за последнего сторонника старой исторической школы правоведения.

Упрекали было это новое направление, которое можно назвать историко-физиологическим, в какой-то наклонности к материализму; говорили, будто право таким образом лишается своего нравственного содержания, превращаясь в средство к осуществлению материальных интересов, и будто правоведение и философия права окончательно поглощаются социальными науками. Но подобные возражения неуместны. Если мы и утверждаем, что общественные науки могут служить ключом к уразумению положительного законодательства, то за правоведением все-таки остается собственная, независимая от них область; ему надлежит обозначить пределы воли, в которых экономические и общественные интересы могут быть осуществлены. Начертание этих пределов воли, la pointejuridique, есть особенная задача, которая не может быть разрешена общественными науками; экономические и общественные интересы для своего осуществления уже предполагают существование пределов, среди которых воля отдельных лиц может обнаруживаться. С другой стороны, и философия права не устраняется. Общественные науки, на основании опыта и истории, доказывают, что между юридическими учреждениями и между общественной обстановкой есть тесное отношение, но они не могут решить того вопроса, заключается ли в человеческой душе понятие о праве, хотя и в зародыше, с самого начала ожидая только толчка снаружи для своего развития, или же это понятие порождается только под влиянием общественных потребностей. Подобные вопросы, и также общая связь между правом, нравственностью и религией ускользают от всякого исследования на одном только основании внешнего опыта и требуют философского разумения. Во всяком случае эта новая историко-фи- зиологическая школа разлагает «дух народный» на его составные элементы и заменяет его жизненным процессом народа, доступным для научного исследования. Согласно этому направ- лению, и законодателю, лишь бы он ознакомился с реальными силами, действующими в народном организме, и человеческой самодеятельности можно предоставить более простора, чем как думал Савиньи, старавшийся как можно более ограничить влияние законодателя из опасения, чтобы он не посягнул на дух народный.

В уголовном праве уже давно пришли к тому убеждению, что односторонне-философские и отвлеченные теории о наказании далеко не достигают своей цели, потому что одно и то же наказание у разных народов и в разные времена может действовать то благодетельно, то вредно. Криминалисты прибегают к опыту, к статистике; обращают внимание на нравственное развитие народа, на общественную обстановку, облегчающую или затрудняющую преступнику выход в общество по совершении наказания и т. п.; в науке же гражданского права идея о духе народном долго препятствовала систематическому и всестороннему рассмотрению связи между отвлеченными юридическими учреждениями и действительной жизнью народа.

Тем более должны мы отдать справедливость Савиньи, что он, несмотря на объективный идеализм, от которого исходил, часто, особенно в теории об обязательствах, пользовался, со свойственной ему оригинальностью, результатами политической экономии. Так, например, отделу о юридическом значении денег он предпослал политико-экономическое изложение, которое сделало бы честь любому политикоэконому. Новая ис- торико-физиологическая школа идет в этом отношении по стопам Савиньи, систематически и сознательно завершая то, к чему Савиньи по своей гениальности стремился инстинктивно.

Великий вождь правоведения нашего столетия сошел с поприща. Лучи истины, которые он сосредоточил как бы в одном фокусе, теперь опять рассеиваются по разным направлениям: есть юристы, которые исключительно занимаются собиранием исторических материалов; есть и такие, которые все еще исходят от духа народного как метафизического начала; наконец, есть такие, которые в юридических убеждениях видят органы народного организма, разбираемого с помощью общественных наук на его составные элементы. Этим деятелям, разделившим между собой труд по одному и тому же предмету, не следовало бы забывать, что они в окончательном результате должны возвратиться к единству, которое так изящно выражалось в исто- рико-систематических исследованиях Савиньи.

Справедливая и благодарная оценка великих заслуг Савиньи возбудила мысль о сооружении ему памятника. Юридическое общество в Берлине, со своей стороны, считает наиболее приличным выражением признательности юристов основание такого учреждения, которое дало бы возможность великому ученому действовать плодотворно и после его смерти. Согласно этому, приступили к составлению капитала под названием «Savignystiftung», с целью содействовать процветанию сравнительного правоведения. Из средств этого учреждения способным ученым всех наций будет предоставляема возможность путешествовать в чужих краях, чтобы ознакомиться с юридическими учреждениями разных народов. Отличные сочинения по части сравнительного правоведения будут удостаиваться премий. Кроме большинства германских ученых, многие юридические знаменитости других стран обнаружили самое живое участие к этому общенародному делу, которое в истинном смысле слова будет «monumentum аеге perennius» («памятник прочнее меди» (лат..)).