2.1 Современные мировые тенденции и закономерности преступности

статистически значимыми условиями¹.

В СССР сравнительные уголовно-статистические исследования

* практически не проводились. Все криминологические проблемы в стране в

дореформенное время рассматривались как бы в самоизоляции от мировых тенденций. К этому было много причин.

Во-первых, предполагалось, что преступность в социалистическом обществе и связанные с ней процессы имеют принципиальное отличие от аналогичных сторон капиталистического мира, а посему паритетное сопоставление их считалось не совсем корректным; во-вторых, советские криминологи, да и криминологи других соцстран, как уже говорилось, были фактически лишены статистических сведений о преступности и это не давало им возможности открыто заниматься сравнительными исследованиями даже внутри социалистического пространства; в-третьих, несмотря на негативные тенденции преступности в Союзе в последние 30 лет, наше общественное сознание было обременено мнимой идеей об объективно заданной позитивной предрешенности этой проблемы в процессе коммунистического строительства.

Поэтому те или иные суждения о преступности в стране вне категории «сокращения» и «искоренения» вряд ли могли быть поняты официальным общественным мнением. Просачивающиеся же иногда сведения о V неблагополучной динамике преступности в СССР стереотипно

воспринимались как отдельные и временные, связывались с ближайшими негативными обстоятельствами. Если некоторые авторы и изучали преступность в других странах, прибегая к сравнению с отдельными

¹ Campion Н.International statistics // Journal of Royal Statistical Society. Series A. Part II. Vol. 112, 1949. P. 105—143; Ancel V. Observations on the international comparisons of criminal statistics // International Journal of Criminal Policy. 1952. Vol. 1. P. 41—48; Wolfgang M. E. International comparative statistics: a proposal // Journal of Criminology. Criminal Law and Police Science. 1967. Vol. 58. P. 65— 69; Adler Freda. Nations not Obsessed with Crime. Littleton. Colorado, 1983; Archer D. and Gardner R. Violence and Crime in Cross-national Perspective. New Haven — Connecticut, Yale University Press, 1984; Crime and Criminal

показателями преступности в нашей стране, то чаще всего лишь в плане критики буржуазного и апологии социалистического образа жизни^[66][67]. Иной сравнительный подход они реализовать объективно не могли. Это, однако, не останавливало исследователей из других стран^[68].

В середине 60-х годов А.А. Герцензон, глубоко знавший зарубежную криминологическую литературу и преступность в различных странах мира, в том числе и в СССР, в содержательной вступительной статье к одному из наиболее обстоятельных закрытых сборников о состоянии преступности в капиталистических странах (в те годы засекречивались даже открытые статистические сведения буржуазных стран), чтобы не вводить себя в опасный соблазн сопоставлений, дал четкое индифферентное объяснение: поскольку сборник посвящен преступности в капиталистических государствах, в него не включены сведения по социалистическим странам^[69].

В открытом мире вопрос о сопоставимости уголовно-статистических данных различных стран разрабатывался не только теоретически. В практическом плане он был поставлен на 1-м Международном статистическом конгрессе в 1853 году А. Кетле. С тех пор эта проблема неоднократно обсуждалась на конгрессах по международной статистике и на сессиях Международного статистического института. В 1901 году было сделано первое * сравнительное исследование преступности в Италии, Франции, Испании,

Австрии, Германии, Англии, Шотландии, Ирландии, а в 1911 году предложена единая система показателей для международных сравнительных исследований, di

которая совершенствовалась в плане повышения сопоставимости данных главным образом путем выделения ограниченных, но представительных и сравнимых признаков.

На основе выработанных методик было проведено несколько сравнительных анализов, накоплен опыт, налажено сотрудничество Международного статистического института с Международной уголовно­правовой и пенитенциарной комиссией, которые в 30-е годы создали Смешанную комиссию для сравнительного изучения уголовной статистики в _w различных странах. В 1937 году эта комиссия от имени Международного

статистического института разослала правительствам различных стран основанную на германской схеме сравнительной уголовной статистики программу международных уголовно-статистических исследований.

Вторая мировая война прервала осуществление этой деятельности. Но после окончания войны увеличивающаяся актуальность данной проблемы привлекла внимание только что созданной ООН. В ее резолюции от 13 августа 1948 г. впервые упоминается о необходимости сопоставительного анализа преступности в мире. В сборнике ООН «Статистический ежегодник» (1949 г.) ♦ были опубликованы по более чем двадцати странам некоторые статистические

сведения о динамике преступности в предвоенные и военные годы. Вместе с тем возобновились попытки разработать методические и организационные предпосылки для создания международной уголовной статистики.

В 1950 году Генеральной Ассамблеей была принята резолюция о необходимости созыва каждые пять лет международных конгрессов ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями. И на Первом же конгрессе (Женева, 1955 г.) вопрос о сравнительном исследовании У

преступности в мире серьезно обсуждался, хотя по нему и не было принято никаких резолюций. СССР стал принимать участие в конгрессах ООН с I960

года^[70].

Неблагоприятная ситуация борьбы с преступностью в мире вновь и вновь ставила этот вопрос на повестку дня. Во многих регионах преступность приобретала особо опасный характер, число преступлений росло, представляя собой угрозу для экономического, социального и культурного развития стран, для нормальных условий жизни людей.

Анализ преступности разных стран, приведение ее показателей к какому- то общему знаменателю — дело чрезвычайно трудное. Далеко не всегда удается соблюсти главное требование статистических исследований — сопоставимость показателей. Даже при анализе преступности в республиках, ф входящих в бывший СССР, где действовали единые основы уголовного

законодательства, схожие уголовные кодексы, относительно одинаковые требования к следственной и судебной практике, единые статистические доку­менты первичного учета преступлений, где проводилась более или менее целостная уголовная политика и было практически неразрывное пространство, правовой науки и юридического обучения, где существовали одни и те же политические, экономические и социальные институты, сравнительные криминологические исследования не всегда были сопоставимы, а устанавливаемые различия даже труднообъяснимы.

f Достичь более или менее удовлетворительной сопоставимости

показателей преступности в разных странах и территориях, по сути, можно при соблюдении многих условий.

Одним из этих условий является обязательное дополнение количественных показателей качественным криминологическим и уголовно­правовым анализом. Высокие темпы прироста преступности в одной стране могут быть связаны с ее реальным ростом, а в другой — с совершенствованием учета преступлений, с повышением доверия граждан к правоохранительным Я*

органам, т.

наоборот: низкий уровень преступности в одной стране может быть обусловлен жесточайшим тотальным контролем, а в другой — уходом полиции от регистрации преступлений. В качественный криминологический анализ могут вовлекаться другие статистические (экономические, социальные, демографические, организационные) показатели, коррелируемые с преступностью.

В период так называемой перестройки в СССР (1985—1991 г.) на фоне негативных социально-экономических и организационно-управленческих процессов наблюдался, с одной стороны, закономерный рост преступности, а с другой — неоправданное ослабление борьбы с ней. В этих условиях Ф обнаружился такой парадокс: регистрируемые преступления против личной

собственности росли более интенсивно, чем экономические деяния против государственной собственности. Последние даже сокращались. Объективно такого быть не могло. В это время менялись приоритеты. Личность и ее законные интересы стали расцениваться более важными объектами уголовно­правовой охраны, тогда как выявление преступлений против государственной собственности катастрофически ухудшилось, хотя последние росли небывалыми темпами. Качественный анализ криминологической обстановки требует глубокого проникновения в правовую реальность стран.

* Второй группой условий, помогающих повысить уровень сопоставимости

статистических показателей о преступности разных стран, является сближение уголовно-правовых дефиниций и порядка регистрации преступлений, а также ограничение сравнительного анализа общепризнанными составами деяний (типа mala in se).

Наибольший опыт в этом отношении имеется в федеративных государствах. В СССР, например, как в формально федеративном государстве q уровень унификации уголовно-правовых понятий и статистических

показателей о преступности между республиками, хотя они и имели свои уголовные кодексы, был очень высоким. В США, где кроме федеральных

уголовных законов в каждом штате также имеется свой уголовный кодекс с далеко не схожими диспозициями составов и перечнями преступлений, при обобщении данных в объеме федерации используются унифицированные статистические (а не уголовно-правовые) дефиниции учитываемых пре­ступлений, а их число не превышает восьми видов серьезных деяний.

Поэтому даже в США, стране с развитой системой статистического учета, в объединенных отчетах о преступности существует «двойная бухгалтерия» и нет полных обобщающих данных о всех преступлениях, известных полиции^[71]. Не сообщается о них и в ООН. В распространенной среди делегатов Восьмого конгресса ООН разъяснительной записке с таблицами о преступности в мире по США приводились общие показатели преступности за 1975, 1980, 1986 годы — соответственно И 292 400, 13 408 300, 13 210 800, т. е. только в объеме 7—8 видов серьезных (индексных) преступлений^[72]. На вопросник Четвертого обзора к Девятому конгрессу ООН США не представили никакой информации. Реальная преступность в стране в 3—4 раза больше того, что отражается в единых отчетах^[73].

ООН, решая в своем вопроснике некоторые пути повышения сопоставимости преступности в различных странах, как и администрация США, идет по пути выделения лишь опасных и распространенных насильственных и корыстных посягательств. Структура учитываемых ООН преступлений в предыдущих обзорах не была единой. Тем не менее в последних трех из них статистически выделялось двенадцать позиций: 1) общее число зарегистрированных преступлений (в вопроснике к Четвертому обзору этой позиции нет); 2) умышленное убийство; 3) неосторожное убийство; 4) нападения с применением физического насилия; 5) преступления, связанные с наркотиками; 6) изнасилования; 7) похищения людей; 8) грабежи;

* 9) кражи; 10) мошенничество, в том числе растрата; 11) взяточничество; 12)

прочие наиболее крупные преступления.

Отсутствие в последнем вопроснике сведений об общем числе зарегистрированных преступлений (они остались лишь в таблице о преступности в большом городе) и ограничение прочих преступлений пометой «крупные», которые в каждой стране понимаются по-своему, — база для преднамеренного или неосмотрительного искажения международной статистики. Мотивы этих особенностей, которые были включены в вопросник Четвертого обзора, общеизвестны: в разных странах неодинаков уровень криминализации нежелательного поведения. В некоторых арабских странах, например, адюльтер — преступление, а в европейских это не считается даже проступком. Таких расхождений великое множество. Кроме того, в одних странах все нежелательные поступки считаются преступлениями, в других в структуре уголовно наказуемых деяний выделяются правонарушения, а в третьих в дополнение к первым двум — уголовные проступки. Все это усложняет систему транснационального учета и анализа преступлений.

Тем не менее если какое-то деяние по тому или иному национальному законодательству является уголовно наказуемым, то оно должно включаться в

общее число регистрируемых преступлений, хотя в других странах оно таковым не является. Общее число учтенных преступлений разных стран в этом случае будет несовпадающим по числу видов деяний, но при любом их количестве оно свидетельствует об уровне криминализации в разных странах и в мире в целом. Наличные особенности национального уголовного законода­тельства можно учесть при качественном анализе. Выборочный метод заполнения вопросника ООН, который утвердился в последнем обзоре, чреват гораздо большими возможностями так называемых случайных ошибок, которые практически нельзя скорректировать.

Следующая группа условий связана с установлением ошибок в Ф получаемых материалах и их коррекцией. Из обзоров ООН видно, что в

представляемых данных о преступности от некоторых стран содержатся многочисленные ошибки, иногда значительные. Были случаи, когда данные за один и тот же период, представляемые в разное время, имели существенные расхождения. Некоторые из них были связаны с ретроспективной реклассификацией. Например, убийство было совершено в одном году, а выявлено в другом или полиция квалифицировала действие какого-то лица как грабеж, а суд прекратил дело за отсутствием события преступления. Во всех этих случаях в статистику преступности могут вноситься изменения и дополнения. Такая реклассификация ведется не во всех странах. Например, в СССР и в России в первичные учетные данные в течение отчетного года такие корректировки могут вноситься на основе следственных и судебных решений. В других странах, например в США, корректировка отчетов производится помесячно в рамках полицейской деятельности. Судебные изменения полицейской статистикой не учитываются. Расхождения в ответах отдельных стран бывают так значительны, что их трудно объяснить реклассификацией преступлений. Они могли быть обусловлены политическими, идеологическими причинами или существенными техническими ошибками, какие наблюдались в ответах некоторых стран, образованных на территории бывшего СССР, о чем

говорилось выше.

Приведенные примеры показывают, что ошибки наблюдения преступности в разных странах могут быть тенденциозными, что дает возможность вносить систематические поправки или, по крайней мере, иметь их в виду при качественном анализе, и случайными, выявить которые бывает труднее, а исправить можно только при повторном запросе данных, да и то не всегда.

Ошибки выявляются при различных методах контроля: арифметических, логических, электронных и т.д. При массовом статистическом наблюдении, что представляют собой ответы стран на вопросник ООН, случайные и даже тенденциозные ошибки могут частично взаимопогашаться. В связи с чем результирующие данные о преступности в мире будут более или менее адекватно отражать криминологическую обстановку в мировом сообществе, его регионах, особенно ее динамическую тенденцию.

Последняя группа условий, соблюдение которых позволяет получить более или менее объективные результаты, связана с методами использования аналитических группировок.

Собираемые ООН данные о преступности позволяют рассчитывать не только количественные, но и качественные характеристики преступности. Первые, как правило, малозначимы. Что, например, даст полезного человеческому сообществу в своем абсолютном значении общее число учтенных в мире преступлений? Если учесть огромные различия в уголовном законодательстве разных стран и различия в учете преступлений, немного. Но на основе этих данных можно рассчитывать многие виды, относительных и средних показателей, которые могут служить более надежной точкой отсчета при сравнительном анализе преступности в различных странах.

Использование абсолютных и относительных показателей позволяет осуществлять типологические, вариационные и аналитические группировки, как первичные, так и вторичные, рассчитать усредненный уровень

преступности в мире на 100 тыс. населения. Еще большую ценность может представлять построение статистических рядов показателей преступности: * рядов распределения, рядов динамики, параллельных рядов. Динамика общего

уровня преступности и ее отдельных сопоставимых видов в глобальном мас­штабе, по регионам и группам стран, динамика структурных показателей, удельного веса различных видов преступного поведения, корреляционных связей позволяет выявить криминологически значимые тенденции. А за последними, как правило, скрываются глубинные национальные, региональные и мировые социально-экономические, социально-политические, культурологические и правовые процессы.

Ф На основе статистических рядов распределения и динамики в ходе

Первого и Второго обзоров были обнаружены существенные различия в тенденциях и уровне преступности и ее отдельных видов между развитыми и развивающимися странами. В результате проведения долгосрочных (10—20— 50 лет) и краткосрочных (1—5 лет) анализов динамических тенденций преступности можно получить важную информацию, которой нет в моментных срезах абсолютных данных. Выявленные тенденции — база для прогнозов и заблаговременного реагирования человеческого сообщества на грядущие криминальные реальности.

$ Обращение к международным и межстрановедческим сравнительным

исследованиям преступности, для проведения которых ныне в нашей стране нет организационных и идеологических препон, поможет правильно понять и оценить преступность в современной России и реальные перспективы борьбы с ней, понять и оценить взаимосвязь российских, региональных (регион государств на территории бывшего СССР) и мировых тенденций.

Исходя из имеющихся сведений о преступности в мире, и особенно в североамериканском и европейском регионах можно выделить главные мировые тенденции преступности.

Следует согласиться с мнением В.В. Лунеева, который считает, что

тенденция первая — это абсолютный и относительный рост преступности в мире.

* При всех существенных расхождениях в уровне преступности в разных

странах первой и определяющей тенденцией в мире является ее абсолютный и относительный рост (относительно населения, экономического развития, культуры и т. д.). Это не означает, что преступность в любой стране и всегда только растет. Есть страны, где преступность в какие-то периоды их развития сокращается или ее уровень стабилизируется. Речь идет о среднестатис­тической тенденции преступности в мире, рассчитанной за длительный период времени. Эта .тенденция была обнаружена более ста лет назад А. Кетле, К. « Марксом, Ф. Листом и другими исследователями, как только они

прикоснулись к уголовной статистике. Маркс, сопоставляя в параллельных рядах численность населения, родившихся, умерших, осужденных и пауперов, предположил, что, должно быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине такой социальной системы, которая увеличивает богатство, но при этом не уменьшает нищету и в которой преступность растет даже быстрее, чем численность населения^[74]. До сих пор преступность эволюционирует по этому закону.

Анализ истории уголовного права и криминологии показывает, что ни одно из действий, которые когда-то и где-то были признаны преступными, не перестали существовать фактически. Их просто со временем перестали считать преступными, декриминализировали. В СССР, например, 70 лет ожесточенно боролись со спекуляцией, а она ныне является одной из торных дорог нашего экономического возрождения. В УК РСФСР 1960 года за 36-летний период его действия {1961—1996 гг.) было внесено более 700 изменений и дополнений, в том числе в Особенную часть — 120 новых статей с значками (из 204 в первоначальном варианте) и исключено 38. Из 256 статей Особенной части УК РФ 1996 года 70 — новые и абсолютно новые. В нее из старого УК не вошли

60 статей и 78 составов преступлений. Примерно такой же путь прошли уголовные кодексы Франции 1810 и 1992 годов, Германии 1871 года в редакции 1987 года, и других стран. Аналогичным путем «перестало» существовать большинство преступлений эпохи средневековья, «буржуазных» преступлений в постреволюционное и «социалистических» в постреформенное время. Незыблемыми остаются «естественные» классические деяния (убийства, телесные повреждения, кражи и т. д.), хотя и их дефиниции уточняются и ограничиваются. Трансформация «возможного» протекает неоднозначно: исключения отживших свой век составов сопровождаются введением новых, причем второй процесс интенсивнее первого.

Абсолютный и относительный рост преступности однозначно подтверждается мировыми данными, собранными ООН в процессе подготовки четырех обзоров тенденций противоправного поведения.

По очень неполным данным Первого обзора, в 1970—1975 годы преступность в мире возросла в общей сложности примерно на 15% при ежегодных темпах прироста в среднем на 2%’. Общий коэффициент преступности, рассчитанный за эти годы только по десяти видам преступлений {перечень приводился выше), составил в среднем 1311 деяний на 100 тыс.

¹ Здесь и далее следует иметь в виду, что среднегодовые темпы прироста преступности не являются среднеарифметическими показателями за тот или иной период, в данном случае за пять лет. В отличие от среднегодового абсолютного прироста преступности, исчисляемого по формуле среднеарифметической, среднегодовые темпы прироста, выраженные в процентах, должны рассчитываться по формуле среднегеометрической, так как базовые показатели ежегодно возрастают. Если пренебречь этим, что нередко наблюдается в криминологической литературе, то можно впасть в серьезную ошибку. Например, за 20 лет преступность возросла с 1 до 1,5 млн., т. е. на 500 тыс. преступлений, или на 50%. Ежегодный абсолютный прирост составит: 500 000: 20 = 25 тыс. преступлений, а относительный среднегодовой прирост при неправильном среднеарифметическом подсчете: 50%:20 - 2,5%. При правильном подсчете по формуле среднегеометрической среднегодовой темп прироста преступности составляет 2,05%. Для простоты расчета используются специальные таблицы (см.: Айрапетов А.М. Таблицы исчисления среднегодовых темпов роста, прироста и снижения. - М., 1979).

населения. В развивающихся странах этот показатель равнялся 787, а в развитых — 1835, т. е. в 2—3 раза выше.

* Анализ данных последующих обзоров показывает, что средние темпы

прироста преступности от обзора к обзору только увеличивались. По результатам Четвертого обзора ежегодный прирост преступности составляет около 5%^[75]. Росло число стран, в которых преступность интенсивно увеличивалась, и сокращалось количество государств, где она уменьшалась или стабилизировалась. В ходе Второго обзора 63% представивших ответы стран сообщили о росте преступности. В ходе Третьего обзора таковых оказалось 81%. Что касается Четвертого обзора, то 68% из 22 стран (всего 01 ответило 100), представивших данные по каждому году (1986—1990 гг.) и по

всем запрашиваемым категориям преступлений, сообщили о росте преступности². Напоминаю: приведенные показатели по каждому обзору отражают различные выборки, поэтому их сопоставимость невелика. Страны, которые лишь время от времени участвуют в обзорах, сводят на нет возможность непрерывного сопоставления данных за весь период проведения обзоров. Нельзя забывать и того, что в последние годы ООН не запрашивала общего числа зарегистрированных преступлений в странах.

Мы уже отмечали, что интенсивный рост преступности в мире наиболее показательным стал после второй мировой войны. Но она увеличивалась и до войны, и в прошлом веке. Поль Лафарг в обстоятельной работе проанализировал преступность во Франции за 1840— 1878 годы. Если абстрагироваться от некоторых временных снижений, то преступность за эти годы увеличилась с 81 738 до 168 073 деяний, т. е. более чем в 2 раза. Аналогичные тенденции просматриваются и по отдельным группам преступлений, особенно корыстным¹.

Анализ преступности в североамериканском и западноевропейском

¹ Результаты Четвертого обзора ООН. Р. 10.

² Там же. Р. 6.

регионах показал, что при общей тенденции роста преступности ее уровень в разных странах заметно отличался. Самый высокий коэффициент учтенной преступности в Англии и Уэльсе в 1990 году был, например, в 8 раз выше, чем в СССР. Различия же в уровне преступности в капиталистических странах укладывались в десятки процентов. Иная картина наблюдается в азиатском и тихоокеанском регионах, где анализируемый разрыв достигает огромной величины. Число преступлений на 100 тыс. населения в Новой Зеландии, например, в 1986 году было в 10 раз выше, чем в Японии, и в 236 раз выше, чем в Бангладеш.

Для более глубокого выявления особенностей тенденции в СССР сопоставим ее с динамикой преступности в Швеции. В благополучной, демократической и практически мононациональной Швеции, где более двух веков не было войн и революций, где высок уровень экономического развития и где наиболее эффективно действует социальная защита населения и успешно разрешаются возникающие социальные конфликты, регистрируется самый высокий в Европе (в том числе и в Скандинавии) уровень уголовной преступности^{1 [76]. Она выше лишь в США, если при этом учитывать в последних не только индексную, но и всю иную преступность, о которой осведомлена полиция.}

С 1950 по 1991 год преступность в Швеции возросла в 5,4 раза.

Среднегодовые темпы прироста — 4,2%. Однако если их рассчитывать по

* десятилетиям, то они заметно менялись. В 50-е годы среднегодовые темпы прироста преступности были равны 3,9%, в 60-е — 8,2, в 70-е — 3,95, в 80-е — 2%. Этот статистический ряд свидетельствует о том, что после 60-х годов среднегодовые темпы прироста преступности в Швеции стали снижаться каж­дое десятилетие в 2 раза. Аналогичная тенденция наблюдается в некоторых других странах с высоким уровнем преступности. Можно предположить, что при приближении преступности к уровню терпимости населения за счет его всеобщей мобилизации и негативной реакции возможно замедление темпов ее

* прироста. Такой уровень В.В. Лунеев условно называл «порогом насыщения» преступностью, за пределами которого нельзя не ожидать качественного изменения социально-правовых, криминологических и даже политических характеристик общества. «Порог насыщения» преступностью, надо полагать, свой для каждой страны в той или иной период ее эволюции. Он не является константой и может в определенных пределах «дрейфовать» к более высоким показателям по мере привыкания населения.

В России рост преступности сочетается с потерей управляемости и с почти абсолютной бесконтрольностью: уголовной, административной, W* гражданской, экономической, финансовой, налоговой и т. д. Это особенно

было очевидным в начале 90-х годов. Темпы прироста преступности в течение всего 1992 года, например, держались на уровне 35—45%. Это был «пиковый» прирост. В последующие годы темпы прироста преступности, как по плану, снижались, перейдя в снижение самой преступности.

При всех этих обнадеживающих данных следует воздержаться от вывода о проходе «порога насыщения» преступностью, ибо реальная (регистрируемая + латентная) преступность в России продолжает интенсивно расти. Есть достаточно оснований полагать, что резкое сокращение темпов прироста

преступности в значительной мере носит «бумажный» характер, как результат нажима высших властей на правоохранительные органы, которые, будучи не в

* состоянии справиться с растущим валом преступности, пошли давно ис­пытанным путем селекции регистрируемых преступлений.

Таким образом, динамика преступности в СССР, в России и других его бывших республиках пока развивается по несколько иному сценарию, чем в Швеции. Сопоставлять абсолютные данные о преступности в Швеции и СССР не имеет никакого смысла, поскольку численность населения в первой почти в 35 раз ниже, чем в СССР. Анализ же сопоставимых коэффициентов преступности, рассчитанных на 100 тыс. населения, показывает, что за все это

* сорокалетие в Швеции он был выше, чем в СССР, практически на порядок (в 8—11 раз). Учтенная преступность, хотя и была на более низком уровне, увеличивалась в целом за эти годы почти так же, как и в Швеции, — в 5,6 раза. Основное отличие динамики преступности в СССР от динамики преступности в Швеции заключено в ином изменении темпов прироста: в Швеции они с 60-х годов каждое десятилетие вдвое снижались, а в СССР в такой же пропорции росли, и эта тенденция фактически (а не регистрационно) продолжается в России и других странах, образованных на бывшем советском пространстве.

В развивающихся странах и государствах, расположенных на территории бывшего СССР, доля насильственных преступлений против жизни и здоровья людей намного выше, чем в развитых, в которых доминируют кражи и другие преступления против собственности. Как считают авторы Третьего обзора ООН, материальный достаток в развитых странах обусловливает большие возможности для совершения краж и большую защиту человеческой жизни. «В развивающихся странах, испытывающих дефицит потребительских товаров, конфликты между людьми со смертельным исходом могут быть чаще мотивированы намерением получить доступ к ограниченным ресурсам, чем имеет место в развитых странах»^[77]. Такое объяснение упрощенно и

недостаточно, хотя его и нельзя отбрасывать. Необходимо сопоставление культур, религий, уровней социального контроля, экономического и полити-

А

ческого развития и других важных предпосылок. Но и на данном уровне анализа напрашивается вывод: интенсивный рост преступности в развитых странах сопровождается, как ни парадоксально это звучит, специфической гуманизацией преступности.

Корыстные преступления против собственности, составляющие в развитых странах 95% и более, несомненно гуманнее, чем насильственные. А именно она, имущественная экономическая преступность, и определяет основную тенденцию постоянного роста общего числа преступных проявлений _w в мире вообще и в развитых странах в особенности. Есть и еще один аспект.

Американский криминолог Грэм Ньюмен, например, полагает, что развитые страны, несмотря на явно более высокое число имущественных преступлений, на практике могут чувствовать влияние этих деяний гораздо слабее. Он обратился к оригинальному сравнению: если уронить кирпич в небольшую лужу, то влияние такого броска будет значительным; но если в большой пруд бросить несколько кирпичей, то влияние таких бросков едва ли будет заметно. В целях использования данного подхода для оценки преступности в развитых и развивающихся странах он вводит «стоимостный коэффициент уровня преступности» (число преступлений на 100 тыс. населения в виде процента от суммы ВНП на душу населения), в котором учитываются, как он считает, размер «труда» (выпуск продукции) и «кирпич» (уровень преступности). По результатам такого анализа он делает интересный вывод: «Вместо обычного заключения о том, что «платой за развитие является рост преступности», будет более правильно сказать о том, что с повышением уровня развития влияние преступлений может быть меньше, несмотря на увеличение их числа»^[78]. Оправдания типично американские, практичные, но они не изменяют

пугающей тенденции — интенсивного роста преступности, несмотря на колоссальное экономическое и техническое развитие человеческого общества.

Темпы прироста корыстной преступности, как правило, в 2—3 раза выше темпов прироста преступности насильственной. Динамика последней более консервативна. В некоторых странах насильственная преступность практически стабилизировалась и даже показывает тенденцию к снижению. Насильственное разрешение конфликтной ситуации свойственно определенной и ограниченной доле населения, которая находится в обратно пропорциональной зависимости от культуры народа и прямо пропорциональной — от его социальной напряженности. Особенно высока в, насильственная преступность в южном поясе нестабильности Европы и Азии.

На территории бывшего СССР — это Закавказье, Средняя Азия, а также Балканы и Ближний Восток. Из этого анализа нельзя исключать определенные исторические традиции, которые могли стать своеобразными «генетическими предпосылками» возможных объяснений.

Кроме усиленного роста корыстной преступности в число составляющих первой тенденции включен более интенсивный рост детской, подростковой и молодежной деликвентности, возрастание общественной опасности деяний и причиненного ими ущерба, интеллектуализация преступной деятельности, повышение ее организованности, технической оснащенности, вооруженности и самозащиты преступников от разоблачения. Анализ этих и других осо­бенностей преступности позволяет глубже дифференцировать тенденции интенсивного роста преступности.

Тенденция вторая — отставание социального контроля. Постепенное отставание социального контроля над преступностью от ее количественно­качественных изменений было бы правильнее именовать тенденцией в области преступности, так как она выходит за пределы этого явления к другим криминологическим аспектам и интегрирует в себе ряд составляющих, разных по своим социальным характеристикам, как негативных (ослабление борьбы в

связи с неравенством сил преступности и правоохранительных органов), так и позитивных (ее гуманизация, демократизация и легитимизация).

Известно, что у преступности динамичный, инициативный, творческий, рыночный «характер». Она мгновенно без всяких бюрократических проволочек и грамотно заполняет все появляющиеся и доступные ей не контролируемые или слабо контролируемые государством и обществом ниши, адекватно обстановке меняет виды, формы и способы своей «деятельности», непрерывно изобретает новые и изощренные методы элиминации своих «следов», не ограничивает свои действия, по сути, никакими правовыми, нравственными и даже техническими нормами и правилами.

ф В системе «преступность — борьба с ней» преступность первична.

Самозащита общества от преступности по своему происхождению вторична. Первые ходы делает преступность. Борьба с ней является всего лишь ответом общества на ее вызов, ответом не всегда своевременным, адекватным, целенаправленным и эффективным. Правоохранительная деятельность, как правило, вырабатывается коллективно в рамках демократических и гуманистических принципов, оформляется в управленческих, оперативных или процессуальных решениях, программах действий или законодательных актах и только потом претворяется в практической деятельности работников системы V уголовной юстиции. И даже тогда, когда разрабатываемые меры были

адекватны текущей криминологической обстановке, ко времени их практической реализации характер преступности может существенно измениться.

Рассматриваемая тенденция в той или иной мере осознавалась давно. В целях ее изменения искались различные пути упреждающей превентивной ответственности. На этой почве появились теории опасного состояния, антропологические, клинические, генетические. Общество отвергло их как противозаконные. Права личности остаются неколебимыми. Индивидуальная превенция допустима лишь в рамках социальных, психологических и

педагогических мер, но совершенно неприемлема в рамках какой-то ответственности. Последняя может быть лишь узаконенной реакцией на конкретное противоправное поведение субъекта. В силу этого контроль обще­ства над преступностью по мере процесса демократизации постепенно как бы отстает от ее динамичной беспредельности. А разрастающаяся преступность обладает свойством самодетерминации. Проследим эти исходные позиции на конкретных элементах борьбы с преступностью.

Исходным из них является уголовное и иное законодательство, на основе которого осуществляется рассматриваемая борьба. Данный элемент по своей природе консервативен. Преодолеть это, видимо, никогда не удастся, хотя « попытки такие постоянно предпринимаются.

Первая возможность — создание обоснованного перспективного обобщенного законодательства с большой временной и содержательной базой прочности. Теоретически оно может быть разработано на основе, глубокого изучения и надежного прогноза тенденций различных форм общественно опасного поведения. Практически это сделать чрезвычайно трудно. Преступность — результирующая огромного множества переменных, которые связаны со всеми сферами человеческой жизни и деятельности. В этих условиях демократическим путем найти коллективное и бесспорное правовое Я» решение бывает непросто. Споры тянутся годами и даже десятилетиями.

Например, давно известно, что федеральное уголовное законодательство США, подготовленное в 1909 году и дополненное в 1948 году и в последующие годы, бессистемно, казуистично и архаично. Ныне это выгодно разве лишь преступникам и адвокатам. Показательным примером могут служить судебные процессы по делу знаменитого футболиста Симпсона. «Черное» жюри присяжных по уголовному процессу в 1995 году, несмотря на неоспоримые доказательства, оправдало его, а «белое» жюри по гражданскому иску того же дела в 1997 году признало его «ответственным» за смерть жены и ее любовника. Общественная потребность в современном системном

уголовном законодательстве велика. С 60-х годов ведется его подготовка. Оно дважды обсуждалось в конгрессе, но до сих пор не одобрено.

* Не касаясь качественной стороны новелл, СССР был более скор в

непрерывном приспосабливании уголовного законодательства к некоторым идеологическим и криминологическим задачам. Оно менялось даже от мимолетного замечания лидера КПСС, и вопреки действующим принципам права этим изменениям могла быть придана обратная сила. Однако оно далеко не всегда отражало реальные криминологические потребности. Около десяти лет, например, в СССР, а ныне в России ведется ожесточенный спор об организованной преступности. Последняя приобрела колоссальную эконо- мическую и даже политическую силу, вышла не только в ближайшее, но и в дальнее зарубежье. Печальный опыт борьбы с организованной преступностью во многих странах мира убеждает, что сама организация преступного сообщества и руководство им должны быть вовремя криминализированы. В мировой практике есть апробированные дефиниции. А ученые и практики в нашей стране до сих пор об этом спорят. И лишь под большим давлением представителей правоохранительных органов и криминологических реалий в УК РФ 1996 года была внесена ст. 210, предусматривающая уголовную ответственность за организационную преступную деятельность. То же можно V сказать и о Законе борьбы с коррупцией, который трижды принимался

законодателями, но так и не вступил в силу. Политическая и особенно правящая элита в этом совершенно не заинтересована. Не вникая в суть уголовно-правовых и политических споров, хочу сказать, что в ряде случаев они не беспредметны, но от этого уголовно-правовой контроль над новыми формами преступной деятельности не улучшается.

Создание обобщенного законодательства, способного контролировать рождающиеся формы преступного поведения, нуждается в соответствующем толковании. А это побуждает к фактической аналогии, расширению пределов судебных властей и конкретных судей со всеми вытекающими отсюда и давно

остался УК 1871 года^[79], который вошел в сознание многих поколений немцев.

Вторая составляющая — деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью — более мобильна, чем уголовное законодательство. Но эти органы осуществляют свои функции лишь на основе законов. Иной подход, используемый тоталитарными режимами в разных странах, в том числе и в СССР, опаснее, чем сама преступность. Нормальное демократическое общество не может себе позволить бороться с преступностью ее методами, хотя это зачастую и эффективно. Через корпоративную философию целесообразного нарушения законов в борьбе с опасными деяниями проходят органы полиции многих стран. Правовое государство, построение которого мы декларировали, такого допустить не может.

Но есть и другие крайности. Некорректен вопрос: что важнее — контроль над преступностью или судебная защита прав личности? Однако его ставит И. Л. Петрухин и сам же отвечает: приоритет первого — это полицейское государство, а второго — правовое^[80]. Таким образом, получается, что система уголовной юстиции существует для защиты прав подозреваемых, обвиняемых и подсудимых. Перекос. Она существует для борьбы с преступностью (или контроля над ней), но при строгом соблюдении законности, в том числе и прав личности. Поэтому между внешне разными аспектами вопроса должен быть не разделительный союз «или», а соединительный «и». Причем борьба с преступностью является целью системы, а соблюдение прав — одним из очень важных, но средств ее достижения.

Полиция (милиция) имеет свои законные возможности (организационные, технические, интеллектуальные) для эффективной работы. Однако это не означает, что подобными условиями не может воспользоваться криминальный

1995 году — около 64%. В 70-е годы этот показатель в Союзе превышал 95%. Упомянутые цифры не отражали и не отражают реалий, так как органы право- охраны боролись и продолжают бороться за высокие показатели любым путем, и главным образом манипуляцией учета преступлений. Регистрируемое сни­жение раскрываемости в СССР и России было обусловлено не столько некоторой объективизацией учета преступлений, сколько серьезным ухудшением работы милиции.

Сказалось и бедственное положение полицейских сил, и не только в СССР (России), но и во всех постсоциалистических странах Центральной и Восточной Европы. Давид Фогель под эгидой Европейского института $ (HEUNI) в 1991 году провел обстоятельное исследование эффективности

деятельности полиции (милиции) в Москве, Санкт-Петербурге, Праге, Варшаве, Софии, Будапеште и Тиране, на основании которого пришел к упомянутому печальному выводу^[81]. Не менее сложное положение и в полиции стран Латинской Америки^[82]. Однако раскрываемость преступлений, видимо, и объективно не может быть высокой при более или менее полной регистрации преступлений и строгом соблюдении органами законности и прав человека. Иначе трудно объяснить низкие показатели раскрываемости в развитых демократических странах с хорошо оснащенной, высокооплачиваемой и f профессиональной полицией. Низкая раскрываемость уголовных дел лежит в

основе недоверия населения к полиции. Последовательно проводимые с 1967 года обзоры Харриса в США показывают, что большинство населения (4/5) в конце 80-х годов не верило в то, что правоохранительные органы способны сдержать преступность, а она ежегодно затрагивает 1/4 всех американских семей^[83].

Реальной преградой к недопущению грубых нарушений законности в уголовной юстиции является суд. В развитых странах независимый судебный контроль доминирует в системе уголовного правосудия. В развивающихся странах доминирует полицейский контроль. Согласно Первому обзору ООН число полицейских в развитых странах на 100 тыс. населения составляло 302 человека, а в развивающихся — 394, а судей — соответственно 11,3 и 4, 1. Согласно Четвертому обзору (1990 г.) эти показатели соответственно соста­вили 266 и 350; 11,03 и 4,72. По этим данным можно сделать вывод, что число полицейских снижается во всех странах, но оно остается более высоким в развивающихся. Число судей возрастает в развивающихся странах, но оно остается в 2 раза ниже, чем в развитых.

Несмотря на меньшие экономические возможности, развивающиеся страны в расчете на 100 тыс. населения содержат большее число персонала системы уголовной юстиции. Точнее, они больше выделяют ресурсов для содержания полицейских сил, чем других учреждений уголовного правосудия. В последние годы это соотношение меняется. Однако ставка на полицейский надзор, а не независимый суд сохраняется. Суды в этих условиях, как правило, являются слабыми. Им практически не подконтрольна деятельность полиции. Они скорее являются регистраторами событий, а не органами третьей власти в стране.

Таким образом, одним из объяснений относительно низкого уровня преступности в развивающихся странах может быть (предположительно) наличие жесткого дискреционного полицейского контроля за поведением и деятельностью людей. Это не бесспорно и не распространим© на все развивающиеся страны. Однако нельзя преуменьшать значимость такого контроля в определенных исторических, социальных, национальных, религиозных, идеологических и психологических условиях. Данное предположение в определенной мере подтверждается практикой тоталитарных

социалистических режимов, где уголовная преступность была ниже, чем в демократических странах на один и даже на два порядка.

•' Можно предположить, что тотальный полицейский контроль за

деятельностью и поведением людей при соответствующих исторических условиях коррелирует с относительно низкими показателями уголовной преступности. Однако мировое сообщество не считает такой социальный контроль над преступностью оптимальным. Ибо этот низкий уровень уголовной преступности обычно компенсируется злоупотреблениями властей против своего народа, квалифицируемыми чаще всего как нарушения прав человека. В итоге общий уровень общественно опасных деяний (преступления

* + ^криминализированные злоупотребления властей), представляет собой для каждого исторического периода и государства некую величину, соотносимую с аналогичными данными других стран.

При этом надо иметь в виду, что права человека нарушают не только власти и не только в отношении подозреваемых, обвиняемых, подсудимых и осужденных, Однако о правах человека применительно к правонарушителям нередко пекутся больше (видимо, эти нарушения более просты в регистрации), чем о правах законопослушных граждан и жертв преступлений^[84]. В докладе о соблюдении прав человека в России, одобренном на заседании соответст- < вующей Комиссии при Президенте Российской Федерации 14 июля 1994 г.,

говорилось главным образом о нарушении прав «клиентов» системы уголовной юстиции.

Пришло время на основе всей совокупности международных документов глубокого рассмотрения проблемы прав человека в нашей стране «во всех измерениях» (международный термин), не противопоставляя, естественно,

права жертв преступлений правам субъектов преступлений и наоборот^[85]. Все они — граждане, все имеют конституционные общечеловеческие права. На основе анализа реального нарушения этих прав и властями, и преступниками только и может формироваться объективное представление о криминогенное™ и правонарушаемости. Прав А. Кива, считающий, что наши правозащитники во главе с С. Ковалевым занимались чем угодно, только не защитой элемен­тарных прав человека. По традиции они борются только с собственным государством и за людей, близких им по взглядам, например за дудаевцев^[86].

Анализ только некоторых составляющих международной практики борьбы с преступностью свидетельствует о том, что в силу различных ф объективных, негативных и позитивных причин идет реальный процесс посте­

пенного «отставания» уголовно-правового контроля над преступностью от ее качественно-количественных изменений. Человечество никогда не откажется от уголовного наказания за совершение преступлений, но оно все больше и больше осознает его ограниченные возможности и стратегическую бесперспективность жестоких наказаний и казней в цивилизованном обществе. Поэтому традиционные способы уголовно-правовой борьбы с преступностью должны дополняться методами криминологического воздействия на среду и личность делинквентов. Это единственный выход и выход справедливый. Ибо

♦ нет пока убедительных доказательств того, что преступниками рождаются или становятся сами по себе. Но есть достаточно свидетельств того, что противоправное поведение формируется общественной средой. Поэтому общество обязано не только брать на себя часть вины за совершаемые деяния, но и принимать необходимые меры по очеловечиванию социализации людей.

целях предупреждения преступности. На Шестом конгрессе (Каракас, 1980 г.) была принята Каракасская декларация, которая провозгласила девять принци- пов предупреждения преступности. На Седьмом конгрессе (Милан, 1985 г.) принят целый пакет криминологических документов: Миланский план действий, Руководящие принципы в области предупреждения преступности и уголовного правосудия в контексте развития и нового международного экономического порядка, где в двух разделах — «Предупреждение преступности и новый международный экономический порядок» и «Национальное развитие и предупреждение преступности» — изложены основные подходы к предупредительной работе. На этом же конгрессе была «р принята резолюция о разработке стандартов для предупреждения

преступности среди несовершеннолетних. На Восьмом конгрессе (Гавана, 1990 г.) разработка документов, регламентирующих предупредительную де­ятельность, заметно расширилась и углубилась. В резолюциях «Меж­дународное сотрудничество в области предупреждения преступности и уголовного правосудия в контексте развития», «Руководящие принципы ООН для предупреждения преступности среди несовершеннолетних (Эр-Риядские принципы)», «Предупреждение преступности в городской среде», «Руководящие принципы для предупреждения организованной преступности и * борьбы с ней» и др. решаются важные вопросы криминологического контроля

над преступностью. Криминологический аспект контроля над преступностью получил дальнейшее развитие на Девятом конгрессе в Каире в 1995 году.

Итак, мировые, региональные (территория бывшего СССР) и российские тенденции преступности не дают основания для ее благоприятного криминологического прогноза в мире, и особенно в России. Общее число зарегистрированных преступлений в России в 1996 году (при высокой и растущей латентности) близко к 3 млн., а коэффициент преступности — к 2 тыс. на 100 тыс. населения. При сохранении в России текущей преступности и уголовного правосудия. Нью-Йорк, 1992.

криминологической обстановки фактическая преступность в ближайшие годы будет возрастать.

* Интенсивный рост преступности — не сама болезнь общества, а лишь показательный симптом его более глубоких социальных недугов. Противоречия между ухудшением криминологической обстановки в мире и в России, увеличением «ножниц» между растущей преступностью и отстающим социальным контролем над ней традиционным усилением уголовно-правовой борьбы в условиях демократических институтов неустранимы. Решение проблемы лежит в углублении правового и криминологического контроля, в конкретно-криминологической стратегии предупреждения преступности, реа-

ф лизуемой и корректируемой непрерывно. Для этого нужны соответствующая

экономическая, организационная, правовая аналитическая база и практическая криминология.