§1. Признаки терроризма в антитеррористических конвенциях системы ООН

В универсальных антитеррористических конвенциях отсутствует единство во взглядах на содержательные характеристики понятия «терроризм». Тем не менее представляется возможным выделить наиболее характерную, часто встречающуюся группу признаков данного явления.

Р. Янг считает, что можно установить смысловое ядро терроризма, представляющее собой «минимальное содержание международного определения... оно вытекает из анализа антитеррористических конвенций и резолюций и, ... можно говорить о широком консенсусе в отношении юридического понятия «терроризм»^[130].

В Предварительном решении о применимом праве от 16.02.2011г. Специальный трибунал по Ливану (далее - СТЛ) отметил, что «.несмотря на то, что не существует общепринятого для мирового сообщества определения терроризма, . при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что такое определение постепенно сформировалось. Ряд договоров, резолюций ООН, законодательная и судебная практика государств стали выражением opinio juris, что свидетельствует о появлении обычной нормы международного права, посвященной преступлению «международный терроризм», по крайней мере, в мирное время»^[131]. Приведенное утверждение спорно, но можно согласиться с тем, что в международном праве сформировалось общее представление о содержании понятия «терроризм».

Анализ универсальных конвенций позволяет выделить четыре основных признака терроризма, согласованных на международном уровне. К ним относятся: насилие (силовое поведение), направленность преступного деяния в отношении частных лиц, наличие политической цели, причинение ущерба. Исследуем, какое содержание вкладывается в данные признаки.

Универсальная правовая база практически единогласно называет родовой признак терроризма: он является наиболее ярким выражением политического насилия.

Стоит отметить, что традиционно насилие и в настоящее время некоторыми исследователями рассматривается как вариант нормы в мировой политике^[132]. У. Колби, А. Рубин отмечали, что избирательное использование насилия против спорной власти, является распространенной практикой международной жизни^[133]. Например, по подсчетам американских ученых, между 3600 г. до н.э. и 1980-ми гг. было только 292 года без войн, а в период 1945-1978 гг. было не больше 26 дней, чтобы где-то на планете не шла война. В конце 1970-х гг. в среднем в день начиналось двенадцать войн^[134]. В связи с этим можно вспомнить формулу выдающегося французского философа П. Рикёра: «История - есть насилие» ^[135].

В науке международного права отсутствует общепринятая концепция сущности политического насилия^[136]. Одним из первых к этой теме обратился Дж. Локк, который считал легитимным применение насилия со стороны государства в двух основных случаях: при наличии правомочия или в ответ на незаконное применение силы. «Во всех положениях и состояниях лучшее средство против силы произвола — это противодействовать ей силой же. Применение силы без полномочий всегда ставит того, кто ее применяет, в состояние войны как агрессора и дает право поступать с ним соответствующим образом» ^[137].

Современная международно-правовая доктрина по своей оценке роли государственного насилия близка к теории Дж. Локка. Для международно - правовых актов традиционным является осуждение именно незаконных актов насилия. Так квалифицируется акт терроризма в ст. 1 Монреальской конвенции 1971 г.; в преамбуле протокола 1988 г. к Монреальской конвенции 1971г.; в статье 2 протокола о борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности стационарных платформ, расположенных на континентальном шельфе, 1988г.; статье 7 протокола 2005 г.

Согласно существующим международно-правовым представлениям государствам принадлежит монопольное право на осуществление законного насилия в рамках осуществления своих властных полномочий. В частности, право на самооборону (ст. 51 Устава ООН^[138]), разрешение международных споров мирным путем, отказ от угрозы силой (ст. 2 Устава ООН) раскрывают формы признаваемого международным сообществом государственного насильственного поведения. Стоит отметить, что в международном праве не используется термин «насилие» в отношении государственного властного поведения. Отечественная и зарубежная правовые доктрины также признают субъектом насилия только частных субъектов (лицо или отдельную группу лиц, таких как партия, партизаны, частноправовая организация)^[139].

Насилие, по мнению ряда авторов, в своей политической ипостаси представляет собой достаточно широкий спектр принудительных действий физического, политического, экономического, психологического характера^[140]. М. Вебер употреблял термины «насилие» и «физическое насилие» как синонимы - средства политической власти^[141]. Такой же точки зрения придерживаются А.Ю. Пиджаков^[142], И.Ю. Залысин^[143]. Таким образом, по мысли данных авторов, из содержания исследуемого термина необходимо исключить иные, нефизические, формы принуждения. По мнению данных исследователей, чрезмерное расширение термина «политическое насилие» лишает качественной определенности и создает практические трудности^[144]. Аналогичным образом рассматривают насилие и многие зарубежные исследователи^[145]. Данная точка зрения обоснована с позиции более четкого разграничения политического насилия как политико-правового феномена со схожими явлениями: политическим манипулированием, экономическим санкциями и т.п.

Международно-правовые акты, посвященные борьбе с терроризмом, вслед за вышеприведенными теоретическими разработками рассматривают насилие в таком же контексте. Основным элементом исследуемого явления во всех актах считается применение физической силы. В большинстве конвенций не учитываются как преступные формы поведения угроза насилия и нефизическое принуждение (запугивание).

В то же время ряд актов расширительно понимает содержание насильственного поведения и включает в него дополнительные формы поведения.

Так, Гаагская конвенция 1970 г., Токийская конвенция 1963 г., Пекинский протокол 2010 г., Конвенция о заложниках 1979г., Конвенция о ядерных материалах 1980 г., Конвенция о борьбе .... против морского судоходства 1988г., Протокол о борьбе ... против безопасности стационарных платформ 1988 г., Пекинская конвенция 2010 г. считают преступной угрозу применения насилия.

Гаагская конвенция 1970 г., Конвенция о борьбе ... против морского судоходства 1988г.; Конвенция о физической защите ядерного материала 1980 г., Конвенция о борьбе с актами ядерного терроризма 2005г., Пекинский протокол 2010г. называют запугивание и (или) иные виды нефизического принуждения преступлением.

Какой из подходов к определению содержания насилия в сфере международной борьбы с терроризмом является предпочтительным? Думается, что необходимо признать верным расширительное толкование. Принуждение без физического воздействия на жертву может носить высокую общественную опасность. Ограничение воли и воздействие на эмоциональную сферу, на психические стороны способно достичь таких же, а иногда и более значимых, преступных результатов, как и физическое насилие^[146]. Угроза и ее реализация связаны, дополняют друг с друга, усиливая производимый эффект. Еще одним аргументом в пользу необходимости расширения и унификации вариантов насильственного поведения в конвенциях может стать методологическая общность физического насилия, его угрозы и нефизического принуждения: все они являются вариантами ограничения и нарушения внутренней, естественноправовой, свободы^[147].

Для справедливости отметим, что данная точка зрения не является единственной в научном пространстве. Например, Л. Бернс не видит смысла в выделении как самостоятельного признака терроризма «политического насилия» в связи с неконкретным, «туманным» содержанием этого термина. По мнению исследователя, более корректным является формулировка «пропаганда действием», отражающая социальную сущность данного феномена; подобный подход исключает из определения угрозу осуществления террористического акта^[149]. Представляется, что позиция Л. Бернса отражает политологический взгляд на проблему терроризма в мировом масштабе, не содержит конструктивных признаков исследуемого явления. Это может помешать выработке эффективных механизмов борьбы с ним.

Следующий конструктивный признак терроризма, встречающийся практически во всех универсальных конвенциях, - причинение ущерба в результате незаконных действий. Международные акты оценивают причинение вреда как признак насилия лишь с точки зрения его физического, «телесного» варианта. Такой подход отражает уже отмеченную в настоящей работе тенденцию признания насилием лишь реализованную его физическую ипостась: объектом признается только то, что может пострадать материально в результате преступного воздействия: собственность, физическая целостность человеческого организма. Об этом, в частности, говорится в ст. 1 Протокола о борьбе с незаконными актами насилия в аэропортах 1988г., ст. 3 Конвенции о борьбе... против безопасности морского судоходства 1988 г., ст.

Угроза причинения вреда (имущественного или жизни и здоровью лица) предусматривается в Конвенции о заложниках 1979 г., Конвенции о физической защите ядерного материала 1980 г., Конвенции о борьбе с актами ядерного терроризма 2005 г. Таким образом, в конвенциях наблюдается различный подход к содержанию вредных последствий террористических актов. В большинстве случаев он ограничивается реальным ущербом и лишь в трех соглашениях возможно считать деяние преступным, если имеется лишь угроза причинения вреда вследствие террористической атаки. Представляется, что признак «причинение вреда» также нуждается в унификации. Опасность терроризма и возможность его криминализации не должны ставиться под условие наступления/ненаступления вреда и ущерба. Наличие негативных последствий в таких случаях может расцениваться как отягчающее вину обстоятельство. Необходимо назвать угрозу причинения вреда жизни, здоровью, собственности основанием для наступления ответственности за террористический акт, при условии соблюдения иных признаков преступления в деянии.

Характерной чертой конвенционных определений стало специфическое понимание стороны, пострадавшей в результате теракта. Как правило, указывается, что деяние направлено «против конкретных лиц». Примерами подобных норм являются: ст. 2 Протокола о борьбе ... против безопасности стационарных платформ 1988 г.; ст.1 Монреальской конвенции 1971г.; ст. 1 Конвенции о борьбе ... против безопасности морского судоходства. 1988 г. и др.

Анализ соглашений показывает, что существует разрыв между жертвой насилия и стороной, к которой предъявляются требования. Дж. Лутц обоснованно пишет, что аудитория жертв терроризма не совпадает с группой непосредственно пострадавших в результате теракта^[151].

В научной литературе высказано мнение, что правовой статус потерпевших, в том числе и в результате терактов, в международном праве «... обозначен пунктирно, нуждается в разработке»^[152]. В частности, на универсальном уровне отсутствует системная защита прав жертв преступлений; как правило, они не предусмотрены как субъекты расследования преступных деяний. Один из немногочисленных документов, посвященных защите прав потерпевших, - это Декларация Г А ООН основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью^[153]. В ней в ст. 1 (а) жертвой названы лица, которым «индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб, эмоциональные страдания, материальный ущерб или существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, нарушающего действующие национальные уголовные законы государств-членов». Содержательно декларация не создает каких-либо эффективных механизмов защиты прав потерпевших, не раскрывает полностью их правовой статус, ограничивается общим указанием на основные принципы их субъектности: право на сострадание, уважение их достоинства, право на судебную защиту, право на справедливое возмещение вреда и компенсацию. Таким образом, можно констатировать, что регулирование правового статуса жертв в международном масштабе явно недостаточно, схематично.

В антитеррористической сфере это упущение имеет особенные последствия, так как институт «невинных жертв»^[154] является важным квалифицирующим элементом, характеризующим как субъективную сторону деяния (цель и умысел), так и объективную сторону (способ совершения и последствия). По мнению А. Шмида, разрыв между потерпевшим и принуждаемым к действию относится к безусловным признакам терроризма, отличает его от, например, национального освободительного движения^[155]. Близкой точки зрения придерживается С.М. Кочои^[156]. При теракте насилие в отношении индивида во многом носит случайный, «фатальный» характер. Жертва специально не избирается преступниками, а становится таковой в силу стечения обстоятельств места и времени. Жертва - это инструмент воздействия на властные механизмы или способ создания страха в социуме в целом. Таким образом, жертва терпит ущерб «невинно», за поведение либо публичных органов, либо за социум в целом.

Все это можно счесть основаниями для более глубокого интереса со стороны международного сообщества к жертвам терактов. Представляется необходимым разработать комплекс норм, посвященных статусу жертвы и защите ее прав. В рамках такого комплекса должны быть: признание за жертвами статуса субъекта во время следствия и судебного процесса, призыв к государствам по обеспечению прав жертвы, в том числе права на получение информации о ходе расследования, на социальную, моральную и материальную помощь и реабилитацию, на государственную поддержку ассоциаций жертв терроризма, на медицинскую и психологическую помощь со стороны государства и т.п. Думается, что принцип недопущения невинных жертв как дифференцирующий признак должен быть закреплен для разграничения актов терроризма и национально-освободительной борьбы в соответствующих международноправовых актах.

ООН неоднократно заявляла о значимости вопроса защиты прав жертв терактов, об ответственности мирового сообщества за судьбу таких лиц, о необходимости их поддержки и защиты и восстановлении высшей справедливости по отношении к ним^[157]. Создание единых унифицированных для всех антитеррористических конвенций правил о невинных жертвах будет способствовать более эффективной их работе.

В систему важнейших конвенционных признаков терроризма входят цель и (или) мотив преступного деяния. Политическое насилие объединяет несколько самостоятельных видов противоправных деяний: восстание, национальноосвободительная война, террористический акт и т.д. Отличия между ними кроются, прежде всего, в целевой составляющей поведения субъектов. Однако в части антитеррористических международных соглашений указание на цель и мотив деяния отсутствует. Так, целевой компонент не учитывается в Токийской конвенции 1963 г., Гаагской конвенции 1970г., Монреальской конвенции 1971г.,

Протоколе 1988 г., дополняющем Монреальскую конвенцию, Пекинском протоколе 2010 г., Пекинской конвенции 2010 г. Это обстоятельство стало основанием для распространенной точки зрения, что понятие цели не входит в систему конструктивных признаков международного определения терроризма^[158].

В соглашениях, предусматривающих цель соответствующих преступлений, наблюдается различный подход к ее определению. В ст. 1 Конвенции о заложниках 1979 г., в ст. 3, 6 Конвенции о борьбе ... против безопасности морского судоходства, в ст. 2 Протокола о борьбе. стационарных платформ, расположенных на континентальном шельфе 1998г., в ст. 7 Конвенции о физической защите ядерного материала с учетом поправки 2005 г. говорится о цели: принуждении физического лица, юридического лица, международной организации или государства совершить действие или воздержаться от его совершения. Ст. 2 Конвенции о борьбе с финансированием терроризма 1999 г. также предусматривает принуждение к совершению действия или воздержания от него, но расширяет целевой диапазон путем включения формулировки «устрашение населения».

С другой стороны, в ст. 5 Конвенции о борьбе с бомбовым терроризмом 1997 г. и в ст. 6 Конвенции о борьбе с актами ядерного терроризма 2005 г., в которых целью считается «создание среди населения обстановки террора».

Таким образом, антитеррористические конвенции ООН не отвечают однозначно на вопрос о том, какая цель должна быть присуща данному преступному деянию и должна ли она в нем быть в принципе.

Существующая правовая неопределенность в этом вопросе подтверждается международной судебной практикой. Международный Трибунал по бывшей Югославии (далее - МТБЮ) неоднократно выносил решения, привлекая к ответственности не за терроризм, а за иные преступления, признавая преступными деяния, в которых целью или мотивом назывались «кампания террора»^[159], «терроризирование»^[160], «создание атмосферы террора»^[161].

Предварительное решение СТЛ от 16.02.2011г. называет ключевым элементом терроризма «намерение посеять страх среди населения или непосредственно или косвенно принудить национальные или международные власти совершить какое-то действие или воздержаться от него»^[162].

Судья МС ООН П. Коойманс в своем особом мнении к Консультативному заключении о правовых последствиях строительства стены на оккупированной палестинской территории назвал умышленные и неизбирательные нападения на гражданских лиц с целью убить ключевым элементом терроризма^[163].

Анализ возникновения и эволюции терроризма демонстрирует, что с момента своего появления это явление носило политический характер. По мнению А. Перенджиева, все элементы политической сферы имеют системный, массовый, продуманный и целевой характер^[164]. Поэтому логичен вывод, что терроризм всегда целеобусловлен. Причем целевой компонент является сущностным признаком данного преступления. Об этом неоднократно говорилось в научных работах и в международных антитеррористических документах^[165].

В научном сообществе отсутствует единое понимание в отношении целей терроризма. И.И. Карпец относил к таковым: нанесение ущерба демократическим и прогрессивным социальным преобразованиям; причинение вреда собственности организаций учреждений, частных лиц; запугивание и насилие в отношении людей; получение материальной или иной выгоды^[166].

В.Ф. Антипенко видел цель терроризма не в разовых акциях, а в захвате власти, смене существующего строя^[167].

Действительно, политическая мотивация и политическое целеполагание составляют базовый элемент поведения террористов. Сложно согласиться с высказанной в научной литературе точкой зрения, что экономические побудители (корысть, получение материальной выгоды, причинение ущерба собственности и т.п.) могут быть сущностными элементами терроризма^[168]. Думается, что это признаки иной группы преступлений. Экономическая составляющая не исключена в поведении террористов, но она не определяет правовую природу их деяний, является дополнительным квалифицирующим обстоятельством.

В последние десятилетия наблюдается рост терактов, совершенных без явно выраженных политических требований. Эта тенденция отмечается и в научных исследованиях последнего времени. Так, М. Джиллетт, М. Шустер пишут, что конструкция террористической цели не ограничивается лишь политической составляющей, подразумевает под собой также и расовые, религиозные, идеологические аспекты^[169]. Современные террористы нередко выступают не против какого-либо государства, союза государств, международного политикоправового образования, а против этноса или иной социальной группы - носителя определенных цивилизационных ценностей, образа мышления, религии. Поэтому акты террора, подчас приобретая исключительно масштабный и разрушительный характер, направляются не против конкретных субъектов, а на достаточно абстрактный социальный срез, который, по мнению террористов, ведет «неправильный» образ жизни и своим существованием уже создает причину для нападения. В качестве примеров можно привести атаки на христианские храмы и захват 276 школьниц, обучавшихся в европейской школе, группой Боко Харам в Нигерии в апреле 2014 г., идеологические программы Аль Каиды и ИГИЛ. М. Байерс пишет, что большинство террористов-смертников придерживались религиозной мотивации^[170]. Такие акты террора нельзя квалифицировать как несущие политическую подоплеку. Думается, что они должны называться терактами с идеологической, этноконфессиональной мотивацией (целью). Участники таких преступлений стремятся создать максимальный уровень дискомфорта в социуме, вызвать чувства паники, неуверенности, страха, незащищенности со стороны властных органов. Таким образом, с формальноправовой точки зрения данные деяния будут нести в себе самостоятельную цель: устрашение населения.

Таким образом, имеется различие между целями терроризма как явления и теракта как его частного случая. Мнение о дифференциации масштабных «явленческих» террористических и локальных, в рамках акта, целей высказывали, например, В.Ф. Антипенко^[171], Ф. Рейнарес^[172]. Ю.И. Авдеев также считает, что ослабление политического противника, дестабилизация или его разрушение - это цели терроризма, которые выходят за рамки непосредственных актов насилия^[173]. В.Е. Петрищев видит устрашение населения самостоятельным прямым рычагом воздействия, а не инструментом опосредованного воздействия на органы государственной власти или международные организации^[174].

Отметим, что стремление максимально «объективизировать» признаки террористического деяния - это характерная черта англо-саксонского подхода к определению сущности исследуемого явления. Так, например, в Великобритании Акт о терроризме 2001 г. (в действующей редакции) предусматривает «устрашение населения или части населения» как вариант деяния^[175]. Близкое по способу выражения определение терроризма содержится в законодательстве США^[176], Новой Зеландии^[177], в модельном законе для государств Британского Содружества о мерах по борьбе с терроризмом^[178].

В доктринальном плане в пространстве общего права высказана идея, что «цели террористов не явны, не очевидны, не достижимы, не озвучены»^[179]. Это, по мнению сторонников данного подхода, является основанием для исключения признака цели из понятийной конструкции терроризма. Б. Сол говорит, что «просто запугивание населения... кажется, лишено серьезного содержания, чтобы считаться терроризмом. Оно может быть мотивировано частными проблемами, такими как шантаж, вымогательство или даже личные споры» ^[180].

Однако даже в правовых системах государств общего права выражен и иной подход. Сторонниками самостоятельного характера цели - создании обстановки страха, ужаса, являются Р. Янг, Т. Отой, Р. Такра^[181].

М. Джиллет и М. Шустер видят данный элемент главным дефинитивным признаком, более важным, чем желание повлиять на поведение властных органов, более приспособленным для дифференциации терроризма и национальноосвободительного движения. Авторы утверждают, что намерение причинить страх населению всегда должно присутствовать среди дефинитивных элементов^[182]. По мнению исследователей, «стандарт расщепленного намерения», предусматривающий и создание обстановки страха, и воздействие на органы публичной власти, значительно расширяет легальные рамки терроризма, оставляет излишне открытой модель преступления. Институт охраны, безопасности и кризисного управления (Гаага) считает «ценным ядром будущих попыток концептуализации» признание двойной виктимизации терроризма, полагает необходимым признать и политический и идеологический элементы^[183].

В 2003 г. впервые в практике работы международных судебных инстанций был вынесен обвинительный приговор, в котором цель «распространение ужаса и террора среди гражданского населения» прозвучала как обоснование для предметной юрисдикции в отношении преступления «терроризирование гражданского населения» ^[184]. В качестве самостоятельного элемента преступного деяния цель: намерение посеять страх среди населения указана в Предварительном решении СТЛ от 16.02.2011г^[185].

В рамках исследуемой темы необходимо разъяснить вопрос: являются ли цели терроризма и его международного варианта едиными, или между ними можно провести дифференциацию.

Точка зрения о целевой самостоятельности интернационального терроризма является достаточно популярной в правовой науке.

Е. Г. Ляхов пишет, что международный терроризм направлен против общечеловеческих ценностей^[186]. Ю.И. Авдеев в качестве основной цели данного явления видит более или менее контролируемое средство вмешательства во внутренние дела других государств и народов^[187]. Аналогичной точки зрения придерживается С. Метелев^[188].

В.Н. Лукин и Т.В. Мусиенко проводят параллели между целями транснационального терроризма и глобализма: в обоих случаях главная задача - подрыв стабильности общества, разрушение границ, получение сверхвласти и сверхдоходов^[189].

В.В. Жданов в качестве цели назвал изменение охраняемых правом международных отношений^[190].

А. А. Кольтюков думает, что весь современный терроризм носит международный характер. Мысль о том, что террористы действуют только в рамках одного государства, он называет наивной^[191]. Соответственно, по мнению автора, все цели террористической деятельности являются по своей природе универсальными, независимо от масштабов совершаемого акта.

В 1976 г. Шестой комитет ГА ООН в качестве целей международного терроризма назвал «стремление вызвать панику, беспорядок и ужас в организованном обществе, разрушить общественный порядок, парализовать противодействие террору со стороны общественных сил и интенсифицировать беды и страдания»^[192].

Таким образом, представленные мнения демонстрируют, что в науке международного права выработано достаточно большое количество определений целей международного варианта терроризма, которые имеют общую основу: концентрацию в политической сфере, направленность на дестабилизацию международно-правовых отношений. Представляется, что все указанные точки зрения имеют право на существование, отражают разные варианты мотивации транснациональной террористической деятельности. Однако узость показанных формулировок не позволяет согласиться с каждой из них по отдельности.

А. Бернард отметил в терроризме важную черту: он пытается достичь своих целей не непосредственно, а путем формирования нужных реакций в обществе^[193]. Таким образом, может наблюдаться логический разрыв между истинными и сиюминутно реализуемыми целями террористов. При этом, как правило, стихийность и непредсказуемость развития насилия обусловливают лишь частичное совпадение целей и достигаемых результатов. Фундаментальные цели в такой ситуации практически стопроцентно остаются недостижимыми^[194]. В связи с этим интересно предложение Ю.С. Горбунова о наличии в терроризме двух уровней целей: стратегических (конечных), отражающих правовую природу и сложность данного деяния, и тактических, которые реализуются в рамках конкретных террористических актов^[195].

Схожий принцип был реализован в деле С. Галича, когда Апелляционная камера МТБЮ определила распространение ужаса (террора) в качестве первичной и основной цели, которая не исключала возможности иных целей преступника^[196].

Близкая позиция по данному вопросу принадлежит Ф. Рейнаресу. Он выделяет два уровня целей международного терроризма: долгосрочные (стратегические) и краткосрочные. По его мнению, долгосрочная стратегия любой формы международного терроризма дополняется более ограниченными, краткосрочными целями, которые могут осуществляться отдельными индивидами и крупными сетевыми организациями. Такие цели, как изменение режима или политической власти в той или иной стране, или борьба за создание или исчезновение государства, Ф. Рейнарес считает элементом конструкции международного терроризма, если они являются частью гораздо более амбициозного политического проекта^[197].

Использование такого подхода устраняет многовариантность террористического целеполагания. Выделение стратегического уровня позволит провести грань между терроризмом и иными, близкими политико-правовыми явлениями, а тактический уровень даст возможность более полной квалификации субъективной стороны конкретного деяния. С этой точки зрения стратегическими целями терроризма предлагаем считать, во-первых, политическую цель - воздействие на субъектов политического процесса для принуждения их к определенному поведению. Во-вторых, идеологическую цель - создание в обществе обстановки страха, паники, террора. Думается, что данные цели имеют универсальный характер, в одинаковой мере могут быть характерны для национального и международного вариантов терроризма. Тактические цели террористических актов могут выражаться в разветвленном перечне политически обусловленных побуждений: демонстрация своей власти, провокация, месть, физическое устранение неугодных, эскалация социальных, конфессиональных, этнических конфликтов и т.п. На данном уровне может наблюдаться как совпадение, так и различие в целевых установках национальных и международных терактов. В целях правового регулирования, как представляется, значение имеет, прежде всего, правильное понимание стратегических целей, именно они должны лечь в дефинитивную основу терроризма.

Наличие в терроризме двух уровней побуждений к действию было отмечено А. Кассезе, который выделял общее намерение (насилие или его угроза в отношении гражданских лиц) и специальное намерение (стремление вызвать террор, страх среди гражданских лиц)^[198]. Данный подход отличается от предложенного в настоящей диссертации, акцентирует внимание на двух самостоятельных признаках терроризма как преступления (насилие и желание создать обстановку ужаса). Но важно, что А. Кассезе признает, что сложность и многоаспектность терроризма требуют при его идентификации использовать дедуктивный метод, строить многоуровневую модель данного явления.

Антитеррористические соглашения практически не устанавливают правил в отношении мотива. В конвенциях о борьбе с бомбовым терроризмом 1997 г., о борьбе с актами ядерного терроризма 2005 г. и Пекинской конвенции 2010 г., в Протоколе 2005 к конвенции... против безопасности морского судоходства, в Пекинском протоколе 2010 г. говорится, что преступления, предусмотренные данными Соглашениями, не могут рассматриваться как вызванные политическими мотивами.

В Конвенции о борьбе с финансированием терроризма 1999 г. говорится, что «преступные деяния, подпадающие под действие настоящей Конвенции, не подлежат оправданию по каким бы то ни было соображениям политического, философского, идеологического, расового, этнического, религиозного или иного аналогичного характера». Аналогичная формулировка используется в Декларации о мерах по ликвидации международного терроризма 1994 г.

Таким образом, антитеррористические конвенции ООН либо упускают мотив как элемент терроризма, либо предлагают усеченную негативную форму его определения (политический мотив - не оправдание терроризма), и лишь в одной конвенции прямо указано, что любая мотивация терроризма недопустима. Представляется, что во всех международных антитеррористических соглашениях необходимо ввести единообразную, использованную в конвенции о борьбе с финансированием терроризма 1999 г., формулировку о невозможности

оправдания террористических акций на основании мотивов их совершения

* * *

Таким образом, подводя итоги исследования в данной части работы, можно сделать вывод, что конвенционные признаки терроризма не унифицированы, в них вкладывается разный правовой смысл. В Приложении представлены все варианты конвенционных подходов в определении исследуемого понятия.

Ряд договоров используют прием перечисления конкретных деяний, признаваемых террористическими в данных соглашениях. Такой подход нельзя признать абсолютно правильным. Определение явления не может быть сформулировано посредством сложения его отдельных проявлений. Более плодотворной будет выработка общей дефиниции, построенной на основе выделения сущностных свойств данного явления.

Проведенный анализ позволяет выделить четыре относительно единых признака терроризма, закрепленных в конвенциях: насилие, причинение ущерба, наличие жертв - частных лиц, политическая цель деяния.

Все конвенции не уделяют достаточного внимания субъективным элементам терроризма, акцентируя внимание в диспозиции лишь на его объективных признаках. Подобный упрощенный подход ослабляет профилактическую силу международно-правовой борьбы с терроризмом, свидетельствует о способности международного права реагировать лишь на его внешние, наиболее явные и грубые проявления^[199].

Терроризм как сложное социально-политическое и правовое явление всегда целеобусловлен. Важно подчеркнуть, что основополагающие цели деятельности террористов всегда лежат в политической плоскости. Это не исключает наличия иных, «материальных», побуждений в их практике, но они носят ситуативный, локальный характер, не определяют сущности исследуемого феномена.

Представляется правильным различать цели терроризма как феномена и цели конкретного террористического преступления. Они представляют собой два взаимосвязанных уровня побуждения к действию в соотношении «стратегия» и «тактика». Стратегический уровень (цель терроризма) - есть сущностный признак, позволяющий дифференцировать феномен от смежных явлений, раскрывающий природу терроризма. Цель терроризма предлагается определить как - воздействие на субъектов политических правоотношений для принуждения их к определенному поведению (политическая цель) и создание в обществе обстановки страха, паники, ужаса (идеологическая цель).

По мнению диссертанта, данные цели имеют универсальный характер, в одинаковой мере могут быть характерны как для национального, так и для международного вариантов терроризма. Стратегические цели должны быть указаны в определении терроризма.

Тактический уровень (цель террористического преступления) позволяет провести более объективную правовую квалификацию субъективной стороны конкретного деяния, установить истинные намерения террористов. Тактические цели отличаются поливариантностью (демонстрация своей власти, провокация, месть, физическое устранение неугодных, эскалация социальных, конфессиональных, этнических конфликтов, создание максимального уровня дискомфорта в обществе, чувства паники, неуверенности, страха и т.п.).

С правовой точки зрения отсутствие конвенционного консенсуса в ответе на вопрос о целях терроризма можно рассматривать как серьезное упущение в системе антитеррористических договоров. Представляется, что во всех них необходимо предусмотреть единообразную формулировку цели

террористического преступления.