От мышления к мыследеятельности?

В. М. Розин

Построение теории мышления — «синяя птица» Г. П. Щедровицкого

W сходная программа изучения мышления и первые гипотезы о его строении

Создатель «Московского логического кружка» (ММК) мечтал о создании Института мышления, был убежден, что правильное мышление — успешный залог решения всех проблем, тот рычаг, давя на который можно перевернуть существующий мир.

Как известно, Щедровицкий начинал свой творческий путь вместе с А. Зиновьевым, Б. Ірушиным, М. Мамардашвили и первоначально речь шла не о методологии, а о «содержательно-генетической логике». Однако идеи методологического подхода, а именно критики существующего мышления, построения науки о мышлении, исследования мышления как деятельности были сформулированы уже в конце 50-х гг. Не менее четко артикулирована и установка на перестройку мышления в различных дисциплинах и науках в рамках социально-инженерного подхода. Эта позиция подкреплялась и усиливалась ориентацией на естественную науку, в связи с чем формулировалась программа построения логики как точной эмпирической науки.

Но одно дело методологические программы — другое реальная работа. Рассмотрим более подробно, как

реализовались в развитии идеи мышления ценности участников ММК, выбранные ими способы работы и заявленные в начале этого пути цели.

При создании схем и понятий содержательно-генетической логики представители ММК безусловно руководствовались поиском истины и желанием понять природу мышления; при этом большое значение имели, с одной стороны, способы организации коллективной работы — жесткая критика, рефлексия, обсуждения, совместное решение определенных задач и т.

Рассмотрим некоторые из указанных моментов более подробно пытаясь понять общую логику движения мысли в этот период. При этом, на мой взгляд, важно прояснить следующие моменты: почему начали с логики, что значит «содержательная логика», как получилось, что содержательная логика ставила своей задачей изучение законов развития мышления (вроде бы это задача не логики, а истории и культурологии), как А. Зиновьев пришел к схеме «форма-содержание», а Г. П. Ще- дровицкий с участниками ММК к схемам «знаковая форма, связь значения, объективное содержание», а потом и к схемах замещения,

Читая доклад Щедровицкого на семинаре 1962 г. «Из истории ММК( 1952—1961)»[46], видно из каких представлений приходилось выбираться «отцам методологии». Это и ленинская теория отражения, и психологическая трактовка человека и мышления, и вера в существование реальности, независимой от человека и культуры. Пожалуй, исходной ситуацией, во многом определившей развитие дальнейших представлений, был анализ «Капитала» Маркса с целью выявления методов наиболее эффективного мышления и перенесения их в современные науки. «Мы были людьми, — пишет М. Мамардашвили более полу века спустя в “Вопросах методологии”, — лишенными информации, связей и преемственности культуры, лишенными возможности пользоваться преимуществами кооперации, когда ты пользуешься тем, что делают другие, когда дополнительный эффект совместимости, кооперированное™ дан концентрированно, в доступном тебе месте и мгновенно может быть распространен на любые множества людей, открытых для мысли. Для нас логическая сторона “Капитала” — если обратить на нее внимание, а мы обратили — была просто материалом мысли, который нам дан как образец интеллектуальной работы. Это не марксизм, это текст личной мысли Маркса. Я лично прошел не через марксизм, а через отпечаток, наложенный на меня личной мыслью Маркса»[47].

В то время на философском факультете МГУ логика понималась более широко, чем просто правила истинных рассуждений и умозаключений. «По существу, — вспоминал Щедровицкий в 1962 году, — в то время понятия логики и методологии не различались, это были практически синонимы. Собственно, это естественно, потому что А. А. Зиновьев и все остальные исходили из гегелевского и ленинского положения о тождестве логики, теории познания и диалектики, или методологии. И поэтому, так сказать, вполне естественно, что в то время для нас методология была логикой, логика была методологией, и три названные момента: 1) деятельность, 2) генетизм и 3) совпадение деятельности с моментами содержания давали поначалу совершенно новую концепцию логики, а именно — содержательно - генетической логики »[48].

Что касается дрейфа в изучение законов развития мышления к деятельностной трактовке мышления, то здесь прежде всего сказалось, конечно, влияние марксизма. В лекциях 1965 г. Щедровицкий суммирует все эти положения, выделяя ряд принципов, положенных А. Зиновьевым в основание анализа мышления К. Маркса. «Первый принцип: должны анализироваться не продукты мыслительной работы, знания, а прежде всего мыслительная деятельность — что для него было тождественно процессам. Считалось, что деятельность и процесс — одно и то же. Этот тезис нельзя понимать таким образом, что Зиновьев отвергал знания. Напротив, фактически, он хотел проанализировать некоторое знание, но он утверждал, что понять строение знания как некоторого продукта нельзя, не анализируя приводящую к нему деятельность»*.

* Щедровицкий Г. Проблемы логики научного исследования. М., 2004. С. 95.

Мне кажется, что здесь Георгий Петрович несколько модернизирует понимание Зиновьевым деятельности. Для последнего деятельность — это сложная познавательная активность (процесс) исследователя (например, Маркса). В 1962 г. Щедровицкий говорил более точно. «Процесс мысли выступал, как определенный переход, с одной стороны, от конкретного многостороннего объекта к его односторонним моделям, с другой стороны, как движение от абстрактной модели к более конкретной модели, еще более конкретной модели, или, как выяснилось потом, могут быть и переходы от конкретной модели к более абстрактной, сопоставление той и другой.

Не случайно поэтому Зиновьев возражал против трактовки деятельности «по Щедровицкому». «После прошлого заседания, — вспоминает Щедровицкий, — меня усиленно спрашивали, как отнесся к этому деятельностному повороту сам Зиновьев. И я должен ответить, что определенно отрицательно. Но и сам он достаточно четко выразил это в полемической статье «Об одной программе исследований мышления», опубликованной в Докладах АПН РСФСР в 1953 г. И не только в ней. Зиновьев не раз высказывался в духе отказа от понятия деятельности в том его смысле и значении, которое мы ему придавали. В пределе он хотел бы понятие деятельности вообще элиминировать, ничего вообще про деятельность не говорить. Конечно, реально деятельность есть, но это — деятельность отражения, копирование; там есть активный процесс работы. Но это —отражение и об этом нельзя забывать. Если отражение, то характеризовать его мы можем как движение по объектному содержанию, и, следовательно, ничего специфического операциональнопроцедурного в этом описании деятельности не будет. Это может казаться удивительным и несуразным, или же, наоборот, очень глубоким и продуктивным, но дело обстояло таким образом. Тогда в первой половине (и даже во второй половине) 50-х гг.

«Второй принцип. Зиновьев выдвинул подход, который мы теперь называем технологическим. То есть анализ должен был выдать такие знания, которые не просто дают нам картинку действительности, но могут быть использованы как средства методологии науки при построении других наук. Предполагалось, что анализ системы знания, представленной в “Капитале”, даст некоторое предписание биологам, химикам и т. д.

Третий принцип. Утверждалось, что мышление развивается не только по содержанию, охватывая все новые и новые области действительности, но прежде всего по своей технологии, по приемам и способам мышления. Только развитие техники мышления позволяет раскрывать в действительности новые стороны. Поэтому теория мышления может быть только исторической. Это означало, что сначала нужно раскрыть ранние ступени мышления, затем показать их усложнение и появление новых образований и так двигаться постепенно, не важно — снизу вверх или сверху вниз, но всегда помня, что происходит усложнение структур мышления»*.

Анализируя методы мышления Маркса, Александр Зиновьев вышел на схему «форма—содержание», утверждая, что такова основная структура мысли как таковой. Щедровицкий связывает построение этой схемы с противоречием, на которое натолкнулись участники первого семинара, а именно — они раскладывали на форму и содержание как объект, изучаемый Марксом (общественные отношения, капитал), так и мышление самого Маркса (его рассуждения и выстраиваемую им теорию). «Отношение формы и содержания, — вспоминает он, — было характеристикой определенного типа связи в объекте, воспроизводимого в данной теории. С другой стороны, Зиновьев пользовался понятием формы и содержания мышления. Говоря о мышлении и выделяя в нем содержание и форму, новьева кажется даже более оправданной, чем моя собственная с выходом к специфическим единицам мыслительной деятельности.

* Щедровицкий Г. Проблемы логики научного исследования. С. 95—96.

А. А. Зиновьев под формой понимал эту структуру, якобы накладываемую на эмпирическое многообразие. Таким образом в системе теории, в теории капитала форма являлась синонимом ее теории, структурой. А структура определялась как задаваемая последовательность переходов от одних сторон объекта к другим, и последовательность эта оказывалась зависимой от содержания. Таким образом, форма как способ связи оказывалась зависимой от содержания, но получалась очень странная двойственность, — с одной стороны, есть структура теории, т. е. ее форма, с другой стороны, есть структура объекта, в нем тоже существуют какие-то связи, а следовательно, — форма... Таким образом, возникало очень интересное положение, когда в одном отношении бралось содержание и форма как объект и знаковая форма, а в другом плане каждая из этих плоскостей сама содержала форму и содержание. Таким образом, мы фактически дошли до противоречия в самих этих понятиях, и задача состояла в том, чтобы их разделить; но как их можно было разделить? Только разнеся на две плоскости»[49].

Другая причина появления схемы «форма—содержание» — полемика с формальной логикой, критика ее. Но я бы назвал еще одно обстоятельство. Что, спрашивается, Зиновьев мог увидеть, анализируя мышления Маркса? Прежде всего прием, позволяющий объяснить развитие капиталистических отношений и всего того, что с ними связано. Этот прием состоял в том, что Маркс сначала фиксировал противоречия, возникающие на определенном этапе развития. Эти противоречия приводили к тому, что старые отношения (содержание) переставали работать, но поскольку это не осознавалось и продолжали действовать старые организационные формы, развитие как бы останавливалось. Чтобы естественный порядок вещей смог пробить себе дорогу, т. е. развитие продолжалось, говорит Маркс, необходимо осознать возникшие проблемы и сменить формы организации. Другими словами, если употреблять язык «форма», «содержание», нужно новое содержание привести в соответствие с выражающей его формой”.

Таким образом, схема «форма—содержание», где форма выражает содержание, а содержание выражено в форме, описывает один из приемов реконструкции и объяснения Марксом развития. Именно для объяснения развития мышления Зиновьев ее и вводит. Правда, здесь можно было спросить: на каких основаниях от частных приемов мышления Маркса Зиновьев переходит (обобщает) к мышлению как таковому, может ли эта схема выразить сущность мышления.

Щедровицкий прав, указывая на то, что построенная Зиновьевым схема не только позволяла по-новому увидеть сущность мышления, но и критически осмыслить подход к мышлению в формальной логике. Сквозь призму этой схемы традиционные логики, не различавшие форму и содержание, квалифицировались Щедровицким как мыслящие в плане «параллелизма формы и содержания», как работающие в плане смысловых структур[50] [51]. «Отойдя от принципа параллелизма, Зиновьев впервые получил выражение сути мышления, вопреки всему тому, что давал эмпирический материал». «Зиновьев потребовал рассматривать текст с точки зрения категории формы и содержания и перестать анализировать его как некоторое целое, понимаемое и осмысленное образование... это не значит, что эта структура — форма и содержание — выделяется безотносительно к пониманию текста. Нет. Речь идет о другом: о том, что обычно в традиционном логическом анализе это понимание смысла, лежащего за планом знаковой формы, не изображалось схемой, хотя всегда говорили о существовании слоеного пирога, т. е. выделяли какую-то форму и план содержания или смысла. Но когда приступали к конкретному детальному анализу, то этот слоеный пирог фактически всегда сплющивался, потому что членение шло по горизонтали. А так как плюс к этому добавлялся принцип параллелизма формы и содержания, то было неважно, что собственно анализировалось»’.

Принципиальным в работе этого периода было преодоление взгляда на мышление как физиологический и психологический феномен, в частности критика традиционной схемы отражения (в соответствии с которой постулируются две ступени познания — чувственное восприятие и интеллектуальное обобщение чувственных данных). Удар по этой схеме, отмечает Щедровиц- кий, «наносит невозможность совместить ее с историческим подходом к человеку, к человечеству, с тезисом о социальном происхождении языка и мышления». Дальше Щедровицкий объяснял. «Я опустил историю четырехлетних попыток объяснить происхождение языка и мышления на основе другой схемы и сразу перешел к результатам этого движения. Эти неудачные попытки заставили нас пересмотреть само понимание мышления. Мы, во- первых, вынуждены были отказаться от субстанционалистского понимания мысли как некоторого физиологического или психологического образования, находящегося в мозгу человека... Во- вторых, мы вынуждены были пересмотреть всю схему и поставить после объекта не его отражение в ощущениях, восприятиях и т. д., а поставить после объекта знак. При этом, если в традиционной схеме знак рассматривался как конечный этап этого длительного, проходящего через голову процесса, то мы знак, замещающий объект, и связь между исходным объектом и замещающим его знаком поставили в самом начале — как исходное образование. Причем это образование ничем из мыслительной сферы не опосредовано, а наоборот, само является исходным и задающим все дальнейшее. Не потому знак относится к объекту, что он (знак) выражает мысль, — мысль возникает потому, что в некоторых особых условиях знак начинает обозначать объект. Знак начинает обозначать объект, еще не будучи связанным с мыслью. Мысль возникает потом... мы движемся, минуя рассмотрения всего, что относится к психолого-физиологической сфере... Мы выяснили, что мышление и «чувственное отражение» не стоят в одной линии, мышление не есть надстройка над чувственным отражением. Они лежат как бы в разных линиях и плоскостях анализа»'.

Значение этих результатов трудно переоценить. Собственно говоря, именно этот ход — элиминирование чувственного отражения и подчинение мысли семиотическому процессу (знаку) — вывел Щедровицкого с коллегами из области традиционных философских и психологических представлений, создав условия для следующего шага, а именно создания очередной схемы «объективное содержание — связь значения — знаковая форма», а также перехода к эмпирическому исследованию мышления. Думаю, не обошлось здесь без влияния на Щедровицкого неокантианцев и Л. С. Выготского”.

Новая схема, судя по всему, получилась за счет совмещения двух отдельных схем: зиновьевской схемы «форма и содер- психики, — писал Волошинов, — действительность знака. Вне знакового материала нет психики... психику нельзя анализировать как вещь, а можно лишь понимать и истолковывать как знак» (Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. Л., 1930. С. 29). Не столько знак приспособляется к нашему внутреннему миру, сколько этот мир приспосабливается к возможностям знакового обозначения и выражения (Там же. С. 92). Отсюда, естественно, следовало утверждение о том, что «психика в организме — экстерриториальна. Это — социальное, проникшее в организм особи... знак, находящийся вне организма, должен войти во внутренний мир, чтобы осуществить свое знаковое значение» (Там же. С. 43). Сходные идеи примерно в это же время развивает Л. С. Выготский. Анализируя высшие психические функции, Выготский пишет, что в этих функциях «определяющим целым или фокусом всего процесса является знак и способ его употребления... характер употребляемого знака является тем основным моментом, в зависимости от которого конструируется весь остальной процесс» (Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., 1960. С. 160). Сам же знак и его значение формируется сначала во внешнем социальном контексте и лишь затем усваивается (интериоризует- ся) во внутреннем плане психики (Там же. С. 197, 16).

Щедровицкий не только заимствует у Выготского эти представления, но и критикует в своей диссертации последнего за отрыв значения от знака, мышления от языка. «Л. С. Выготский, таким образом, начинает с утверждения о неразрывном единстве знака и значения, в этом единстве видит специфику мышления, а в конце концов из-за субстанциального понимания природы значения знака приходит к выводу, что значение может и даже должно было существовать отдельно от своего знака, мышление — отдельно от языка» (О методе исследования мышления. С. 50).

«Без языка и вне языка мышление не существует», — утверждает Щедровицкий вслед за Выготским и Марксом в начале 60-х годов. (Там же. С. 52.) Поэтому, кстати, считает возможным схему знакового замещения рассматривать одновременно как задающую и знание и само мышление. Но в 1980-х гг. Щедровицкий, с одной стороны, как бы забывает о предложенной им семиотической трактовке мышления, с другой — говорит о чистом мышлении. В отличие от других поясов мыследеятельности пояс чистого мышления, писал он, «имеет свои строгие правила образования и преобразования единиц выражения и законы, причем достаточно монизированные; это все то, что Аристотель называл словом “логос”...» (Щедровицкий Г. П. Схема мыследеятельности — системно-структурное строение, смысл и содержание // Избранные труды. С. 133). Однако что же такое мышление не как аристотелевский логос, а как аспект методологической реальности? Ясного ответа на этот вопрос Г. П. Щедровицкий не дал.

С моей точки зрения, знание и соответствующее видение действительности не тождественно знаку. Семиотический процесс является операциональной жание» и семиотической схемы «объект (денотат) — значение — знак». Нарисовав, как выражается Петр Щедровицкий, вторую схему на первой, Щедровицкий с коллегами получили схему «объективное содержание — связь значения — знаковая форма»[52] [53]. В понимании этой новой схемы важны были два момента: трактовка ее как структуры, отсюда не просто значение, а связь значения, а также эпистемологическое истолкование, что позволяло утверждать, что «языковое мышление» есть взаимосвязь субстанциальных элементов языка с действительностью». «О том, — пишет Щедровицкий в диссертации, — что субстанциальные элементы языковых выражений с чем-то связаны или к чему-то отнесены и что эта связь и отнесенность, собственно, и делает их значимыми, об этом говорили издавна и почти все исследователи языка и мышления. Однако, признав наличие связи, они затем оставляли ее в стороне и исследовали только то, с чем были связаны, к чему относились эти субстанциальные элементы. Сама связь, с их точки зрения, не входила в значение, а потому и не была предметом исследования»[54].

Обратим внимание, Щедровицкий рассматривает как одно целое — «связаны» и «отнесены», и дальше последовательно разбирает ряд схем:

[субстанциальные элементы языкового выражения] — [субстанция мысли] — [субстанция чувственности] — [действительность];

[субстанциальные элементы языкового выражения] — [субстанция мысли] — [субстанция чувственности] — [действительность];

[субстанциальные элементы языкового выражения] — [действительность] (где черточка — это «связь»), наконец,

объективное содержание — знаковая форма (где черточка «связь значения»),

В последней схеме, по убеждению Щедровицкого, оказываются удачно совмещены как эпистемологические, так и семиотические элементы. С одной стороны, она выражает знание и мышление (при этом знания трактовались как продукты и условия мышления), с другой — знак и обозначаемое им содержание; а само содержание, как дальше показывали участники ММК, получается при сопоставлении объектов с общественно фиксированными эталонами. Как изображение знания и мышления схема «объективное содержание — знаковая форма» использовалась для объяснения строения знания и мышления (например, они теперь трактовались как двухплоскостные образования, как движение и переходы в форме и содержании), в семиотическом плане эта схема могла разворачиваться, чем тотчас же и воспользовались. Для этого, правда, схему «знаковая форма — связь значения — объективное содержание» пришлось повернуть на 90 градусов, т. е. поставить вертикально:

Знаковая форма

Объективное содержание Схема 1

Спрашивается: зачем? А затем, чтобы, наконец, реализовать, во-первых, идеи развития и деятельности, во-вторых, сохранить эпистемологический план, в-третьих, добиться того, чтобы новые представления были не менее строгими и оперативными, чем построения в точных науках (например, в химии или математике). «Сам факт поворачивания, — отмечает Петр Щедровицкий, — является важнейшим продвижением в деле схематизации, поскольку, имея за собой довольно сложную, невыявленную, неотрефлектированную онтологию верха и низа и стоящую за этим онтологию иерархических отношений, он позволяет совершенно иначе переинтерпретировать представление о знании... Поворачивание базовой схемы создавало большие возможности для интерпретации сложных знаково- знаниевых образований... там лежит объективное содержание, а здесь знаковые формы, которые носят такой же объективный характер. И все это в целом противопоставляется тому, что происходит в психическом мире, всякого рода представления, чувственные образы, ассоциации и т. д.»[55].

Итак, решить все указанные задачи удалось за счет трех основных моментов: поворота второй схемы, расшифровки строения обоих элементов (объективное содержание получается в результате действий сопоставления объекта с эталоном, а знаковая форма трактуется как знак), наконец, разворачивания повернутой схемы в логике развития или функционирования (знак в определенных ситуациях понимается как объект, который замещается очередным знаком; знак как объект преобразуется в другой знак). Отработка этих моментов, включающая обсуждение сущности всех новых и старых элементов, а также целого, и вылилось в построение третьей схемы — схемы замещения, причем в разных вариантах (здесь знаки рассматриваются, во-первых, как элементы структуры знания, во-вторых, как объекты, к которым применяются различные операции).

Элемент (А) в этих схемах называется знаковой формой, элементы X и Y -объектами, А (дельта) — действием сопоставления, Ѵ(набла) —действием построения. Читаются эти схемы так: объект X включается в действие сопоставления (т. е. сопоставляется по какому-либо отношению с общественно фиксированным эталоном); в результате возникает объективное содержание ХА, которое выражается (стрелка вверх) в знаковой форме (А). Далее возможны разные варианты. Например, «знак А» относится обратно к объекту X (стрелка вниз). Или с его помощью в действии V создается новый объект Y, сходный по каким-то параметрам с объектом X. Или знаковая форма (А) уже в качестве объекта А в свою очередь включается в действие сопоставления (здесь смена функции знака обозначена символом •), результат сопоставления фиксируется в знаковой форме (С); «знак С» уже как объект преобразуется (операция X) в объект С' в свою очередь с помощью «знака С'» можно, например, создать объект Y.

Поясняя в 1965 г. смысл введения данных схем, Щедровиц- кий говорил: «Так постепенно идет вверх, все выше и выше, структурирование мира. Так строится искусственный мир, в котором мы стремимся установить порядок и гармонию, распланировать его как систему пересекающихся стритов и авеню. Именно эта система и есть то, что может быть названо социальной действительностью человека. Часто именно эту действительность и называли действительностью “понятий”.

На нижней плоскости функциональных объектов мы создаем благодаря действиям сопоставления различные группировки объектов, а затем замещаем их одним знаком и тем самым представляем в нем новое содержание, созданное действием сопоставления. Мы переходим из одной плоскости в другую. Но в следующую плоскость попадает не сам новый объектгруппировка, не структура, созданная сопоставлением, а один знак, замещающий эту структуру.

Этот знак точно так же может выступить в качестве функционального объекта, он организуется в новые структуры сопоставления — это могут быть таблицы, матрицы и т. п. — и снова замещается одним знаком. Новая структура опять свертывается в одном объекте, и это создает условия для новыхдей- ствий и способов оперирования»[56].

Одновременно многоплоскостные замещения понимались как изображения развивающихся знаний (даже, как мы видим, понятий) и мышления, а наличие в данных схемах действий (сопоставления, замещения, преобразования, отнесения) позволяло говорить о деятельности. Другими словами, в многоплоскостных схемах замещения, снявших в себе две первые схемы («формы содержания» и «объективное содержание, связь значения, знаковая форма»), удалось реализовать основные принципы содержательно-генетической логики (развития, деятельности, оперативности и другие). Эти принципы были перечислены, в частности, в диссертации Щедровицкого. «Логика, — пишет он, — которая берет в качестве объекта исследования реальное мышление и хочет исследовать его со всей возможной полнотой, должна учесть:

1. Мышление есть прежде всего определенная деятельность, именно деятельность по образованию или выработке знаний.

2. Ядро, сердцевину этой деятельности образует выделение определенных единиц содержания в общем «фоне» действительности и «движение» по этому содержанию. (Новая логика должна быть, следовательно, содержательной.)

3. Структуры знаковой формы и «техника» оперирования с ними зависят от содержания, и могут быть поняты только в связи с ним, т. е. в конечном счете в связи с «содержательной» частью мыслительной деятельности.

4. Мышление непрерывно развивается; изменение составляющих его средств происходит строго закономерно, т. е. определенные процессы мысли и знания могут появиться и появляются только после и на основе каких-то других процессов и знаний»[57].

Здесь может возникнуть естественный вопрос: а почему для построения современной логики необходимо исследовать мышление, да еще в развитии?[58] Но вспомним программу Бэкона—Декарта, утверждавших, что главная наука — это наука о мышлении и что именно последняя позволит построить методы. Вспомним марксизм с его требованием основать социальное действие на изучении законов исторического развития;

в частном случае реформирования мышления это требование выливается в задачу изучения законов исторического развития мышления и построение на их основе новой логики. Вспомним, наконец, Л. С. Выготского, который в работе «Исторический смысл психологического кризиса (методологические исследования)» доказывал, что психология должна быть реформирована на основе естественнонаучного подхода.

«Скажем сразу: развитие прикладной психологии во всем ее объеме — главная движущая сила кризиса в его последней фазе... Психология, которая призвана практикой подтвердить истинность своего мышления, которая стремится не столько объяснить психику, сколько понять ее и овладеть ею, ставит в принципиально иное отношение практические дисциплины во всем строе науки, чем прежняя психология... Психотехника поэтому не может колебаться в выборе той психологии, которая ей нужна (даже если ее разрабатывают последовательные идеалисты), она имеет дело исключительно с казуальной, с психологией объективной; некаузальная психология не играет никакой роли для психотехники... Мы исходили из того, что единственная психология, в которой нуждается психотехника, должна быть описательно-объяснительной наукой. Мы можем теперь добавить, что эта психология, кроме того, есть наука эмпирическая, сравнительная, наука, пользующаяся данными физиологии, и, наконец, экспериментальная наука»[59].

Нуда, речь идет о психологии, а не о логике, но не мыслит ли Щедровицкий сходно с создателем советской психологии? Он тоже доказывает, что логика должна быть эмпирической наукой, тоже убежден, что идеалом науки является естествознание, тоже исходит из прагматической установки (во главу угла он ставит требования педагогики и прикладной методологии), тоже как марксист уверен, что реформирование мышления предполагает выявление законов его исторического развития[60].

По сути, содержательная логика в проекте Щедровицкого — это марксистский вариант прикладной инженерии в области мышления.

Наконец, почему не просто наука о мышлении, но эмпирическая наука? А потому, что идеал естествознания требует при построении знаний и теорий опираться на факты. Для мышления в качестве таких фактов выступают сами знания и другие тексты (решения задач, рассуждения, теоретические построения и прочее), в которых зафиксирована работа мысли. Все эти вопросы тщательно и много обсуждались в конце 1950-х, начале 1960-х гг.

В 1965 г. на лекциях, прочитанных в МИФИ на семинаре по логике науки и инженерии, Щедровицкий объяснял, какой смысл он вкладывает в содержательную логику и что наряду с формальной логикой всегда существовала другая традиция. «Но история логики, — говорил Щедровицкий, — имела и другую сторону, принципиально отличную от первой. Ведь она появилась и на первых порах развивалась не как формальная логика, а “органон”, т. е. теория познания и методология науки, как теория мышления. Построение формализованных языков явилось лишь одним из ее продуктов и, по-видимому, побочным. А другую линию развития образовывали попытки понять природу мышления... Первая линия была линией построения формализованного языка, вторая — линией эмпирической науки»*.

В программной статье 1962 года «О различии понятий “формальной” и “содержательной” логик» Щедровицкий характеризует как методологию эмпирического изучения мышления, так и продукты этого изучения. «Итоги этого этапа исследования: а) алфавит операций мышления, б) ряд относительно замкнутых однородных систем знаковой формы, объединяемых в формальные исчисления (что эквивалентно логическим правилам. — В. Р.), в) знание о составе и принципах организации множества научных рассуждений (этот шаг представляет собой реализацию идеи построения логики науки. — В. Р.). Все эти разнородные элементы должны быть теперь объединены и сведены в одну “историческую теорию” мышления как такового... разработанная в этом направлении “содержательная логика” сможет стать теоретическим основанием “логики науки”, позволит выработать новые высокоэффективные методы обучения и сделает возможным инженерное моделирование мышления»[61] ^[62].

В работе «О различии исходных понятий “формальной” и “содержательной” логик» были зафиксированы как перечисленные идеи, так и результаты их реализации (схема двухплоскостного строения знания, представление мыслительного процесса в виде «атомов» мышления — конечного набора операций мышления, сведение операций к схемам замещения и т. п. ).

Если сравнить этот результат с исходным замыслом Зиновьева, то налицо разительное отличие: мышление было представлено не как сложное органическое целое, а в виде естественнонаучной онтологии. Оно разбивалось на процессы, процессы на операции, каждая операция изображалась с помощью структурной схемы, напоминающей по форме химическую, а исторический процесс развития мышления сводился к последовательности реконструируемых ситуаций («разрыв» в деятельности, изобретение знаковых средств, позволяющих преодолеть этот разрыв, образование на основе знаковых средств новых знаний и операций мышления).

Все это действительно позволяло вести эмпирическое исследование мышления, но мышления взятого лишь со стороны объективированных знаковых средств и продуктов. По сути, анализировалась «вырезанная» (высвеченная) естественнонаучным подходом проекция объективных условий, это и называлось «мыслительной деятельностью».

Обратим внимание на важную особенность работы того периода. Выступая против формальной логики, Щедровицкий видел преимущество и даже пафос содержательно-генетической логики, с одной стороны, в деятельностной ее трактовке, позволяющей по-новому анализировать форму и содержание знания (они сводились к объектам и операциям), с другой — в семиотической трактовке мышления. В соответствии с последней мышление понималось как деятельность со знаками, позволяющая схватывать результаты сопоставления объектов знания с эталонами (так определялось содержание знания) в определенной форме (знаковой) и затем действовать с этой формой уже как с целостным самостоятельным объектом. Другими словами, деятельностная и семиотическая трактовки мышления фактически были исходными, но до поры до времени рассматривались как способы описания мышления.

Интересную реконструкцию становления идей ММК этого периода дает Б. В. Сазонов. С его точки зрения, Г. П. Щедровицкий продолжал и развивал дальше две разные традиции мышления: одну, идущую от работ А. А. Зиновьева (методы разрешения парадоксов мышления, восхождения от абстрактного к конкретному), и другую, от работ Аристотеля. У Аристотеля, пишет Сазонов, «процесс трансформации “грамматического” в “логическое” приобрел онтологический, натуральный характер, в силу чего говорят о связи “языка” и “мышления”, слова и понятия (будучи неразрывной, эта связь у Г. П. существует в виде действительности “языкового мышления”). Эта аристотелева линия воспринята Щедровицким в анализируемой нами работе — тогда, когда сложную конструкцию мыслительной деятельности он начинает со “слова”. Причем одновременно он пытается удержать совокупность методологических представлений, связанных с методом восхождения от абстрактного к конкретному, лежащему в русле платоновского подхода и трактующему понятие в качестве результата движения по многим слоям “абстракций” (у Платона это отвергнутые в результате критического анализа гипотетические конструкции ситуаций- понятий)»[63].

Скрещивание этих двух подходов, по убеждению Сазонова, с одной стороны, позволило продвинуться в конституировании собственного мышления «содержательных логиков», выталкивая их к реальности деятельности, с другой — блокировало изучение мышления в науке и философии. «В этом месте, — разъясняет Сазонов, — находится один из главных пунктов моих дискуссий с Георгием Петровичем относительно подходов к исследованию мышления. Мне представляется, что логикофилософская линия, вытекающая из логических работ Аристотеля, в частности, противопоставление логики и грамматики (“мышления” и “языка”) является ошибкой, тиражируемой на протяжении тысячелетий. Мне также представляется, что тот гигантский объем работы, который был выполнен Георгием Петровичем в многочисленных рукописных текстах, докладах и статьях по поводу “знака”, в полной мере демонстрирует тупики начатого Аристотелем подхода»[64]. «Содержательно- генетическая логика выделяла два важнейших, если не центральных механизма развития мышления — выявление и разрешение мыслительных парадоксов за счет построения новой системы понятий и преодоление разрывов в деятельности посредством послойного знакового замещения. Отметим одно очень важное отличие этих механизмов, сказавшееся на дальнейших путях развития ММК: если действительность мыслительных парадоксов четко укладывалась в пространство мышления, то разрывы в деятельности описывали, по идее, деятельность и инструментальную роль знаковых (мыслительных?) форм. Или иначе, работа с “разрывами в деятельности” выводила нас за рамки мышления в действительность мышления и деятельности, даже, скорее, деятельности и мышления как ее элемента»[65].

Сазонов утверждает, что в понимании мышления и деятельности решающую роль сыграло не изучение мышления в науке и философии, а рефлексия собственной работы «содержательных логиков». «Принципиально новые возможности в анализе мышления и построении нового мышления, — пишет он, — открылись по мере понимания, что основным источником движения в ММК является не столько исследование чужого мышления, хотя оно бесспорно важно и нужно, сколько наше собственное конструктивное мыслительное движение в этой “исследовательской” работе»[66].

Предложенное Борисом Сазоновым видение того, что происходило в тот период, мне кажется верным, дополняющим и проясняющим мои собственные исследования в этой области. В частности, независимо от Сазонова я анализировал значение «слова» и инструментальной трактовки знака как исходных «клеточек» реконструкции мышления в ранних работах Г. Щедровицкого (видя, в частности, здесь влияние на него идей Л. С. Выготского). Но Сазонов показывает, что эта линия, если и не идет прямо от Аристотеля, то во всяком случае связана с его подходом. Это, безусловно, важное наблюдение, предполагающее дальнейшие изыскания.

Особенности научных исследований, с помощью которых изучалось мышление

Вернемся еще раз к тому, как Щедровицкий с коллегами вышли на изучение мышления и какими характеристиками они его наделили. С одной стороны, они хотели реформировать научное мышление на основе описания методов Маркса, и эта задача ими понималась как построение диалектической, а потом содержательной логики. С другой стороны, Зиновьев и Щедровицкий со товарищи полемизировали с представителями формальной логики, отрицая последнюю. С третьей стороны, реализуя идеи марксизма, они хотели при построении новой логики реализовать принципы деятельности, социальной инженерии, исторического развития. С четвертой стороны, как сциентисты, придерживающиеся понимания науки как естествознания, Щедровицкий с коллегами стремились построить содержательную логику как строгую, даже математизированную науку (понимая под математизацией не применение обычной математики, а построение четких операциональных схем).

Основным методом решения всех этих задач, опять же в силу научной ориентации (притом что считали себя участники ММК философами), выступило научное исследование, что не удивительно, учитывая, с одной стороны, сциентистский характер эпохи («физики» против «лириков»), с другой — то, что многие участники ММК имели второе естественно-научное образование (самообразование) или прямо пришли из науки (инженерии)[67]. «Мы все, — вспоминает Щедровицкий, — были теми, кого сегодня называют сциентистами: мы верили в силу науки, мы считали, что движение к науке является прогрессивным и соответствует исторической тенденции»[68] [69]. Можно утверждать, что в ходе работы ММК был создан ряд прецедентов исследования нового типа, которые требуют тщательного методологического анализа.

Большая (возможно, основная) часть этой работы осуществлялась в актуальной коммуникации на семинаре[70]. Например, на семинар выносилась определенная тема (скажем, что такое процесс или задача) и все к ней серьезно готовились, хотя, как правило, кто-то один готовился более тщательно или сам вел исследования по данной теме (именно он и начинал выступления и делал доклад). Каждый шаг рассуждений отслеживался и анализировался. Разбирали правдоподобность гипотез, логику, высказывали соображения «за» и «против», рассматривали продолжения и следствия из них и т. д. и т. п. Полемика часто была ожесточенной и эмоциональной, но всегда продуктивной.

Дискуссионная форма порождала и новое содержание. «Если говорить о развертывании мысли, — вспоминал Щедровицкий в 1977 г., — то на каждом заседании был не один, а три, четыре, пять разных докладов на одну тему. Ибо внутри нашей группы был целый ряд “частичных лидеров”, каждый из которых вел свою особую разработку темы. В свое время М. К. Мамардашвили после двух лет участия в такой работе сказал, что это невероятно трудно. Ибо непосредственный план изложения материала все время прерывается рефлексией, потом — рефлексией по поводу рефлексии, рефлексией по поводу второй рефлексии и т. д., после чего предмет обсуждения исчезает... Следующий характерный момент состоял в том, что на каждый вопрос следовало, как правило, несколько совершенно разных ответов. И все они объявлялись истинными, несмотря на то, что нередко они прямо противоречили друг другу — как своего рода апории, как чистая парадоксальная форма. Больше того, мы очень этим гордились, наше мышление сознательно развертывалось как мышление в парадоксах. Теперь я понимаю, что это была особая форма проблематизации: мышление было не в суждениях, не в высказываниях, а в проблемах»*. Но что происходит в ходе проблематизации? На мой взгляд, нужно отметить, по меньшей мере, три момента. Дискуссирующие, во-первых, анализируют и критикуют какие-то подходы и положения с целью опровержения их, отказа от них. Во-вторых, они формулируют в противовес раскритикованным другие подходы и положения и дальше защищают и обосновывают их. Наконец, часто они вынуждены положить новый объект, к которому и начинают относить сформулированные ими положения.

Можно утверждать, что так организованное обсуждение представляет собою особый вид исследования — я называю его «конституирующим. В конституирующих (дис- куссивных) исследованиях (будем считать его первым типом) вводится (полагается) объект, который далее конкретизируется и конструктивизируется путем построения идеальных объектов. При создании всех этих объектов, включая объект изучения (исследования), огромное значение имеет коллективная работа, в рамках которой происходит реализация ценностей и принципов данного коллектива исследователей. Обращение к фактам и другим проявлениям положенного в исследовании объекта для данного типа исследований не характерно. В этом смысле логика конструирования объекта в данном типе исследования определяется именно дискуссией (более широко коллективной мыследеятельностью) и ценностями исследователей.

В то же время Г. П. Щедровицкий и другие участники ММК осуществили ряд исследований мышления, потребовавших обращения к эмпирическому материалу.

В частности, мышление в этот период изучалось в аспекте исторического развития; этот подход получил название «псевдогенетического анализа» (псевдогенетической реконструкции). Псевдогенетическое исследование мышления можно считать особым — вторым — типом методологического исследования.

Метод псевдогенентической реконструкции сложился на базе критики и осмысления метода восхождения от абстрактного к конкретному, рассмотренного в кандидатской диссертации Зиновьева. Этот метод включает в себя три основные идеи: «клеточки», т. е. абстрактной структуры, несущей в себе потенциально характеристики изучаемого сложного органического целого, сведения и выведения, как двух взаимодополни - тельных исследовательских процедур (первая — это движение от феноменальных проявлений сложившегося целого к структурам, предшествовавшим целому в генетическом отношении, вторая — попытка объяснить целое, исходя из особенностей развития и усложнения генетически исходных и предшествующих структур, начиная с клеточки) и дедукции, т. е. генетического выведения, в ходе которой последовательно конструируются идеальные объекты и объясняется генезис.

Обсуждения в ММК позволили сделать три важных вывода: от идеи клеточки нужно отказаться[71], процедура сведения в значительной мере обусловлена процедурой выведения, главное — это выявление механизмов перехода от одних состояний развивающего целого к другим.

«Поскольку, — объяснял Щедровицкий на лекциях и в диссертации, — мы с самого начала исходили из убеждения, что мышление является исторически развивающимся объектом, мы должны были построить такую теорию мышления, которая бы схватывала это развитие. Это означало для нас, что такая теория должна была строиться методом восхождения от абстрактного к конкретному. То есть мы должны были сначала задать некоторые простейшие системы мышления, а затем мы должны были найти формальные правила, по которым эти исходные системы развертываются в более сложные системы»[72].

Зиновьев писал: «Все предшествующие К. Марксу исследования в политэкономии работали на сведении от сложного к простому. Но тайна диалектического мышления, мышления Маркса заключается совсем не в сведении, а в выведении... Собственно, Маркс сводит таким образом, чтобы потом вывести, осуществить выведение. Оказывалось, что последующие выведения определяют предшествующие процедуры сведения и что процесс мысли выступает как двуединый и разнонаправленный процесс»[73].

«Проделав определенное число таких шагов — в принципе, достаточно большое, — мы должны были в конце концов прийти к теоретическому представлению всей системы мышления в целом. Метод восхождения от абстрактного к конкретному, как правило, применяется к органическим объектам. А органические объекты опять-таки, как правило, являются — так учил на первых этапах Зиновьев, и нам это казалось достаточно очевидным — исторически развивающимися объектами.

В дальнейшем мы несколько расширили это представление о методе восхождения и ввели особое понятие генетического, или псевдогенетического анализа, специфически применяемого к развивающимся объектам... сам принцип генетического, или псевдогенетического, подхода к мышлению сохранялся неизменным: мы по-прежнему считали, что главная задача состоит в объяснении механизмов развития мышления»’*.

Почему этот анализ назван «псевдогенетическим»? Дело в том, что речь идет о логической истории, т. е. генезисе, как теоретически представленном развитии изучаемого целого, но отнюдь не об его эмпирической истории. Практически на материале истории науки метод псевдогенетического анализа был реализован И. С. Ладенко и автором, но отдельные разработки мы встречаем и в работах Щедровицкого.

Третий тип исследования, в рамках которого изучалось мышление, можно назвать «эмпирико-теоретическим конституирующим исследованием, опирающимся на опыт мышления исследователя». Речь идет об известном исследовании математического рассуждения Аристарха Самосского (III в. до н. э.).

Предполагалось, что мышление Аристарха можно представить как процесс, представляющий собой переход от одних знаний к другим. Результат исследований дал отрицательный результат; как альтернатива был выдвинут важный тезис, что мышление — это не процесс, а структура. «Я не утверждаю, что в мышлении вообще нет ничего такого, что нельзя было бы представить как процесс, объяснял Щедровицкий на лекциях в 1965 году. Возможно, что-то такое там есть. Я утверждаю лишь то, что целостность рассуждения, приводящая к некоторому знанию как результату этого рассуждения, не может быть представлена и изображена в виде процессе... по сути дела, принцип двухпло- скостности был первым вариантом и формой утверждения, что мышление представляет собой структуру. Поэтому — ив ретроспекции это очевидно — представление мышления в качестве многоплоскостной структуры и категория процесса исключают друг друга...»[74]. Одновременно участники ММК поняли, что текст решения задачи — это не проявления разворачивающегося реального процесса мышления, а только его конечный пункт или «оформление» завершенной деятельности мышления.

Возникает законный вопрос: на что опирались исследователи, вводя различения и другие характеристики мышления Аристарха (формальных операций и краевого процесса, независимости краевых процессов друг от друга, разных направлений действия формальных операций и краевых процессов, противоположных направлений движения мысли — от известного к искомому и от вопроса—ответа к тем данным, на основе которых можно получить конкретную форму этого ответа и др.). Сам текст Аристарха Самосского оснований для этих различений не дает.

Можно предположить, что Щедровицкий и другие участники обсуждения вынуждены были имитировать на себе процесс решения задачи Аристархом Самосским. Поглядывая на результат, который получил Аристарх, они воспроизводили на себе поиск и ходы решения задачи. Они считали, что именно так и мыслил Аристарх Самосский, и поэтому клали с целью анализа найденные ими шаги решения и мысли как те, которые осуществлял сам Аристарх. Другими словами, эмпирический материал и факты для них поставлял их собственный опыт мышления.

Здесь, правда, возникают три принципиальных вопроса:

1) как избежать модернизации, т. е. не приписать Аристарху тех способов математического мышления, которые характерны только для XX столетия (этот момент исследователи хорошо понимали и по мере сил старались модернизации избежать),

2) что, собственно говоря, в нащупанных приемах и способах относится к мышлению, как это самое мышление извлечь из работы исследователя; можно ли например, указанные различения относить к мышлению или это что-то другое[75], и 3) в какой мере опыт решения задачи и мышления, воспроизведенный на исследователях, может быть обобщен на мышление как таковое и, в частности, приписан мышлению Аристарха Самосского?

Особый интерес представляет четвертый тип исследования, который можно назвать «эмпирико-теоретическое экспериментальное исследование». Чтобы понять замысел исследования, проведенного Щедровицким совместно с С. Г. Якобсон («Исследование мышления детей на материале решений арифметических задач»), стоит обратиться к работам Г. П. Щедро- вицкого, Н. И. Непомнящей, В. В. Давыдова, Н. С. Панти- ной, В. М. Розина, которые проводились в начале 1960-х гг. в «Институте дошкольного воспитания АПН РСФСР». В этих работах обсуждались проблемы развития и формирования в обучении мышления, причем мы последовательно отстаивали «концепцию формирования». Согласно этой концепции, именно обучение образует ядро интеллектуального развития ребенка. «Можно сказать, что функция обучения в системе общественного воспроизводства состоит в том, чтобы обеспечить формирование у индивидов деятельностей в соответствии с образцами, представленными в виде «живой», реально осуществляемой деятельности или же в виде знаковых средств и продуктов деятельности»[76].

Обсуждение характера и последовательности содержаний, которые необходимо усвоить в обучении, показало, что искомая последовательность содержаний строится (проектируется) на основе трех групп знаний — одна фиксирует развитие мыслительных структур в филогенезе (т. е. в истории культуры, например, историческое развитие мышления в арифметике или геометрии; речь идет, конечно, о логической истории), другая — в онтогенезе (т. е. в том или ином типе обучения детей), третья группа знаний должна быть получена в эксперименте. Эксперимент должен строиться таким образом, чтобы в нем проверялись в качестве моделей именно те мыслительные структуры, которые выявлены в фило и онтогенезе (одновременно фактически обсуждались сами условия моделирования).

Теперь можно пояснить замысел и шаги работы Щедровиц- кого. В качестве объекта изучения он положил «способы решения» арифметических задач, трактуя их, что видно по схемам мышления (знания), которые использовали для изображения этих способов, как мыслительные процессы[77]. Первый шаг исследования представлял собой опытное (эмпирическое) выделение «косвенных», арифметических задач, вызывающих характерные для дошкольников и младших школьников затруднения (при этом Щедровицкий использовал и материал обсуждений этих типов задач в методической и психологической литературе) и описание этих затруднений. Детям предлагались прямые и косвенные арифметические задачи и анализировались их ответы.

Второй шаг должен был ответить на следующие два вопроса:

«1) что представляют собой те способы решения арифметических задач, которые применяют дети; в каких условиях и для решения каких задач они сформировались;

2) что представляют собой наши современные математические способы решения этих задач; в каких условиях и для решения каких задач они сформировались»[78].

Способы, «которые применяют дети», — это онтогенетические образования, а «наши современные математические способы решения», очевидно, сформировались в филогенезе.

Следующим шагом исследования стало выделение трех типов, применяемых детьми способов решения арифметических задач, и постановка задачи теоретического описания (моделирования) их как процессов мышления; при этом была высказана гипотеза о генетической связи этих способов.

Четвертый шаг — собственно моделирование и исследование генезиса разных типов способов мышления: сначала счета и отсчета, потом предметной деятельности по преобразованию (объединение и разделение) совокупностей, затем структуры «предметно-заданной задачи».

За основу при построении изображений Щедровицкий берет схемы замещения, к которым он добавляет также схемы предметных преобразований и ряд других изображений (например, деление мыслительного пространства штриховой вертикальной линией, стрелки с вопросами и др.).

На построенных моделях Щедровицкий обсуждает как мыслительные действия ребенка при решении арифметический задач, так и возникающие при этом различные затруднения, в частности, почему он не понимает условия определенных типов задач.

Последний шаг исследования — постановка и проведение эксперимента (с методикой которого можно познакомиться в соответствующих статьях Щедровицкого и Якобсон).

Что же показали эксперименты? Во-первых, они подтвердили многие предположения, сформулированные на моделях. Во-

вторых, обнаружились новые факты, требующие моделирования и даже возвращения снова к генезису способов деятельности и решения задач. В-третьих, позволили заново с новыми данными поставить вопрос о понимании и непонимании детьми условий разных типов задач. В-четвертых, дали возможность сформулировать ряд новых гипотез, требующих дальнейшего исследования[79].

Продумаем данный тип исследования. Кое-что мы уже встречали в предыдущих типах исследования, а именно, во- первых, генетическую реконструкцию и схемы содержательно- генетической логики (пусть эта реконструкция проведена очень сжато, но она налицо, см. генезис счета и формирования арифметических задач), во-вторых, опять для анализа способов решения и разбиения задач на типы исследователь на себе воспроизводил решения задач и далее выкладывал свой опыт как факты.

Но есть и принципиальное новое. Конечно, это — эксперимент, причем явно галилеевского типа, но адаптированный к исследовательской задаче и детям. Действительно, вспомним фразу Щедровицкого: «Чтобы экспериментально проверить утверждения, сделанные в теоретическом движении относительно самих способов решения как таковых, мы. должны и в эмпирическом материале выделить только то, что относится к ним в противном случае эксперимент не даст ничего, кроме мистификации». Как можно понимать — «только то, что относится к ним» и как убедиться, что ответы детей на самом деле соответствуют выводам, сделанным на моделях?

Чтобы понять, как Щедровицкий отвечает на эти вопросы и строит эксперимент, сделаем небольшое отступление и рассмотрим эксперимент Галилея. Он тоже сначала утверждал, что заимствованная им от Николая Орема схема скоростей (прямоугольный треугольник, где один катет изображал время падения тела, а высоты, опущенные на этот катет — скорости тела) является моделью. Но оппоненты Галилея показали ему, что это не так (действительно, по оремовской схеме падение всегда должно быть равномерно ускоренным, а в реальности оно было то ускоренным, причем по-разному, то скорость падающего тела была не ускоренной, а постоянной). Тогда Галилей, спасая оремовскую схему, добавил к ней еще одну схему (сопротивление среды, вызванное падающим телом) и показал в теоретическом рассуждении, что все случаи падения тела можно объяснить на основе этих двух схем. При этом ему пришлось утверждать, что первая схема описывает не реальное падение тел в воздухе (здесь оппоненты были правы), а некоторый идеализированный случай (падение тела в пустоте), когда среда отсутствует. Чтобы убедить своих критиков и одновременно самого себя в правильности всех этих размышлений и гипотез, Галилей путем ряда манипуляций с падающим телом (организации падения тела на наклонной плоскости, что существенно замедляло падение, полировки поверхности тела и наклонной плоскости) добивается того, что знания, полученные на схемах и при измерении параметров падающего тела, полностью совпадали. Тем самым Галилей доказал, что обе его схемы могут считаться моделями.

Спрашивается, за счет чего? А за счет того, что Галилей сопоставляет схемы и изучаемое им явление (падение тела), фиксирует несоответствие того и другого (кстати, с помощью второй схемы) и затем путем специальной организации и трансформации изучаемого явления добивается сходства схемы и идеализированного случая (падение тела в пустоте). Вернемся теперь к Щедровицкому.

Какой может добиться соответствия мышления детей при решении арифметических задач своим схемам, притом что и дети разные, и они прошли разное обучение? Если следовать Галилею, то нужно, во-первых, наложить схемы на эмпирический материал, во-вторых, выявить несоответствие наблюдений и знаний, полученных на схемах, в-третьих, так организовать и трансформировать изучаемое явление, чтобы получить нужное исследователю совпадение. Именно все это и делает Щедро- вицкий. Во-первых, он нащупывает, очерчивает само реальное изучаемое явление — мышление детей, сталкивающихся с затруднениями в ходе решения арифметических задач (этой цели служит опытное (эмпирическое) выделение вызывающих затруднение способов решения арифметических задач). Во-вторых, путем псевдогенетической реконструкции строит схемы. В-третьих и в-четвертых (эти шаги совмещены), так организует самих детей и их деятельность (разбивает на группы, проводит каждого ребенка через все типы задач, корректирует эту организацию после очередного анализа), что дети начинают себя вести в соответствии с построенными схемами; при этом Щедровицкий постоянно фиксирует совпадение и несовпадение с результатами, предсказанными на схемах. Тем самым он может одни схемы считать моделями мыслительных действий, а другие — только схемами.

Можно ли данное исследование считать и конституирующим? Только частично. В целом Щедровицкий остается в поле предварительно принятых им принципов содержательно - генетической логики (схемы замещения, идеи усвоения и формирования и другие)[80]. Тем не менее Щедровицкий вынужден обсуждать несвойственные ему темы: самостоятельного изобретения детьми способов деятельности, индивидуальных различий в деятельности и мышлении детей, проблемы понимания и ряд других.

Мы рассмотрели здесь четыре основные типа исследований, в которых выдвигались и проверялись различные гипотезы о строении мышления. В принципе, этих исследований было больше, они различались разным соотношением ведущих начал: философский или методологический дискурс, эмпирический материал (факты), опыт мышления исследователя и др.[81] Однако все эти исследования строились в рамках идей первой программы ММК. В те годы Щедровицкий был уверен, что «синяя птица» им почти схвачена. Для нас же выделение этих типов исследования важно потому, что именно в них, с одной стороны, были получены самые первые характеристики мышления, но с другой — тем не менее оказалось, что реализация данной программы исследования мышления выводит исследователей к другой реальности.

От теории мышления к теории деятельности

В середине 1960-х гг., задача построения науки о мышлении Щедровицким на время отставляется в сторону и ставится новая — построения «теории деятельности». При этом казалось, что поскольку мышление — это один из видов деятельности, то создание такой теории автоматически позволит описать и законы мышления. Правда, выяснилось, пишет Щедровицкий в

1987 г., «что анализ деятельности ведет совсем в другом направлении и сам может рассматриваться как ортогональный к анализу мышления и знаний»*.

Почему в качестве реальности берется деятельность? Здесь было несколько обстоятельств. Первое можно назвать эпистемологическим. Прежде всего сказалась неудача с попытками представить мышление как процесс. Но эта неудача одновременно обернулась важным приобретением: с одной стороны, стали понятны некоторые детерминанты мышления, а именно роль средств, задачи, процедур, объекта, с другой — проведенное исследование позволило сменить категорию (не процесс, а структура). К выдвижению на первый план деятельности вел и анализ механизмов мышления и развития знаний.

Но было еще одно обстоятельство, задававшее новую ситуацию. В этот период в стране наблюдается расцвет проектирования в самых разных областях хозяйственно-экономической деятельности. Не стало дело и за осознанием этой новой практики. Именно в середине 1960-х гг. в Институте технической эстетики проходили семинары методологов (В. Л. Глазычев, Г. П. Щедровицкий, О. И. Генисаретский, А. Г. Раппопорт, Б. В. Сазонов, В. М. Розин и др.) и велись исследования, направленные на анализ особенности архитектурного, градостроительного и дизайнерского проектирования. При этом стали говорить о проектировании как таковом, которое рассматривалось, с одной стороны, как деятельность, с другой — как социальный институт. На базе всех этих обсуждений и исследований начинает складываться направление, получившее название «методологии проектирования».

Проектный подход оказал большое влияние на Щедровицкого, тем более что марксистское мироощущение предполагало какую-то сходную технологию. Проектирование и выглядело такой технологией; исследователи с методологической ориентацией думали, что на ее основе они могут реформировать существующие научные дисциплины и другие общественные практики.

Третье обстоятельство, существенно повлиявшее на смену представлений о реальности, можно назвать мировоззренческим. Дело в том, что участники ММК по отношению к себе и другим специалистам отстаивали активную марксистскую, нор-

мативную позицию. На этом фоне происходит смена характера их деятельности. Г. П. Щедровицкий осуществляет методологическую экспансию в духе Выготского в нескольких областях: языкознании, педагогике, науковедении, дизайне, психологии. Те, кому удалось видеть эту работу, вероятно, запомнили блестящие выступления и доклады ІДедровицкого во второй половине 1960-х и 70-е гг. Как правило, его выступления были построены по следующему сценарию. Анализировалась познавательная ситуация в соответствующей дисциплине. Подвергались острой критике подходы и способы мыслительной работы, характерные для этой дисциплины, и утверждалось, что она находится в глубоком кризисе. Затем предлагалась новая картина дисциплины и намечалась программа ее перестройки и дальнейшего развития.

При этом всегда осуществлялся методологический поворот: от предметной позиции Щедровицкий переходил к анализу мышления, деятельности, понятий, ситуаций и прочее. Например, от исследования психики, чем занимается психолог, к анализу того, как психолог мыслит и работает, какими понятиями пользуется, какие идеалы науки исповедует, какие задачи решает психологическая наука и что это такое и т. д и т. п. Щедровицкий не только заставлял своих слушателей обсуждать несвойственные им разнородные реалии (процедуры мышления, понятия, идеалы, ценности, ситуации в дисциплине и прочее), но и предлагал новый синтез этих реалий, новое их понимание. В процессе анализа ситуаций в дисциплине и синтеза обсуждаемых реалий происходила реализация указанных выше ценностей и установок — исторического и деятельностного подхода, идеи развития, естественнонаучного идеала, социотехнического отношения к действительности и т. д. Иначе говоря, научный предмет заново задавался именно с опорой на эти ценности и установки.

Но почему, спрашивается, специалисты должны были следовать за Щедровицким, вместо своих объектов изучения переключаться на незнакомые им реалии, принимать предлагаемый синтез? Понятно, что одного обаяния Георгия Петровича здесь было недостаточно. Необходимо было подкрепить осуществляемую экспансию указанием на саму реальность. Однако посмотрим, какие к ней предъявлялись требования. Во-первых, новые представления о реальности должны были переключать сознание специалиста со своего предмета на рефлексию его мышления и работы. Во-вторых, нужно' было, чтобы эта новая реальность позволяла реализовать перечисленные ценности

и установки содержательно-генетической логики. В-третьих, склоняла к новому пониманию и синтезу всех этих реалий.

Если вспомнить, что мышление в содержательно-генетической логике уже было связано с деятельностью, что деятельность понималась еще со времен Выготского и Рубинштейна одновременно и как изучаемая реальность, и как деятельность исследователя и практика, преобразующего реальность, что после Гегеля и Фихте деятельность получила эпистемологическое истолкование (в ней порождались и феномены сознания, и понятия, и знания), то опознание (полагание) Щедровицким новой реальности как деятельности вряд ли может удивить. Постепенно деятельность стала пониматься как особая реальность, позволяющая, во-первых, развивать предметное мышление (в науке, инженерии, проектировании), во-вторых, законно переносить знания, полученные при изучении одних типов мышления, на другие типы мышления.

Как теперь должна была пониматься работа самого Щедровицкого и членов его семинара, ведь вместо исследования мышления они перешли к проектам развития научных предметов и дисциплин? Вот здесь и выходит на свет идея методологии как программа исследования и перестройки деятельности (включая мышление как частный случай деятельности). Именно на этом этапе, начиная со второй половины 1960-х гг., Ще- дровицкий идентифицирует себя уже как «методолога», а свою дисциплину называет методологией.

Объясняя в 1971 г. на лекциях, что такое методология, Ще- дровицкий говорит: «Методология как раз и возникает потому, что мы обращаем внимание на сами возможности действования и начинаем их формировать... Утверждается, что существует особое, методологическое мышление, которое движется не только в картинах объектов и протекающих в них процессов, но одновременно и во втором пространстве — пространстве самой деятельности, соотнося друг с другом эти пространства и устанавливая между ними особые отношения»’.

При таком понимании методологии получалось, что разработка и изучение деятельности одновременно должна решать и задачу разработки мышления, ведь реализация методологического мышления предполагает, по Щедровицкому также анализ и контроль за процедурами методологического мышления. Итак, по этим двум соображениям (изучив деятельность, вернемся к изучению мышления, к тому же методологический подход во многом и есть разработка эффективного мышления) Щедровицкий на многие годы оставляет прямое изучение мышления.

И все же Щедровицкий колеблется, поскольку интуиция подсказывала ему, что, возможно, редукция мышления к деятельности неправомерна. В лекциях 1971 г. читаем: «Само мышление, хотя оно и является деятельностью, вместе с тем во многом имманентно и независимо от законов деятельности. На это обращали внимание еще Фихте и Шеллинг. Для них такая теоретическая деятельность, как мышление, обособлялась от практической деятельности и от техники. Из этого следует, что мы должны ориентироваться на возможности и законы мышления как такового, как особого вида человеческой активности. Если мы рассматриваем мышление как деятельность, то, следовательно, надо говорить о мышлении как об особом виде деятельности, со своими особыми закономерностями»*.

Эти сомнения не покидали Щедровицкого никогда. В конце концов они разрешаются в мысли, что мышление — не деятельность («мышление есть мышление», — объяснял Щедровицкий на лекциях), а также, что методологический подход не означает автоматическую разработку теории мышления. В начале 1990-х гг. он признает, что деятельность — это, оказывается, еще не вся реальность, например, важную роль в формировании последней играют процессы коммуникации; что мышление так и не было проанализировано, наконец, что методолог не может сам подобно демиургу создавать новые виды деятельности; требуется разворачивать организационно-деятельностные игры, которые представляют собой «средство деструктурирования предметных форм и способ выращивания новых форм соорганизации коллективной мыследеятельности».

«С этой точки зрения, —, пишет Щедровицкий в одной из своих последних работ, — сами выражения “деятельность” и “действие”, если оставить в стороне определение их через схемы воспроизводства, выступают как выражения чрезвычайно сильных идеализаций, чрезмерных редукций и упрощений, ко-

торым в реальности могут соответствовать только крайне редкие искусственно созданные и экзотические случаи. В реальном мире общественной жизни деятельность и действие могут и должны существовать только вместе с мышлением и коммуникацией. Отсюда и само выражение “мыследеятельность”, которое больше соответствует реальности и поэтому должно заменить и вытеснить выражение “деятельность” как при исследованиях, так и в практической организации»[82].

При этом Щедровицкий не отказывается от своей исходной программы: необходимо исследование (теперь не только мышления и деятельности, но и мыследеятельности) и практическая организация их, причем на основе соответствующих теорий. «Развитая таким образом методология, — пишет он, — будет включать в себя образцы всех форм, способов и стилей мышления — методические, конструктивно-технические, научные, организационно-управленческие, исторические и т.д.; она будет свободно использовать знания всех типов и видов, но базироваться в первую очередь на специальном комплексе методологических дисциплин — теории мыследеятельности, теории мышления, теории деятельности, семиотике, теории знания, теории коммуникаций и взаимопонимания»[83].

Как, спрашивается, можно соединить эти два понимания мышления: как самостоятельной реальности, необходимого условия деятельности наряду с коммуникацией, и как составляющей методологии, развертывание которой должно давать теорию мышления и другие методологические теории?

В рамках концепции мыследеятельности Щедровицкий снова возвращается к вопросу о том, как нужно исследовать мышление и что это такое. Дело в том, что эта концепция задавала новую рамку для изучения мышления, указывала новый его контекст. В частности, Щедровицкий высказывает предположение, что тайну мышления нужно искать в нормировании рассуждений и дискурсивных способах получения знаний, начало которым положил Аристотель. Хотя мышление в концепции мыследеятельности задавалось как подсистема мыследеятельности, Щедровицкий признает за мышлением определенную автономность, самостоятельность. В отличие от других поясов мыследеятельности пояс чистого мышления, писал он, «имеет свои строгие правила образования и преобразования единиц выражения и законы, причем достаточно ионизированные; это все то, что Аристотель называл словом “логос”...»[84] ^[85]. Мои исследования мышления как культурно-исторического феномена, относящиеся к 1980—1990 гг., предположение Щедровицкого полностью подтвердили”. Таким образом, для меня встала следующая задача: понять связь исследований мышления, которые велись в ММК в рамках программы изучения мышления, деятельности и мыследеятельности, с изучением мышления как культурно-исторического феномена.