§1. Стипуляция (stipulatio)

Стипуляция — это обобщающее название для контрактов, за­ключаемых в форме произнесения торжественных слов. Древней­шим видом вербального соглашения была sponsio — священная клятва в ответ на запрос контрагента.

Стипуляция была односторонним контрактом: обязательство воз­никало на стороне лица, давшего обещание (reus promittendi). Кре­дитором могло стать только то лицо, которое получило обещание (reus stipulandi), по правилу: “Alteri stipulari пето potest” (“Никто не может принятъ обещание в пользу третьего лица¹¹}^[367].

В древности любое требование из вербального обещания (ех sponsione) защищала legis actio per iudicis postulationem. В про­цессе per formulas средства защиты были дифференцированы. Обязательства по переносу собственности (in dando} из стипуля­ции защищались посредством actio certae creditae pecuniae (иск об истребовании определенной суммы денег, данных в долг) или condictio certae геі (личный иск об истребовании определенной вещи), в зависимости от того, была объектом сделки денежная сумма или определенная вещь. Эти иски сформулированы абстрактно, так что они могут быть использованы независимо от causa obligationis. В том случае, если возникали сомнения в опре­делении того, какое обязательство имеет в виду истец, прибегали к praescriptio pro actore, поскольку иначе litis contestatio могла погасить все требования с таким же объектом (например, право на такую же сумму денег из договора займа).

были обменяться стипуляциями об уплате противнику в случае проигрыша процесса дополнительного штрафа в размере одной трети истребуемой суммы (Gai., 4,13; 171). Condictio certae геі бы­ла снабжена condemnatio incerta и предполагала litis aestimatio.

Прочие обязательства — in faciendo — из стипуляции защи­щались посредством actio incerti ех stipulatu c demonstratio и c неопределенной intentio “quidquid ob eam rem dare facere oportet”. Эта формула называла causa obligationis и конкретные обстоятельства заключения контракта (которые могли быть также указаны в praescriptio, — Gai., 4,136—137).

Ритуальная структура акта обусловливала абстрактный характер сделки: в стипуляционной форме можно было заключить соглашение практически любого содержания. По мере того как соглашения в свободной форме получали признание на уровне ius civile, вставала проблема соотношения stipulatio и подлежащего соглашения сторон (conventio). Если стипуляция следовала за договором, то она счи­талась новирующей (stipulatio novatoria): отныне стороны могли вчи­нять иски только на основании стипуляции, но содержание контрак­та интерпретировалось, исходя из режима подлежащего соглашения. Например, если стипуляция “rem dare vacuamque possessionem tra­dere” (“перенести собственность и передать спокойное владение”) за­ключалась по поводу договора купли-продажи рабыни, то считалось, что reus promittendi обязался лишь манципировать ее, но не гаранти­ровал тем самым окончательный перенос собственности (dare), так как продавец по правилу не обязывался к большему, чем к передаче владения (Pap. D.22,1,4). С другой стороны, стипуляция, сопровож­давшая договор, могла в зависимости от формулировки рассматри­ваться не как новирующая, а как stipulatio poenae — дополнительная штрафная стипуляция, усугублявшая ответственность за неисполне­ние (например, при договоре товарищества, — Paul D.17,2,71 pr).

Если стипуляция оформляла договор займа, то возникало не два контракта — реальный и вербальный, а одно обязательство verbis (“non duae obligationes nascuntur, sed una verborum”, — D.45,1, 126,2; cp.

вались, то, даже если они не были названы в словах стипуляции, они считаются указанными (“id habebitur pro expresso”, — Marc. D.45,1,94). Естественно, сомнения толковались в пользу пассивной стороны, раз стипулятор мог составить interrogatio (вопрос) точ­нее (Cels. D.45,1,99).

Преодолевая негативные аспекты этой практики, Юлий Павел (D.45,1,134,1) пришел к обобщению, что если подлежащее согла­шение не получило дословного выражения в interrogatio, стипу­ляцию следует интерпретировать так, как если бы она заключала в себе все подробности договора^[369].

С проблемой соотношения между абстрактным характером стипуляции и содержанием сделки связан и вопрос об оспари­вании займа по безвалютное™: если стипуляция была совершена в виду предоставления займа, то даже если кредитор, приняв от должника обещание, не давал ему испрошенных взаймы денег, то в плане ius civile обязательство все равно возникало. Должник, однако, мог защищаться посредством actio doli (Gai., 4,116 а), до­казывая злонамеренность кредитора, добивавшегося по суду без­возмездной наживы (сама сделка была непорочна, и exceptio doli praeteriti неприменима). Когда зависимость содержания стипуля­ции от подлежащего соглашения усилилась, то verborum obligatio стала трактоваться как своего рода новация, эффект которой в случае займа зависел от действительности подлежащего реально­го контракта. В соответствии с этим, исковое возражение должни­ка — exceptio non numeratae pecuniae (возражение о том, что деньги не были отсчитаны) — теперь ставило под сомнение сам заем (который не вступал в силу до передачи денег), так что до­казывать факт предоставления должнику валюты займа должен был кредитор.

Обманутый должник получал также возможность отойти от сделки, взяв инициативу в свои руки: заем мог быть оспорен посредством иска — querela non numeratae pecuniae, при кото­ром onus probandi нес ответчик. Иск мог быть вчинен в течение года со дня заключения стипуляции. Диоклетиан продлил срок до пяти лет, Юстиниан сократил до двух, как и срок действия exceptio (С.4,30,14).

При Юстиниане устанавливается требование документиро­вать не только договор, но и уплату долга (С.4,20,18 рг а.528), и exceptio non numeratae pecuniae получает функцию replicatio, посредством которой истец-кредитор мог оспорить представ­ленный должником документ о произведенной уплате (secu­ritas).

В классическую эпоху обязательство из стипуляции прекра­щалось только посредством acceptilatio — символического испол­нения в форме конгруэнтных вопросов и ответов (Gai., 3,169): “Quod ego tibi promisi, habesne acceptum?” (“Получил ли ты то, что я тебе пообещал?”) — “Habeo” (“Получил”). Такая абстракт­ная форма делала acceptilatio удобным средством прощения долга из любого обязательства, если ему предварительно придавалась вербальная форма.

В постклассическую эпоху стипуляция становится instru­mentum — письменным документом, составление которого су­щественно для возникновения обязательства — ad substantiam actus (в отличие от документов, служивших лишь для доказа­тельства сделки — ad probationem); в нем указывалась causa obligationis. В 472 г. конституция императора Льва устанавливает, что стипуляция может заключаться любыми словами, выражаю­щими существо соглашения (“quibuscumque verbis pro consensu contrahentium compositae”, — С.8,37,10), и проблема соотношения между содержанием подлежащего договора и торжественной формой снимается. Юстиниан, реципировав конституцию Льва, восстанавливает категорию контрактов verbis, но вместе с тем до­пускает, чтобы при наличии документа слова стипуляции счита­лись произнесенными. Единственным формальным требованием к стипуляции остается присутствие сторон в момент заключения договора (1.3,19,12). Присутствие же презюмировалось так, что для опровержения сделки с формальной стороны требовалось до­казать отсутствие контрагента в данном городе в день заключе­ния стипуляции (С.8,37,14,2 а.531).