ИСКУПЛЕНИЕ “ГРЕХОВ” (PIACULUM)
Одной из важнейших задач понтификов являлось искупление “грехов”. Искупительные церемонии осуществлялись по двум поводам: при замеченных нарушениях священных норм (от настоящего преступления до всего лишь формального отступления от требуемого ритуала) и при продигиях - свидетельствах гнева богов, вызванного зачастую своевременно неискупленными нарушениями их интересов.
Обращение к понтификам в затруднительных ситуациях свидетельствует, что именно им принадлежала разработка этих во-
просов. Но в целом решающую роль при особо важных и редких религиозных нарушениях играл все же сенат: ему докладывали о них, он совещался, спрашивал мнение жрецов (в том числе и понтификов) о необходимости искупительных священнодействий и принимал постановление об их проведении. Именно так обстояло дело при рассмотрении вопросов об ограблении италийских храмов римскими магистратами[331]. Сенату докладывали и о нарушениях ритуала Латинских празднеств, которые возобновлялись по декрету понтификов после запроса из сената (Liv. XXXII. 1. 9; XLI. 16. 1). В то же время решения по многочисленным мелким ритуальным ошибкам, требовавшим тем не менее повторения священнодействий, принимались понтификами самостоятельно (Сіе. Наг. Resp. X. 21). Видимо, политические органы не вмешивались в чисто религиозные дела, связанные с установившимся регулярным порядком[332]. Однако и по этим вопросам декреты понтификов проходили через сенат, если их осуществление требовало крупных расходов[333].
Отметим, что помимо консультаций понтифики оказывали также непосредственную помощь при совершении искупительных жертвоприношений[334]. Точно такую же роль - преимущественно консультативную и вспомогательную - понтифики играли и при назначении искупительных жертв при продигиях. О проди- гиях докладывали не жрецам, а сенату, а тот решал принимать эти сообщения во внимание или нет (prodigium suscipere)[335], самому обсудить вопрос[336] или обратиться за советам к жрецам и к каким: к понтификам[337], гаруспикам[338] или жрецам священнодействий[339], а порой и к дельфийскому оракулу[340].
Впрочем, сенат мог принять решение самостоятельно, не прибегая к помощи жрецов (Сіе. Наг. Resp. VII. 14). В случае запроса понтифики в своем декрете определяли, кто из богов посылает знаки своеґо гнева (если это было возможно - Geli. II 28. 2; Liv. XXX. 2. 13), а также необходимые искупительные жертвы (postilio)[341].
Однако в отличие от многочисленных и ясных указаний на приказ сената гаруспикам или жрецам священнодействий по поводу продигий, касательно понтификов мы обнаружили только одно место с двусмысленным свидетельством получения их главой приказа {Liv. XL. 37. 2). Правилом же является нейтральная фраза типа: “продигии сообщены... по декрету понтификов искуплены”[342]. Но вряд ли из этого можно сделать вывод о сообщении продигий непосредственно в коллегию понтификов. Помимо приведенного ясного указания Ливия на приказ им следует обратить внимание на многочисленные факты сообщений о продигиях в сенат и на отсутствие таковых для коллегии понтификов. Более того, если какое-либо знамение становилось известным прежде других понтифику, то и тогда он докладывал сенату, и именно последний принимал решение (как в случае с движением копий Марса в святилище Регии, куда были вхожи только понтифики - Geli. IV. 6. 2). По-видимому, мы имеем здесь дело с устоявшейся формулой, подобной формуле “жрецы священнодействий получили приказ просмотреть (священные) книги”[343]. Как бы то ни было, понтифики лишь высказывали свое авторитетное мнение, на основе которого сенат приказывал, зачастую консулам, осуществить намеченные священнодействия[344]. Его роль определялась и тем, что эти мероприятия требовали расходов.
Таким образом, и при определении воли богов участие понтификов было подчиненным, опосредованным светской властью и не единственно возможным. Это вполне понятно, ведь учет продигий и реакция на них имели большое политическое значение. Продигии могли помешать осуществлению того или иного предприятия, если означали несогласие богов[345].
Поиски же причин гнева богов были чреваты политическими процессами[346]. Продигии порой препятствовали нормальному течению полити-ческой жизни[347]. Наконец, наибольшее количество знамений, естественно, появлялось в периоды крупных бедствий или ожидания их[348], что действовало негативно на умы сограждан, потрясая унаследованные от предков моральные устои, ослабляя волю населения и способствуя распространению панических настроений, а это угрожало самому существованию общества. Отсюда ясны причины пристального внимания к этой части сакральной сферы со стороны сената и магистратов, их активного участия в искупительных священнодействиях и то, что учитывались лишь случившиеся на общественной земле (Liv. XLIII. 13. 6). Это ограничивало возможности манипулировать ими помимо сената, который, к тому же, опрашивал свидетелей, не доверяя единичным известиям (Liv. V. 15. 1.; XXII. 1. 14), что напоминает судебный процесс по установлению истины, а не слепое повиновение воле богов. Ведь для религиозного мышления, в принципе, не имеет значения качество и количество свидетелей и вестников воли божьей. Относится сказанное и к римской религии: несмотря на все большую профанацию отношений с богами в римском государстве, в традиции постоянно встречаются известия о том, как отдельный человек явился вестником божьих слов. Естественно, что в силу отмеченной политизации продигий его слова сначала не принимаются во внимание, затем происходит их подтверждение последующими событиями[349]. Политический принцип здесь вступает в противоречие с религиозным. Кстати, этот религиозный принцип вызывал удивление в эпоху упадка древней римской религии: Цицерон (в ипостаси скептика) устами Котты выражает недоумение по поводу того, что Диоскуры предпочли сообщить о победе над Персеем в 168 г. до н.э. простому крестьянину П. Вати- нию, а не принцепсу сената М. Катону (Cic. Nat. Deor. III. V. 11).