Глава 8 Эдикты магистратов (edicta magistratuum)

Все римские магистраты, имевшие imperium — высшую пуб­личную и военную власть, обладали ius edicendi (от “e-dicere” — ‘‘объявлять”) — правом устанавливать общие правила поведения для более эффективного исполнения своей должности (officium).

Устойчивая практика публикации процессуальных формул (начиная с III в. до н. з.) сказалась и на деятельности претора, кото­рый — в целях информирования граждан и упорядочивания соб­

ственной судебной активности — выставлял на форуме на побе­ленных досках (in albo) модельные формулы исков и экстраорди­нарных средств. Наряду с преторами, обладавшими общей iurisdictio, специальная юрисдикция придавалась курульным эди­лам (aediles curules) — магистратам, ответственным за порядок в Городе и особенно на рынках (cura urbis).

Тесная связь edictiones с officium — и по функции, и по вре­мени действия, которое ограничивалось пребыванием в долж­ности, — объясняет, почему магистраты стали объявлять общие принципы их iurisdictio с момента вступления в должность, фиксируя in albo процессуальные средства, которые в течение го­да будут предоставляться для защиты тех или иных отношений.

Gai., 1,6:

Ius autem edicendi habent magistratus populi Romani; sed amplissimum ius est in edictis duorum praetorum, urbani et peregrini, quorum in provinciis iurisdictionem praesides earum habent...

Правом издавать эдикты облада­ют магистраты римского народа; но наиболее важное право содер­жится в эдиктах двух преторов, городского и претора перегринов, в провинциях такой же юрисдик­цией обладают их губернаторы...

Эдикты магистратов приобрели особое значение, когда lex Aebutia (вторая половина II в. до н. э.) утвердил наряду с процеду­рой посредством legis actiones новый вид процесса — per formulas. Отныне претор мог защищать отношения, не предусмотренные ius civile, не только экстраординарными (административными), но и обычными гражданско-правовыми средствами. Процедура per formulas распространялась и на защиту отношений, пре­дусмотренных в законах, так что в преторском эдикте наряду с исками, основанными на его iurisdictio, появились иски, осно­ванные на ius civile. Поскольку последние оказались в зависи­мости от общих принципов преторского правосудия, это отра­зилось и на цивильных правах граждан.

Отмена процесса посредством legis actiones в 17 г. до н. э. поставила эдикты магистратов в почти монопольное положение в плане создания гражданских процессуальных средств.

rium^[164] (praetorium), имевшая в отношении ius civile прикладное значение: если гражданин не использовал особые преторские средства защиты, он оставался в нормативных рамках цивиль­ного права, которое имело значение само по себе. Развитие преторского права модифицировало институты цивильного права в их практическом бытии.

Рар., 2 def., D. 1,1,7,1:

Ius praetorium est, quod Преторское право — это то, что praetores introduxerunt adiu- ввели преторы ради улучшения, vandi vel supplendi vel cor- или дополнения, или исправления rigendi iuris civilis gratia цивильного права для обществен- propter utilitatem publicam. ной пользы.

Первоначально в соблюдении эдиктов преторы были связаны только традиционными аристократическими представлениями о чести: “fides” и “dignitas” (Cic., ad fam., 13,59; ad Att., 5,21,11). Претор мог отказать в иске — denegare actionem, даже если он был объяв­лен в эдикте (как это было возможным и в отношении цивильного иска), а также издать в течение года эдикт, который бы противоре­чил положениям эдикта, изданного при вступлении в должность. В отличие от таких разовых эдиктов (“edicta repentina” — “поспешные эдикты”)^[165], эдикт, издаваемый в начале года и сохранявший силу в течение всего срока должности претора, назывался edictum per­petuum (“годичный эдикт”)^[166]. Злоупотребления претора или про­консула провинции могли быть пресечены только вмешательством высшего или равного ему по рангу магистрата, которое бы парализо­вало несправедливое решение — intercessio^[167]. Разумеется, возмож­ность такого вмешательства являлась слабым нормативным барьером против произвола претора.

В 67 г. до н. э. закон, принятый по инициативе плебейского трибуна Г.Корнелия (lex Cornelia de iurisdictione), предписывал преторам отправлять правосудие только на основе edictum

perpetuum: “...ut praetores ех edictis suis perpetuis ius dicebant”, — что положило конец порочной практике изменений объявленной программы процессуальной защиты — “varie ius dicere” (Ascon., In Cornel., 1, p.48 Stangl).

Искоренение edicta repentina в области правосудия не коснулось права претора принимать неординарные решения по отдельным слу­чаям — decretum. При этом преторы не имели права вступать в про­тиворечие с эдиктом и с законом, но могли только действовать за пределами установленного права, распространяя общие принципы bonum et aequum на новые отношения Lex Cornelia превратил эдикт в систему норм, регулирующих поведение самого судебного магист­рата, который отныне обязывался адекватно реагировать на потреб­ности граждан в процессуальной защите их прав. “Iudicium dabo” — “Я дам ход судебному разбирательству” — как модельная санкция нормы эдикта выступает в то же время обязательством, принятым на себя претором, по обеспечению правосудия.

Произвол претора в установлении особого режима в отдель­ных случаях ограничивался перспективой испытать на себе самом по выходе из должности действие исключительной нормы. Особый эдикт “Quod quisque iuris”, изданный претором Гнеем Октавием в 79 г. до н. э. (Cic., ad Q.fr., 1,1,7,2), — видимо, как реакция на за­метную дезорганизацию преторского правосудия в годы диктату­ры Суллы — распространял действие decretum в отношении са­мого магистрата, установившего ius novum, за пределы срока его пребывания в должности, таким образом подчиняя на будущее автора нововведения как бы его собственной юрисдикции ("eodem iure adversus eum decernetur”, — D. 2,2,1,21). Значение этого эдикта сохранилось и после принятия lex Cornelia, который не ог­раничивал право претора издавать decreta.

Независимо от законодательного регулирования свободы прето­рского правосудия, которое сказалось на дальнейшем утверждении правового начала в процессе, уже к I в. н. э.^[168] установилась стабиль­ность эдикта как формы позитивного права.

В провинциях правосудие отправляли экс-магистраты (proconsules)^[169] , которые с этой целью (“iudicii causa”, — Fest., р.Зб L) периодически устраивали в крупных центрах специ­альные собрания — conventus, куда можно было вызвать (evocare) жителей отдаленных мест (Cic., ad Att., 5,21,9; 6,2,4). Применение процедуры per formulas^[170] к спорам римских граж­дан между собой и с Перегринами (тогда как при процессах среди перегринов суды обычно руководствовались местным правом) потребовало от проконсулов издания собственных эдиктов по модели преторов Рима (Cic., in Verr., 2,1,118; 2,3,152). Постепенно первоначальное разнообразие эдиктов в отдельных провинциях (известны edictum Siciliense, edictum Asiaticum, — Cic., in Verr., 2,1,112; ad Att., 6,1,15) сменилось унификацией, которой во многом способствовал провинциаль­ный эдикт, принятый Цицероном в Киликии (Cic., ad Att., 6,1,15). Взаимное сближение провинциальных эдиктов^[171] и их неизбежная зависимость от постоянно прогрессирующих эдик­тов римских преторов (“ad edicta urbana accomodaturum”, — Cic., ad Att., 6,1,15) подготовили становление унифицированно­го edictum provinciale. Деление провинций на сенатские (provinciae populi Romani) и императорские (provinciae Caesaris), установленное в эпоху Принципата, скорее, способ­ствовало процессу, поскольку princeps не противопоставлялся populus. Imperium префекта, назначенного принцепсом, был эквивалентен власти проконсула, уполномоченного сенатом (D. 1,17,11). Папирусы III века засвидетельствовали, что prae­fectus Aegypti издавал провинциальный эдикт^[172]. Гай (1,6) фиксирует различие отправления правосудия в провинциях лишь на уровне эдилов: если в провинциях римского народа имелись эквивалентные им магистраты — квесторы, то в им­ператорских провинциях — нет.

Со II в. н. э., когда senatusconsulta получили силу закона и за­метно активизировалась императорская канцелярия, развитие частного права сосредоточилось в плане ius civile, и эдикт в зна­

чительной степени законсервировался. Учреждение префектов (praefectus urbi и praefectus praetorii) — императорских чиновни­ков, сосредоточивших в своих руках экстраординарное судопро­изводство (cognitio extraordinaria), — изменило характер iurisdictio, что по существу означало изоляцию ius honorarium, фиксацию его границ в плане содержания. Такое положение сде­лало логичной инициативу Адриана, направленную на итоговую систематизацию преторского права. В 131 г. он поручил своим квесторам — Сальвию Юлиану и Сервию Корнелию — провести общую редакцию эдикта. Поскольку соответствующей этой задаче подготовкой обладал только Юлиан, то и всю работу выполнил он, о чем говорит удвоение его жалования (Dessau, 8973). Юлиан, по словам конституции “Tanta” (§18 греческого текста — “Dedoken”), составил одну краткую книгу, объединив в ней эдикты обоих пре­торов и эдикт курульных эдилов; однако это не означает слияния эдиктов. Если до Юлиановой compositio юристы комментировали отдельные эдикты: “Ad edictum praetori urbani” (Лабеон и Мас- сурий Сабин), “Ad edictum praetori peregrini” (Лабеон), “Ad edic­tum aedilum curulium” (Целий Сабин) (D.50,16,19 и 38,1,18; D.4,3, 9,3; Geli., 4,2,3—5), — то теперь Помпоний, Ульпиан и Павел пи­шут “Commentaria ad edictum” вообще. Показательно, что Гай, который написал комментарий лишь к части составленного Юлианом собрания, должен был специально уточнить: “Ad edic­tum provinciale”.

Эдикты в редакции Юлиана стали восприниматься как “edictum perpetuum” в новом смысле — “вечный эдикт”. Отны­не магистратам (которые сохранили ius edicendi и должны бы­ли при вступлении в должность по-прежнему объявлять эдикт) было дозволено вносить в кодифицированный текст лишь необходимые дополнения (но не исправления). Это пре­дусматривалось в oratio Hadriani и последовавшем за ней се­натском постановлении по аналогии с учением самого Юлиана (D. 1,3,11), которое признавало за принцепсом право совершен­ствовать собственные установления (Const. “Tanta”, 18). На этом основании преторы и в дальнейшем вносили в эдикт но­вые статьи — novae clausulae^[173].