Юридизация достижений иных гуманитарных наук в рамках изучения территориального устройства государства

О юридизации достижений иных гуманитарных дисциплин как способе развития юридической науки в свое время писал еще Ю. Хабермас^[34]. В отечественной же юриспруденции данный термин был введен в оборот В.С.

В то же время предлагаемый подход таит в себе и определенные угрозы, которые в отличие от его преимуществ весьма детально проанализированы российскими авторами. Упомянутый выше И.В. Лексин отмечает, что «оригинальность конституционно-правовых выводов (как и любых других выводов), очевидно, должна достигаться не только за счет охвата проблем, но и посредством концентрации на специфических свойствах изучаемых объектов», но при этом «увлекаясь исследованием явлений (или их признаков), выходящим за рамки правовой действительности, авторы не только придают конструируемым образам большую реалистичность и описательную новизну, но и упускают конституционно-правовую специфику»^[37]. Не допустить же такой ситуации, по мнению И.В. Лексина (здесь он фактически повторяет В.С. Нерсесянца), можно лишь путем «трансформации выводов смежных общественных наук в юридические конструкции и отсечения умозаключений, не поддающихся четкому переводу на юридический язык»^[38].

Во-вторых, определенной проблемой является господство в отечественной юридической науке легисткого типа правопонимания, для которого основным приемом исследования правовых норм и институтов является формальнодогматический метод^[39]. На первый взгляд данная ситуация не вызывает особого удивления, так как российская юридическая наука, безусловно, стремилась отказаться от марксистского социологизирования, характеризовавшего советский период ее развития. Однако в господстве формально-догматического метода при исследовании вопросов территориально-политического устройства государства просматривается не только национальная специфика российской юриспруденции, но и ряд тенденций, наблюдаемых в течение последних ста лет в западной юридической науке.

В начале XX века шведский исследователь Р. Челлен констатировал факт «саморефлексии» государствоведения, т.е. момент, «когда мысль стремится к выявлению своей собственной проблематики, к своим задачам и исходному пункту»⁴⁰. В результате во многих европейских странах государствоведение или «всеобщее учение о государстве» (“Allgemeine Staatslehre”), как его называли немецкие авторы (в частности, такое название носили работы Г. Еллинека, И. Блюнчли и др.), преобразовалось в две самостоятельные области знания - политологию и науку государственного права. Таким образом, как замечает М.А. Исаев на примере скандинавских стран, это обстоятельство «привело к еще большей формализации науки конституционного права, категории и понятия которой стали трактоваться в русле: норма - практика ее реализации»⁴¹. Схожую тенденцию, берущую начало в первой трети XX века, мы наблюдаем и в Великобритании, территориальное устройство которой станет предметом настоящего исследования. Здесь сформировались два течения в изучении публичной власти, в т.ч. и ее территориального измерения. Первое из них представлено А.В. Дайси и его последователями, которые являлись сторонниками формально-догматического метода и разработки «чистого» учения о британской конституции, второе - С.

Данное разделение государствоведения на две научные дисциплины, обладающие общим предметом, но разными методами его исследования, имело одно важное следствие для развития учения о территориальной конституции Великобритании. Дело в том, что вопрос о ее форме стал предметом изучения политической науки, в то время как юристы сосредоточили свое внимание на анализе действующих конституционных положений, определяющих территориальную организацию публичной власти. Так, британские политологи для характеристики формы территориально-политического устройства

40

Челлен Р. Государство как форма жизни. - М.: РОССПЭН, 2008. - С. 43.

Соединенного Королевства употребляют термины «союзное государство» (А. МакЛин, А. Макмиллан)⁴² или «государство союзов» (авторский термин Дж. Митчелла)⁴³, при этом не давая им никакой юридической оценки. В то же время в наиболее популярном учебнике конституционного права Великобритании, написанном Дж. Олдером, этот вопрос вовсе не поднимается - речь после краткого предисловия сразу же идет об основных положениях деволюционного законодательства в отношении Шотландии, Уэльса, Северной Ирландии, а также особого конституционно-правового статуса Англии⁴⁴. Схожую картину мы наблюдаем и в других пособиях по конституционному праву Великобритании при описании в различные периоды развития ее территориально-политического устройства^[40].

Итак, из вышесказанного вытекают две проблемы методологического характера. Во-первых, исследование территориально-политического устройства определенных государств осложняется тем фактом, что если в российской традиции вопросы его формы и содержания являются предметом исключительно юридической науки, то в самих этих государствах они изучаются представителями двух разных наук. Во-вторых, мы видим ограниченность свойственной российской юридической науке дихотомии форм территориального устройства (унитарное государство или федерация), которая затрудняет понимание конституционно-правового регулирования территориальной организации публичной власти в ряде зарубежных стран, среди которых можно выделить, помимо Великобритании, Испанию и Италию.

Представляется возможным утверждать, что методологически данные проблемы разрешимы путем юридизации достижений политической науки. Речь

41

- С. 9.

Исаев М.А. Механизм государственной власти в странах Скандинавии.

М.: Издательский дом «Городец».

42

43

44

P. 346-365.

См.: McLean I., McMillan A. State of the Union. - Oxford; New York: Oxford University Pres, 2005. - P. 6.

См.: Mitchell J. Devolution in the UK. - Manchester: Manchester University Press. 2009. - P. 15.

Alder J. Constitutional and Administrative Law. - 8th ed. - Basingstoke; New York: Palgrave MacMillan, 2011. -

идет о возможности выделения новых форм территориально-политического устройства государства путем юридической оценки классификаций форм территориальной организации публичной власти в политологии. Преимущества такого подхода очевидны: во-первых, юридическая наука, в первую очередь теория государства и права, которую цитируемый выше И.В. Лексин справедливо упрекает в излишнем консерватизме^[41], приобретет новые возможности для классификации форм территориально-политического устройства государства, а во-вторых, теория конституционного права выйдет за рамки указанной дихотомии «унитарное государство - федерация», являющейся, на наш взгляд, объектом для серьезного критического осмысления^[42]. Альтернативой же такому подходу может стать лишь выделение отдельных моделей территориально-политического устройства как случаев sui generis, как это делает в отношении Испании А. Брасслофф^[43]. Однако данный исследовательский прием может существенно сократить потенциал теории государства и права как обобщающей юридической дисциплины.

Здесь важно указать и тот факт, что применение исключительно формально - догматического метода при анализе территориально-политического устройства государства выводит отечественного исследователя за рамки основных достижений западной науки, так как рассматриваемому вопросу посвящены в основном исследования представителей политологии, в частности У.

Чем же может помочь юридизация достижений политической науки для развития конституционно-правовых исследований, посвященных вопросам территориальной организации публичной власти? Ответ на этот вопрос кроется как раз в возможности отказа от выделения исключительно двух форм государственного устройства - унитарного государства и федерации, что, в свою очередь, приведет к большему учету, с одной стороны, национальной специфики, а с другой - неких общих тенденцией развития форм территориальной организации публичной власти. Однако, как было неоднократно отмечено выше, заимствование определенных достижений политической науки должно происходить весьма осторожно и требует их серьезной юридической оценки. Например, ряд терминов, употребляемых для характеристики форм территориально-политического устройства представителями западной политологии, с юридической точки зрения не имеют отношения к территориальной организации публичной власти, являясь формами объединений суверенных государств по международному праву.

Возьмем, например, термин «союз» (“union”), который рассматривается Д. Элазаром в качестве одной из форм федеративного устройства, означающей «долевое правление, которое сосредоточено в руках правительства, где представлены участники союза»^[49]. Очевидно, что уже дефиниция не позволяет конституционалисту рассматривать «союз» в качестве формы территориально - политического устройства государства, так здесь мы имеем дело с объединением государств по международному праву, которые могут быть классифицированы в зависимости от конкретного исторического контекста либо как союзы государств^[50], либо как реальные унии^[51].

В этом контексте вызывает удивление позиция тех авторов, которые предлагают рассматривать унию в качестве формы территориально-

политического устройства. Так, упомянутый выше И.В. Лексин в своей авторской классификации форм государственного устройства выделяет «территориальные союзы, основанные на реальной унии», хотя и с оговоркой, что «государствами такие территориальные союзы являлись лишь в политическом отношении, тогда как юридически представляли собой совокупности отдельных монархий»^{56 [52]. С данным утверждением никак нельзя согласиться. Территориальное образование не может быть признано государством лишь в политическом отношении, оно всегда также представляет собой юридический феномен и может рассматриваться либо как объект права, либо как субъект права (Г. Еллинек), либо как правоотношение (Н.М. Коркунов), либо как система юридических норм (Г. Кельзен). Государство есть форма организации публичной власти в пределах определенной территории, форма властвования над живущим в ее пределах населением. Если же два территориальных образования вступают в объединение, то оно может быть признано государством только в том случае, если оно будет обладать общей территорией, общим населением и общей властью. В противном случае речь идет о международно-правовом объединении, а не о единой государственности.}

Юридизация достижений политической науки позволит избежать и иных ошибок, свойственных политологическим исследованиям в области территориальной организации публичной власти, которые могут быть привнесены в науку конституционного права. Приведем еще один пример, актуальный в контексте вопроса о территориально-политическом устройстве. Так, отечественный политолог В.П. Пугачев утверждает, что «главное отличие федерации от унитарного государства состоит в том, что источником власти,

субъектами государственного суверенитета выступают в ней как крупные территориальные образования (штаты, земли, кантоны), так и весь народ, состоящий из равноправных граждан»^[53]. Схожую по содержанию формулировку встречаем и в другом популярном издании по политологии: в федерации «распределение полномочий сводится к тому, что федеративное государство наделяется ничем не ограниченным внешним суверенитетом и частью внутреннего, а субъект федерации - федерированное государство - сохраняет только некоторые атрибуты внутреннего суверенитета»^[54].

Приводимые утверждения говорят о том, что в рамках политической теории до сих пор существует представление о делимости суверенитета. Такая позиция возникла во времена создания американской конституции, авторы которой исходили из того, что суверенную власть осуществляют в равной мере и субъекты, и федеративное государство в целом. Получалось, что в отношении одной и той же территории действуют сразу несколько верховных властей. Данную позицию отлично иллюстрируют слова Л. Кульчицкого (Мазовецкого): «верховная власть союзного государства компетентна в разрешении таких вопросов, которые общи всем государствам и точно определены в конституции», а «верховная власть отдельных [государств. - Н.М.] разрешает остальные вопросы в пределах отдельных территорий, входящих в состав союзного государства»^[55].

Однако современная наука конституционного права уже давно твердо стоит на позиции неделимости суверенитета. Последний принадлежит либо народу в целом, либо парламенту, даже несмотря на положения ряда федеральных конституций о суверенитете составляющих их территориальных образований. В частности, нормы с таким содержанием встречаем в ст. 3 Конституции Швейцарской Конфедерации («кантоны суверенны, поскольку их суверенитет не ограничен союзной конституцией; они осуществляют все права, которые не переданы союзу»^[56]) или ст. 40 Конституции Мексики («мексиканский народ по своей воле конституируется в представительную, демократическую федеративную Республику, состоящую из штатов, свободных и суверенных во всем, что относится к их внутренним делам, но объединенных в Федерацию в соответствии с настоящим основным законом»^[57]). Однако данные положения в первую очередь являются гарантией нормального функционирования федерализма в этих странах, а также гарантией прав субъектов федеративного государства против возможного усиления централизации и роста случаев федеральной интервенции, но не нормами, в которых законодатель закрепляет государственный суверенитет кантонов Швейцарии либо штатов Мексики. «Независимо от того, характеризуются субъекты Федерации в конституциях или иных актах как государства или нет, - отмечает В.Е. Чиркин, - они на деле являются государственными образованиями, не имеющими государственного суверенитета»^[58]. Таким образом, современная наука конституционного права обоснованно полностью отвергает теорию делимости суверенитета, ошибочно признаваемую политологами.

Еще одним важным моментом, который необходимо учитывать при юридизации достижений политологии, является весьма широкая трактовка политологами ряда терминов, в первую очередь федерации. Так, упомянутый выше У. Райкер исходит из того, что «конституция является федеративной, если 1) два уровня правления осуществляют свою власть в отношении одной и той же территории, одного и того же населения; 2) каждый уровень имеет по крайней мере одну сферу, в которой он является автономным; 3) имеются определенные гарантии (хотя бы в форме простого декларирования в конституции) каждого уровня правления в своей собственной сфере»^[59]. Согласно рассматриваемому подходу, к федерациям можно относить значительное количество государств (напр., Испанию или Италию, традиционно признаваемые в отечественной юриспруденции унитарными государствами), что вызывает серьезную критику российских конституционалистов. В частности, Л.М. Карапетян отмечает, что «наблюдающиеся процессы федерализации унитарных государств еще не могут служить основанием для включения их в разряд федераций, тем более если это выражается лишь в применении принципов самоуправления и раздельного правления, ибо они имеют место в любой форме государственного устройства»^[60].

Рассматриваемое разногласие между западной политологической и отечественной юридической традицией при изучении вопросов территориальной организации публичной власти вполне преодолимо. Необходимо признать: и федерализм, и унитаризм являются формализуемыми принципами территориальной организации публичной власти. В рамках унитарной формы государственного устройства, таким образом, представляется возможным обнаружить черты, свойственные федеративной государственности, например, в конституционно закреплённом подходе к разграничению предметов ведения и полномочий между центральной властью и органами власти политической автономии^[61]. В то же время в ряде федераций, в том числе и в Российской Федерации, анализ конституционных норм о форме государственного устройства позволяет говорить о реализации принципа унитаризма при федеративной государственности.

Предлагаемый нами подход получает поддержку и среди отечественных авторов. В частности, его придерживаются А.В. Киселева и А.В. Нестеренко, рассматривающие федерализм как «основополагающий принцип государственного устройства, выражающийся в сложном характере организации населения, территории и власти в государстве и предполагающий наличие самостоятельных субъектов политико-властной деятельности в составе единого государства». Противоположным же принципом соответственно является принцип унитаризма, подразумевающий создание лишь административнотерриториальных единиц^[62]. Иными словами, и унитаризм (федерализм), и унитарное (федеративное) государство должны рассматриваться в качестве отдельных, поддающихся юридическому анализу конституционно-правовых феноменов.

Таким образом, предметом исследования может стать воплощение на уровне конституционной нормы как принципа федерализма в унитарном государстве, так и принципа унитаризма при федеративной государственности. Российский исследователь С.Н. Бабурин справедливо указывает на невозможность «получения в практике государственного строительства идеально “чистого” классического устройства, поскольку существование возможности комбинаций и взаимодействий системообразующих принципов создает объективные предпосылки для множественности проявления одной и той же формы государственного устройства в различных опытах государственного строительства»^[63].

Наиболее ярким в рассматриваемом контексте является пример конституционной модели территориально-политического устройства Испании (по Конституции 1978 г.). Проф. М. Б. де Фелипе отмечает: «поскольку конституционное регулирование деятельности “автономных сообществ” оставляет политическим акторам широкое поле для максимизации самоуправления, Испания теоретически может как приближаться к федеративным государствам, так и, напротив, реализовать минималистскую модель, оставляющую сообществам незначительные объемы власти»^[64]. Схожую ситуацию можно наблюдать и в государствах, конституционно определяющих себя в качестве федеративных. Так, по мнению А.А. Захарова, Россия является «унитарной федерацией»^[65]. Проявления принципа унитаризма встречается и в других федеративных государствах, например, в США. Согласно позиции Дж. Циммермана, с момента своего основания американская федерация «эволюционировала к устройству, которое обнаруживает ряд черт унитарной системы, где Конгресс действует как центральное правительство, реализующее почти абсолютные полномочия в нескольких традиционных для штатов сферах компетенции»^[66]. Приводимые позиции испанского, российского и американского авторов еще раз подтверждают нашу гипотезу, что «проникновение» принципа унитаризма в федеративное государство, как и обратное явление, вполне изучаемы в рамках конституционного права, так как помимо политического или экономического измерения имеют и юридическое.

Важно отметить, что сам принцип федерализма может реализовываться в разнообразных формах^[67], типологии которых разработаны в ряде

политологических исследований, посвященных территориально-политическому устройству государства. Самой известной из них является типология, предложенная упомянутым выше Д. Элазаром, который выделяет следующие формы реализации принципа федерализма: 1) собственно федерации; 2) конфедерации; 3) “federacy” [на русский язык данный термин принято переводить как федератизм, однако такой перевод нам представляется неудачным. - прим.

29

30

33

34

35

36

54

55

Н.М.]; 4) ассоциированная государственность; 5) союз; 6) лига; 7) консоциация; 8) кондоминиум^[68]. Юридизация же данной типологии приводит к тому, что ее первый, третий, четвертый и седьмой элементы относятся как раз к формам реализации принципа федерализма при разделении власти по вертикали, в то время как остальные представляют собой выражение принципа федерализма в рамках международно-правовых образований и не имеют никакого отношения к вопросам территориально-политического устройства государства.

Элементы типологии форм реализации принципа федерализма, касающиеся вопроса о государственном устройстве, могли бы значительно расширить потенциал юридической науки при исследовании территориально-политического устройства тех государств, которые весьма условно укладываются в основную классификацию форм государственного устройства, выработанную отечественной наукой конституционного права. Возьмем, к примеру, концепцию “federacy”, означающую такое выражение федеративного принципа в территориальной организации публичной власти, при котором существуют «асимметричные взаимоотношения между федерированным государством и более крупной державой, выражающиеся в сохранении первым из них достаточно широкой внутренней автономии при минимальном участии в управлении и указанной державой, и созданной ими федеративной системы»^[69]. В частности, данная концепция применима к регионалистским государствам, в том числе Испании и Великобритании, о которых речь пойдет ниже.

Последним же важным моментом, обуславливающим необходимость междисциплинарного исследования территориальной организации публичной власти, является то, что изучение данного вопроса невозможно (или зачастую весьма ограничено) вне рамок сравнительно-правового подхода. Вспомним здесь М.М. Ковалевского: «бесплодность простого сравнения учреждений двух произвольно взятых стран в настоящее время так чутко осознается историками

права, что они даже отказываются признавать за таким сравнением значение сравнительного метода и называют его просто-напросто методом сопоставительным»^[70]. Таким образом, сравнительное исследование требует учитывать «причинную связь между законодательством известного народа и суммою тех общественных явлений, при которых оно развивалось»^[71], в силу чего является само по себе междисциплинарным. Эту мысль подтверждает, например, немецкий исследователь А. Бланкенгаль, отмечающий, что «компаративистика и сравнительное конституционное право... по своей сути имеет

междисциплинарный характер», ведь исследователю необходимо знание «информации об экономических и социокультурных показателях общества, которые являются ключом к пониманию правовых норм, формирующих общественную среду правового регулирования и, таким образом, определяющих саму правовую норму»^[72]. В противном же случае мы будем иметь дело лишь с сопоставлением конституционных норм, в нашем случае регулирующих

территориальную организацию публичной власти^[73].

По сути такое понимание особенностей применения сравнительного метода в конституционном праве, в т.ч. и при рассмотрении вопросов территориальной организации публичной власти, возвращает нас к основному постулату марксистко-ленинской теории государства и права, согласно которому «объекты сравнения должны быть взяты в их связях с окружающим миром»^[74]. Выше,

73

С. 13.

однако, мы указали на господство в отечественной юриспруденции легисткого типа правопонимания с его отрицанием социологического измерения права, в т.ч. и в марксисткой трактовке. В то же время в российской юридической науке существует и диаметрально противоположная точка зрения, ставящая социокультурные факторы на первое место при исследовании права и государства. Речь идет о либертарно-юридической теории права в ее интерпретации В.А. Четверниным, предлагающим, с одной стороны, выделять потестарные, а с другой - правовые социокультуры^[75]. Соответственно, в первых из них практически невозможно или значительно затруднено реальное функционирование норм и институтов, выработанных западной традицией права (особенно в области публичного права). К таковым, в частности, относятся те нормы, которыми обеспечивается воплощение на практике принципа федерализма. По сути здесь повторяется идея Д. Элазара о наличии в обществе особой «федералисткой политической культуры», способствующей эффективному функционированию институтов федеративного государства^[76].

Подавляющее большинство отечественных исследований, посвященных изучению территориально-политического устройства государства, носят именно сопоставительный, а не сравнительный характер. Выходом из такой ситуации, который позволил бы углубить представления о развитии конституционно - правового регулирования территориальной организации публичной власти, нельзя признать ту методологию сравнительного анализа, которую предлагают представители современного юридического либертаризма, так как она уже изначально ограничивает круг объектов сравнения исключительно нормами и институтами, принадлежащими к одной социокультуре.

Преодолеть эти две крайности, свойственные отечественной доктрине, возможно в рамках разрабатываемой нами методологии междисциплинарного исследования территориально-политического устройства государства, которая, с одной стороны, не отрицает познавательного потенциала формальнодогматического метода, не признаваемого сторонниками юридического либертаризма, а с другой - не превозносит значение социокультурного фактора, оттесняющего на второй план рассмотрение норм и институтов, закрепленных в конституционных актах. Изучение территориально-политического устройства двух стран, таким образом, приобретает сравнительный характер только в рамках междисциплинарности, в основе которой лежит принцип анализа соответствующих конституционных норм в рамках более общего социального контекста, но с учетом того, что достижения любой иной гуманитарной науки должны быть строго юридизированы.

Итак, выше нами был представлен потенциал комплексного исследования территориально-политического устройства государства, а также основные отличительные черты его методологии. Проведение такого исследования, во- первых, внесет вклад в развитие понятийного аппарата как теории государства и права, так и науки конституционного права, необходимого при анализе весьма специфических моделей территориальной конституции; во-вторых, будет способствовать продлению свойственного отечественной науке неотрефлексированного заимствования достижений иных гуманитарных наук; в- третьих, придаст истинно сравнительный характер изучению рассматриваемого элемента формы государства либо в двух или нескольких странах, либо одной страны в контексте тенденций конституционно-правового регулирования территориальной организации публичной власти.

1.2.