Различные традиции знания
цьи дисциплинарные границы? Научную дисциплину можно определить через сообщество ученых и через тот комплекс знания, которым они вместе обладают, который они обсуждают, пополняют, пересматривают и передают своим преемникам. Ее границы, наборы специальных терминов и исследовательская практика общеприняты среди ученых, относящихся к этой школе. Хотя различные дисциплины могут содержать конкурирующие исследовательские программы, что очевидно для современной науки о МО, они имеют общий язык и общее понимание основных для этой отрасли знания идей. Этот язык понятен для тех, кто находится в этой среде, но он может поставить в тупик тех, кто в эту среду не входит, или показаться им чуждым, тем самым весьма затрудняя междисциплинарное общение. Теоретики МО иногда заявляют, что феминисты используют незнакомый язык, термины и методы, которые трудно понять; однако то же самое можно сказать о научном дискурсе конвенциональных МО с точки зрения тех, кто не имеет в этом опыта. Но наши дисциплинарные языки непонятны только для тех, кто далек от этой среды; тем же, кто находится внутри этой отрасли знания, они помогают выявить вопросы или затруднения в исследованиях, которые могут быть изучены, и методы, с помощью которых на них можно найти ответы. Некоторые из этих затруднений видны из моих описаний встреч- разговоров. Как описано в первой главе, конвенциональная наука о МО чаще всего, особенно в США, определялась в рамках политической науки и ассоциировалась скорее с политической, чем с общественной жизнью. Это объясняет ее повышенное внимание к государству и к политике в межгосударственных отношениях. Неореализм и неолиберализм относились к государству как к данности, утверждая, что международные структуры более важны для понимания международной политики, чем поведение государств. Для реалистов существуют четкие границы между государственным пространством политического управления и анархией международных отношений, где нет осуществимых правил и основными мотивами поведения государств являются национальные интересы и безопасность. МО следуют «нисходящему» характеру анализа, допуская, что чаще всего образ действий государств может быть объяснен в терминах структурных ограничений; индивиды, за исключением политических лидеров и в сфере анализа инешней политики как субдисциплины ЛПР, не являлись центральными для этих исследований. В обсуждении вопросов МО термин «научный» означал, что политическая наука вправе развивать и использовать естественнонаучные методы для понимания международной политики. Когда МО выходили за пределы политической науки, те, кто причислял себя к приверженцам научного подхода, стремились придерживаться направлений, связанных с либеральной экономикой. Господствующие тенденции в МО и в либеральной экономике разделяют предположения об индивидуалистичном, эгоистичном поведении и применимости теорий рационального выбора для понимания образа действий индивидов и государств. Радикальные или критические марксистские традиции исследований воспринимались как менее «научные» и более «описательные». Дисциплинарная принадлежность, однако, всегда подвержена вызовам. Как я указывала в каждой главе, это было реальностью для науки о МО в 1980-е и 1990-е гг., когда исследователи, относящиеся к различным теоретическим направлениям критической стороны третьего спора, бросили основной вызов конвенциональным предположениям, мировоззрению и объяснениям, а также «научным» методологиям. Многие из ученых, которые ставят иод сомнение конвенциональный подход к международным отношениям (некоторые из их работ я описывала в предыдущих главах), находятся за пределами США и недоверчиво относятся к поискам «научного» объяснения, которые характеризовали науку о МО в США с 1950-х гг.348 Эти ученые относятся к междисциплинарному направлению и в своих исследованиях опираются на социологию, историю и политическую философию; они в основном скептически относятся к позитивистским методологиям и предпочитают критические, нормативные, конструктивистские и постструктуралистские подходы. В условиях, когда влияние этих критических подходов усиливается, не исключено, что в будущем наука о МО будет характеризоваться наличием различных соперничающих подходов. Как и эти критические традиции, феминистский подход к МО также междисциплинарен. Как было описано в первой главе, феминистские ученые в области МО используют знания социологии, психологии, истории и антропологии, так же, как в политических науках более заметно опираются на нормативную политическую теорию и сравнительную политику. В последнее время на феминистскую теорию оказывают большое влияние философия и гуманитарные науки. Отвергая рационалистические объяснения, феминистский анализ МО часто является социологическим: он понимает поведение индивидов как часть социально сконструированной системы. Феминисты изучают, как пересечения расовых, классовых, гендерных и иных иерархических социальных структур на глобальном уровне воздействуют и подвергаются воздействию социальных отношений между людьми и государствами. Эти структуры имеют большее значение для анализа, чем государств сами по себе; как описано в 4-й главе, государ ства следует рассматривать и изучать с учетом гендерных предубеждений. Зачастую границы рассматриваются на основе социальных групп, а не государств — одна из причин того, почему обмен мнениями по проблеме прав женщин, описанный ранее, был затруднен. По этим причинам феминистские исследователи МО, как и феминисты на конференции по вопросам прав женщин, не соглашаются с конвенциональными границами и разделением на Север и Юг; большая часть феминистских исследований скрыто или явно ставят под сомнение само строение той системы, которая создана вокруг жестких границ между внутренним и международным, публичным и частным, государственным и общественным. Установление географических границ между уровнями патриархальности по общепринятой оси Север-Юг служит к укреплению преобладающих на Западе идей, что подчиненность женщин может «иметь место где-нибудь там, но не здесь». Даже феминистский анализ создает эти иерархические различия; как установила Джинди Питтмен, эти границы используются феминистской МПЭ, где разделение на Север и Юг воспроизводится в сфере знаний, отделяющей исследования МПЭ женщинами «первого мира» от ее исследований женщинами Юга («Женщины в развитии»). «Развитие» становится изучением «отличий» «третьего мира,» вопреки представлению, по которому жизни всех людей составляют часть одних и тех же глобальных процессов и структур.1 Учитывая их затруднения с уровнями анализа, феминисты описывают безопасность в многоаспектных терминах и взаимопроникающих уровнях, начиная с безо пасности индивидов в различных социальных и глобальных структурах. Как отмечалось во второй главе, безопасность затрагивает прежде всего жизненный уровень, который необходим для нормальной жизни, и свободу от различных видов зависимости, что характерно для военной безопасности. Так как феминисты изучают, каким образом жизни людей вовлечены в материальный мир и в системы значений, то они предпочитают изучать проблемы изнутри, а не смотреть на них сверху вниз.349 Учитывая небольшое внимание к структурам, государствам и конвенциональным вопросам безопасности, это объясняет, почему многие феминистские исследователи МО занимаются вопросами, связанными с экономической глобализацией и демократизацией, а не более традиционными вопросами МО. Однако, как я уже отмечала, даже если рассматривать феминистские подходы как междисциплинарные, у них складываются непростые отношения со всеми академическими дисциплинами. Не только в сфере МО феминисты разоблачают и критикуют гендерно обусловленные дисциплины, чья система знаний была сконструирована мужчинами и основана на жизни мужчин. Такая же критика была адресована всем социальным и естественным наукам.350 Феминисты утверждают, что недостаток внимания к женщинам и гендерным вопросам серьезно подрывает уверенность в объективности и универсальности всех дисциплин; однако простое включение женщин в суще ствующие формы знаний недостаточно для преодоления гендерных предубеждений. Система знаний, построенная на парных отличиях, таких, как рациональный-эмоциональ- ный, объективный-субъективный, глобальный-локаль- ный, публичный-частный, где первый термин обычно главенствует и ассоциируется с маскулинностью, а второй — с феминностью, автоматически обесценивает данный вид знания. Поэтому феминистские исследования заключаются не в добавлении новых деталей в существующие дисциплины, а в создании системы знаний, ставящей под сомнение или заменяющей существующие теории, основанные на доминирующей роли мужчин. Феминисты также ставили под вопрос возможность проведения исследований, постулирующих существование внешней реальности, закономерности которой могут быть выявлены беспристрастным независимым наблюдателем. Объявляя всякое знание ситуативным, а значит, политическим, феминисты верят, что объективистские эпистемологические установки, как и игнорирование определенных видов знания о женщинах и о людях, не обладающих властью, имеют важные и зачастую негативные последствия. Однако в условиях разницы в возможностях между конвенциональными исследователями МО и феминистами, феминистские эпистемологии сталкиваются с проблемой оценивания их как неадекватных со стороны защитников господствующих эпистемологий или подходов. Но феминизм это не просто еще один подход; более того, он стремится обнаружить ограниченность подходов, которые, претендуя на объективность, не принимают во внимание гендерные аспекты, в то же время заявляя о своей объективности. Эти эпистемологические отличия вызвали серьезные разногласия феминистов с последователями конвенциональной науки о МО. К этому следует добавить различное понимании ими значения гендера. включение гендера в область, в которой он уже существует. Для тех, кто незнаком с феминистскими исследованиями, термин «гендер» часто выступает синонимом слова «женщина». Как правило, добавление гендерной перспективы означает разговор о женщинах — часто о «немногих известных», которые принимают решения — или включение некоторых проблем представительниц женского пола в те или иные исследования. В этом смысле гендер становится скорее описательной категорией, чем аналитическим инструментом; речь тогда идет скорее об индивидах, чем о международной политике. В связи с тем что предмет МО скорее связан с государствами и рынками, чем с индивидами, часто ученым в этой области трудно понять то, как гендер или женщины вообще могут быть включены в эту область исследований, за исключением разговоров о влиянии решений женщин или их мнений на выработку внешнеполитических решений. Кроме того, поскольку гендер устанавливает идентичность всех индивидов, разговор об этом может перейти на личности и угрозы, часто приводя к утверждениям, что феминисты считают всех мужчин плохими и агрессивными, а женщин — хорошими и миролюбивыми. Эта тенденция, как говорилось выше, обычно лежит на поверхности реально происходящих разговоров между феминистами и учеными-меж- дународниками351. Как подчеркивалось в первой главе, феминистические определения гендера не только включают проблемы личной идентичности, но и далеко выходят за ее пределы. Для феминистов существенно то, что гендер скорее выступает аналитическим инструментом, чем просто описательной категорией. Как показали затронутые в этой книге вопросы, гендерный подход проявляется в механизме распределения социальных пособий и затрат352; поэтому гендерный анализ оказывается решающим при рассмотрении мировой политики и экономики, и в особенности проблем неравенства, отсутствия безопасности, прав человека, демократии и социальной справедливости — тех, что были главными для феминистов в ходе описанной выше конференции, посвященной правам женщин (1999 г.). Разговор о включении гендера в МО представляется невозможным, поскольку гендер в МО уже существует. Как очевидно из изучения иерархических социальных структур, феминисты одновременно стремятся разоблачить их и понять, как эти структуры возникли и что выступает их опорой. Однако гендер как категория анализа не может быть абстрагирован от определенного контекста, другие факторы которого остаются неизменными; гендер должен восприниматься как составная часть сложных взаимосвязей, соотносящихся с классом, расой и культурой353. Как я уже отмечала, феминисты утверждают, что гендер касается мужчин и маскулинности ровно настолько, насколько и женщин. В связи с тем что на уровне элит международная политика — это маскулинный мир, очень нажно уделять внимание различным формам маскулинности, часто легитимировавших внешнюю и военную политику государств. Несмотря на то что все мы приучены думать о женщинах и меньшинствах как о группах, кото рые мы изучаем и о которых проводим конференции, мы не привыкли размышлять в том же духе о привилегированных мужчинах. Однако, как я уже описала, именно их черты выступали основой для утверждений о значении безопасности, прав человека и демократии. Исследования о мужчинах использовались для развития общепринятых теорий о человеческом поведении, а исследования о женщинах применялись только для подтверждения ограниченного знания о женщинах354. Приглашение ученых-междуна- родников на конференции, посвященные женщинам, не изменит данную ситуацию до тех пор, пока МО как наука не достигнут более глубокого понимания гендерных отношений. Другими словами, нам необходимо выявить гендер, чтобы выйти за пределы его угнетающих иерархий. Сандра Хардинг говорила о том, что члены маргинализированных групп должны изо всех сил стараться объяснить самим себе их собственный опыт для того, чтобы претендовать на субъектность, предоставлявшуюся членам доминирующих групп, которым даровалась законность выступать и действовать от имени всех нас.2 До тех пор, пока существует данная ситуация, женщин всегда будут изображать в качестве проблем или жертв. По этим причинам субъектность выступает важной проблемой для феминистской теории: как правило, когда женщины включались в конструкцию знания, они скорее являлись объектами или жертвами, чем субъектами. субъектность. Забавно то, что как только в науке о МО заходит разговор о женщинах, феминисты-международ ники все больше и больше не хотят говорить о женщинах как об обособленной, обобщенной категории, причем это нежелание по причинам, перечисленным в первой главе, выглядит довольно оправданным, хотя может озадачить ученых-международников. С учетом того, что утверждения об универсальном знании слишком часто основывались на жизни мужчин из элиты, феминисты не склонны заменять его другой универсальной моделью, построенной на жизни женщин из элиты. Как уже обсуждалось, по- стколониальные и постмодернистские феминисты обратили наше внимание на то, как часто знание о женщинах базируется на жизни белых женщин с Запада, которые, как считается, обладают властью, в то время как у других она отсутствует. Формы подчинения могут зависеть от расы, класса и культуры, но они не совпадают четко с географическими границами, такими, как между Севером и Югом (в традиционном определении). В работе Кристины Чин, посвященной домашней прислуге в Малайзии, говорится, что иногда именно женщины угнетают других женщин, тем самым усложняя базовые представления о патриархате1. Слишком часто женщины стран «третьего мира» изображались несчастными, бессильными и уязвимыми, нуждающимися в просвещении от «освобожденных» феминистов с Запада. Поэтому ключевой проблемой для феминистов было то, как сконструировать знание, признающее различия и при этом принимающее во внимание утверждения, которые могут быть обобщены и использованы. Эти вопросы глубоко беспокоят тех, кто связан с позитивистским, эмпирическим исследованием, стремящимся к универсальности и объективности. Эти вопросы также были суще ственными методологическими проблемами в социологии и антропологии, на этнографические методы которых начали опираться феминисты, изучающие МО. Феминистка-антрополог Марджери Вульф, признавая постколони- альную антипатию к западным женщинам, говорящим от лица других, утверждает, что так же, как западные феминисты должны признать обвинения в колониализме и расизме, эти обвинения не должны касаться западных женщин, пытающихся сделать мир более справедливым. Этого можно достичь путем конструирования форм знания, восприимчивых к воспринятому статусу исследователя.355 Разрешения субъектам говорить самим за себя можно частично достичь при помощи этнографического метода записи показаний женщин; Марианна Маршан изучает возможность достижения представительницами женского пола Латинской Америки статуса субъекта посредством их свидетельств, вырабатывающих знания о гендере и развитии, которые, в свою очередь, делегитимируют доминирующие дискурсы.2 Если феминизм парализуют женщины, не способные говорить от лица других, это ведет только к усилению легитимности знания мужчин как универсального знания, которое, как мы убедились, преобладало в науке о МО. Мридула Удаягири утверждала, что нельзя отрицать категорию «женщины» в мире, который, исходя из этого, продолжает обращаться с женщинами по-прежнему.3 Хилари Чарлзуорт говорила о том, что феминисты должны сфокусироваться на общих проблемах, с которыми встречаются женщины вне зависимости от их культурного про исхождения — хотя процесс идентификации и определе- н ия общих проблем непрост.356 Эти попытки сконструиро- иить знание, восприимчивое к различиям и при этом признающее существование структур и процессов, которые содействуют различным формам подчинения, очень важны, при условии, что феминизм выступает одновременно и освободительным политическим проектом, и формой конструкции знания. для чего нужны знания? Марыся Залевски дала три определения теории: теория как инструмент, используемый для понимания мира; теория как критический анализ, или понимание того, каким мир должен быть и что следует в нем изменить; и теория как деятельность, которой занимаются люди в повседневной жизни.2 В конвенциональных международных отношениях теория обычно используется в качестве инструмента. Феминисты в международных отношениях наряду с другими учеными-критиками главным образом использовали теорию в качестве того, что Залевски определяет под вторым и третьим типом, т.е. и качестве критического анализа, используемого для трактовки эмансипаторских целей или исследования практики повседневной жизни для того, чтобы понять механизм пзаимного влияния индивидов и глобальной политики. Одной из главных целей знаний в конвенциональной науке о МО было развитие механизма, объясняющего политическую и экономическую поведенческие страте гии государств в международной системе. Определяя теорию как инструмент, Роберт Кохэйн утверждал, что она является ориентиром причинно-следственных взаимоотношений, снабжает ценными предложениями, которые могут оказаться полезными в определенных ситуациях. Теории важны в качестве инструмента борьбы со сложностями, существующими в мировой политике, где реальность необходимо привести в соответствие путем введения категорий, и где во время происходящих событий необходимо освещать существующие отношения.357 Для тех, кто определяет теорию в этом смысле, ее отделение от политической деятельности и, насколько это возможно, от личной оценки исследователя является главной целью. Однако для многих ученых-феминистов структура знания явно связана с эмансипаторской политической деятельностью. Сандра Уитворт утверждала, что современный феминизм имеет базой социальные движения, феминизм — это политика протеста, направленная на трансформацию неравных в силовом плане взаимоотношений между мужчинами и женщинами.2 Поэтому основной целью в международных отношениях для феминистов в этом смысле является осмысление того, как возник существующий социальный порядок, который, как полагают многие феминисты, несет отпечаток дискриминации и притеснения, и как это знание можно использовать в работе по его трансформации. Для многих феминистов-между- народников знания нормативны, они предполагают постулирование «лучшего» мира без социальных иерархий, основанных на механизме притеснения, и исследование того, как двигаться к такому миру. Кристин Чин утверж- дала, что эти попытки эмансипации говорят о необходимости реструктурирования способов нашего понимания и решения исследовательских проблем. Она полагает, что необходимо двигаться к отмене утвержденных научных и эпистемологических границ, которые сдерживают стремление к знаниям. Существование научных границ, также как и способа, с помощью которого мы получаем знания, приводили к тому, что группе ученых, которые стремились к представлению более «человеческой» и поэтому более сложной картины социальных изменений, не придавалось особого значения.358 Утверждая, что знания появляются из политической деятельности, многие феминисты не верят в существование некого разделения между теорией и практикой, поскольку не видят в этом необходимости. Согласно определению Марысей Залевски теории как практики, нам необходимо обращать большее внимание на человеческую активность, которую признают необходимой сторонники трактовки теории как инструмента. Залевски утверждает, что ученые, которые понимают теории в этом значении, придают этому понятию скорее значение действия, чем предмета; так было в случае с женщинами на первой конференции по защите окружающей среды, рассмотренном выше.2 Так, люди, решая практические задачи в повседневной жизни, применяют теорию. Синтия Энлоу утверждала, что для того чтобы понимать мир лучше, мы должны серьезно относиться к опыту обычных мужчин и женщин, следуя по пути решений, которые принимаются национальными и международными элитами, принимающими во внимание жизнь обычных людей.3 Целью практических знаний, примеры которых я давала в каждой из ранее изложенных глав, является усовершенствование не теории, а практики; открыто отказываясь от деления на наблюдателей и наблюдаемых, это необходимо для достижения лучшего понимания повседневной жизни людей, чтобы в дальнейшем сделать все для ее улучшения.359 Энлоу использует теорию в этом смысле для того, чтобы понять восстание сапатистов 1994 г. в Чьяпасе (Мексика), которое происходило в контексте ратификации Северо-американского соглашения о свободной торговле. Отмечая то, что сапатисты понимали связь между международной торговлей и их собственной безопасностью, Энлоу подчеркивает, как крестьяне-фермеры Чьяпаса делали то, чего не делали международные комментаторы, рассматривая обычные связи между местной политической экономикой, противоречиями государственной системы, межгосударственных отношений на стадии становления — связи, которые неблагоприятно воздействовали на безопасность их экономики. Энлоу утверждает, что причиной того, что восстание застало почти всех врасплох, стало то, что этим людям было сложно добиться того, чтобы быть услышанными.2 При построении теории из ежедневной практики обычных людей фокусирование внимания на маргинальных людях и участках не считается уместным в науке о МО. Изучение женщин не является новой тенденцией, но оно происходит, исходя из осмысления их собственного опыта, того, как они понимают самих себя и мир, что не типично для способа, при помощи которого построено знание.3 Этот тип практического знания также помогает нам понять: то, что находится на поверхности как нормальное или естественное явление, должно подвергаться сомнению. Как говорит нам Энлоу, требуется много сил, чтобы удерживать людей под тем, что она называет «нижней палубой», там, где они не могут добиться гласности.1 Давая столь разные определения теории, с которыми работают многие феминисты в области международных отношений, так же как и разные цели их исследований, феминисты собираются задавать вопросы, что отличает их от ученых в области конвенциональных МО. различные вопросы. Когда феминисты, работающие в области МО, представляют свои работы аудитории спе- циалистов-международников, им часто задают вопрос о том, как их исследования могут помочь в понимании таких проблем «реального мира», как распространение ядер- ного оружия или война внутри или между отдельными государствами. Не отрицая, что эти вопросы являются важными или что феминисты могут дать на них успешные ответы, мы должны отметить: сами эти вопросы составлены таким образом, что лежащее в их основе понимание проблем «реального мира» (в данном случае безопасности государств) воспринимается как данное. Необходимо решить, какие из вопросов являются важными, а какие нет, т.к. это определяет, по поводу каких из этих проблем стоит проводить исследования и теоретизировать. Те виды вопросов, которые задаются феминистами- международниками, часто считаются неподходящими для объяснения проблем «реального мира» или в лучшем слу чае расцениваются как вопросы, находящиеся вне границ дисциплины МО. Такая оценка может привести к делегитимации предмета обсуждения данных вопросов. Как стало очевидно на конференции, посвященной правам женщин, феминисты чаще задают вопросы, направленные на изучение условий, необходимых для достижения более справедливо устроенного мира, чем вопросы об условиях, необходимых для сохранения стабильности. Вопросы часто формулируются с использованием терминов, которые требуют исследований, начинающихся на локальном уровне, или на первом уровне, который, как я предположила, по оценке представителей МО, с меньшей долей вероятности способен дать успешные объяснения. Вопрос, с которого феминисты часто начинают своё исследование, звучит следующим образом: «Где место женщин?»360 Задавать этот вопрос — значит, размышлять над тем, приняли ли мы как данное то, какие виды деятельности в международной сфере считаются важными для понимания международных отношений. Признавая, что нам необходимо взглянуть на нетрадиционные случаи, которые обычно не рассматриваются в рамках границ МО, Энлоу задалась вопросом, являются ли женские роли, такие, как секретари, конторские служащие, домашняя прислуга и жёны дипломатов, важными для дела международной политики.2 Но, как отмечает Энлоу, довольно трудно представить, как звучали бы эти вопросы в сфе- ре международной политики и воспринимались ли бы они серьёзно.1 Позиционирование женщин должно включать фактор размещения их в рамках гендерных структур. Типично, что вопросы, ставящиеся феминистами в исследованиях, направлены на изучение того вклада, который международная система и глобальная экономика вносят в зависимость женщин и других подчиненных групп. Как показали предыдущие главы, это может вести к переосмыслению традиционных концепций таких, как концепция безопасности и значения прав человека. И, как продемонстрировал мой анализ демократизации, часто в этом случае возможности в жизни женщин имеют тенденцию к ограничению в то время, когда в традиционном ходе истории отмечается значительный прогресс.2 Исследование того, как глобальные структуры и процессы ограничивают женскую безопасность и экономические возможности, требует постановки вопроса о том, какие изменения вносит гендер в наше понимание, а также в практику международных отношений. Какие доказательства должны последовать за утверждением о том, что практика международной политики имеет гендерное измерение? При помощи каких механизмов увековечиваются типы власти, необходимые для поддержания неравных гендерных структур на том же уровне? Имеет ли значение для поведения государств тот факт, что их внешняя политика и политика безопасности часто признаются законными через обращение к различным типам гегемонической маскулинности? На данные эмпирические вопросы можно ответить, только ссылаясь на конкретные исторические примеры, принимая во внимание тот факт, что женщин можно позиционировать по-разному в зависимости от расы, класса и национальности. Ответы на эти вопросы дают нам возможность увидеть следующие факты: то, что зачастую считается доказанным в организации мира, на самом деле узаконивает определенные социальные договорённости, которые способствуют зависимости женщин и других неимущих групп. Постановка таких вопросов о путях понимания нами мира, а также о формах власти, необходимых для ограничения доминирующих форм его интерпретации, требует методологий, значительно отличающихся от тех, которые обычно используются в конвенциональных МО. Вопросы о связке «знание-власть», а также о ее нормализованном воспроизведении стали предметом обсуждения анализа дискурса. Обращение внимания на опыт людей, находящихся в подчинении, требует методов, более типичных для антропологии и социологии, чем для политической науки. В результате этого феминисты обращаются для ответа на вопросы, поставленные в своих исследованиях, к таким методологиям, как этнография и анализ дискурса, которые традиционно не использовались в конвенциональной науке о МО. феминистские методологии. Чарльзуорт описала феминистскую методологию как «археологические раскопки», где разные методы подходят для разных уровней раскопок.361 Ни одна методология не достаточна для анализа комплекса социальных явлений. Ввиду того что фемини сты используют инструментарий, который редко включается в стандартную методологическую подготовку специалистов по МО, их методологии склонны к эклектичности. Здравый смысл подсказывает, что исследование должно иметь серьезную основу вне зависимости от того, является ли оно частью ежедневной деятельности людей или частью внимательного прочтения текстов, которые могут предложить интерпретации о том, как люди конструируют свой мир и тем самым воздействуют на него. Необходимо не просто проводить исследования, которые связаны с конкретными историческими фактами, также важно переосмысливать теоретические предположения, которые приводят к тому, что этим фактам предоставляются лидирующие позиции. Для того чтобы ответить на те типы вопросов, которые были обозначены выше, феминистское исследование смотрит одновременно сверху вниз и снизу вверх, одновременно на структуру и агентов; взгляд снизу вверх делает возможным исследование того, как структуры политической и экономической силы, а также доминирующие формы знания создаются, поддерживаются и узакониваются. Взгляд сверху вниз привлекает исследования, основанные на жизненном опыте тех, кого обычно не считают носителями знаний; этот вид исследования может включать в себя взгляд на довольно необычные места службы людей и поиск там информации — в домашних хозяйствах, на фабриках и фермах — или в политике «от низшего до низкого уровня».1 Одним из методологических подходов для таких исследований является этнография — метод, более типичный для антропологии и социологии, чем для международных отношений. этнография. Антрополог Клиффорд Гирц определил этнографию как «многоуровневую иерархию значимых структур, служащих для выражения осуществления, восприятия и интерпретации человеческой деятельности».1 Антропология является не экспериментальной наукой, занимающейся поиском закономерностей, а интерпретационной, занимающейся поиском значения. Ее задача состоит в раскрытии концептуальных структур и значений, лежащих в основе субъективных действий. Гирц представляет интерпретационный подход в качестве инструмента, открывающего доступ к концептуальному миру, в котором живут субъекты, и ключа к установлению с ними обратных связей.2 Описывая по большей части естественные, нежели гуманитарные науки, Эвелин Фокс Келлер очерчивает метод, используемый биологом Барбарой Маккли- нток в схожем ключе. Она сравнивает работу Макклин- ток по генетическим мутациям кукурузы с типичным исследованием современной науки, в основе которого лежит разделение наблюдателя и объекта наблюдения, а также поиск общего закона объяснения — методологии, побуждающей исследователей учитывать различия. Утверждая, что «не существует единой догмы, способной вместить в себя все», Макклинток в своих научных исследованиях советует «прислушиваться к материалу» или «позволять эксперименту самому указывать правильный путь».3 Описывая свой «диалог» с растениями, Макклинток призывала уважать различия. Она использовала для объяснения своего подхода слова «привязанность» и «эмпатия».4 Хотя Келлер осмотрительно избегает предположений о том, что Макклинток осознанно занималась феминистской нау- X. Geertz, Thick Description, p. 312. 2. Ibid., p. 320. 3. Barbara McClin- tock, цит. no: Keller, Gender and Science, p. 162. 4. Ibid., p. 164. кой, она выдвигает предположение о том, что, будучи женщиной, склонной к прямоте, Макклинток была вынуждена настаивать на ином значении понятий «сознание», «природа» и иных взаимоотношений между ними.362 Другими словами, если значения этих понятий и их взаимосвязи зависят от толкований (объяснений), подверженных гендерным предрассудкам, то наука Макклинток нуждалась в ином толковании гендера. «Эмпатия», «выслушивание» и «диалог» — слова, которые часто используются феминистами-международника- ми при описании своих исследований. Кристин Сильвестер, описывая свои отношения с исследуемыми ею женщинами Зимбабве, использовала термин «сотрудничество сопереживания». Она определяет сотрудничество сопереживания как позиционное смещение, которое происходит при глубоком ознакомлении с заботами и проблемами тех, кого обычно не принимают во внимание при выстраивании общественных теорий. Цитируя Трин Мин-ха, Сильвестер заявляет, что сопереживание означает восприятие чужих страданий при общении в форме равноправного диалога, который исключает давление и манипуляции с чьей-либо стороны. Сопереживание дает возможность изучить проблемы под таким углом, который позволяет взглянуть на историю, традиционно остающуюся без внимания.2 Сотрудничество—это «переговорный процесс, в который вступают теоретики, когда их самоидентификация с каноническими знаниями претерпевает изменения под влиянием структур маргинализированных идентичностей».3 Подобным образом Катарин Мун, феминистка, специализирующаяся в области МО и занимающаяся эмпи- рическими исследованиями нового поколения, описывала свои полевые исследования в Корее как попытку приподнять занавес, сделавший невидимым существование корейских проституток. Вдохновленные работами Энло, утверждения Мун помогают нам переместить женщин на позиции, традиционно не рассматривавшиеся частью МО, а также перенести их опыт на более широкие процессы и структуры, изучавшиеся ею через документы по национальной безопасности, собранные в США и Корее. Мун предлагает свое исследование в качестве рупора тем женщинам, у которых больше не было сил хранить молчание, когда она вовлекала их в дискуссию на темы, варьировавшиеся от политики до традиций воспитания детей.1 Она отмечает, что многие размышления, которыми поделились с ней бывшие проститутки в регулярно проводимых беседах, повлияли на ее собственные мысли и работы.2 Цель ее интервью состояла не в том, чтобы представить статистические доказательства, а в том, чтобы «дать слово людям, которых многие американцы и корейцы не считали способными сказать что-либо важное или достойными того, чтобы быть выслушанными».3 Работа Кристин Чин также отвечает на вопрос «где место женщины?» Чин преподносит полевое исследование, посвященное домашней прислуге Малайзии схожим с Мун способом. Описывая свое этнографическое исследование, предполагавшее проживание в различных районах Куала-Лампур (Малайзия) в течение шести месяцев, она также отрицает метод опроса, по мнению Чин, упрощающий сложности жизни, которые нельзя представить в виде серии проверяемых гипотез. Она представляет свою работу в качестве этнографического исследования, осно- ванного на множестве методов. Она предлагает вниманию цитаты из своих исследований, которые, по ее словам, являются определенным видом доказательств, позволяющих субъектам говорить собственными словами и на те темы, которые они сами считают нужными. Чин пишет о своих усилиях завоевать доверие объекта исследования и описывает анализ своих интервью как изучение повествования, иными словами, того, как мы конструируем собственную идентичность посредством осознания самих себя внутри собственной жизни.363 Нарративный метод иногда используется феминистами для достижения цели конструирования знания, которое черпается из ежедневного опыта людей. Такое знание существенно для достижения уровня самопознания, позволяющего людям постичь иерархические структуры неравенства или угнетения, в которых они живут, и таким оно образом подтолкнет людей к их преодолению. Лоурел Ричардсон, феминистка-социолог, писала, что повествование есть наиболее типичный метод понимания социологического. Она приводит некоторые последствия признания повествования в качестве метода получения и представления знания, предполагая, что это может предоставить новые возможности индивидам и поддержать трансформационные социальные проекты. Повествования проявляют цели и намерения человеческих акторов и являются простейшим способом организации индивидами своего опыта в упорядоченные значимые эпизоды. Повествования обеспечивают связи между событиями и принимаемым значением. Объяснения в повествовании зависят от контекста, тогда как научное объяснение является отвлеченным от пространственного и временного контекста.364 Ричардсон описывает повествования, которые предоставляют слово маргинализированным слоям и индивидам, термином «коллективная история». Несмотря на то что люди преимущественно обсуждают отдельные события, нежели рассказывают о том, как социологические категории расы, класса и пола повлияли на их жизнь, она верит, что их истории имеют исключительные возможности для социальной деятельности и общественной трансформации.2 В то время как феминисты-международники использовали в МО этнографический метод, зачастую ставя перед собой цель эмансипации, они не используют этнографию лишь для описания и понимания жизни людей на локальном уровне, создавая многоуровневые взаимозависимые конструкции. Важно отметить, что их исследования соединяют обыденный опыт людей с широкими региональными и глобальными политическими и экономическими структурами и процессами. Как было отмечено в 2-й главе, работа Мун показывает, что проституция — не просто женская проблема, это вопрос национальной безопасности и международной политики. Вызов ее работы состоит в попытке проанализировать взаимодействие между иностранными правительствами, а также между правительствами и локальными группами.3 Такой тип понимания может открыть новые возможности для социальных изменений. Подобным образом Чин использует неограмшиан- ский подход для описания того, что подобная служба явля- ется проблемой, которая, вопреки тому, что часто представляется в качестве частной, персональной проблемы, наделе касается государства, его внешнеполитических и экономических отношений. Вновь повторяя заявление феминистов об определении индивидуального и политического, Чин исследует многоуровневые связи между регионами (в данном случае Восточно-Азиатский регион), государствами и домашними хозяйствами. Несмотря на то что предшествующие исследования изучали классовые и расовые измерения того, что она обозначает как репрессивное развивающее государство, небольшое количество исследований было посвящено его гендерным измерениям.1 Критический политэкономический подход Чин, используемый и другими феминистами, отличается от рационалистических подходов в том, что он рассматривает как материальные, так и идейное измерение общественных отношений. Чин заявляет, что акцент на законодательстве не является существенным для объяснения репрессивной политики государств. Следует также исследовать идеологическую гегемонию, необходимую для составления и узаконивания подобной экономической политики.2 Как показывает эмпирическое исследование, гендер представляет собой систему значения, которое выражается в утверждении дискурсов, продолжающих поддерживать господство властных структур. По этой причине феминисты также придерживаются методологии дискурсивного анализа. дискурсивный анализ. Утверждая, что дискурсивный анализ — это новая программа исследований в МО, Дже нифер Милликен выделяет три теоретических положения. Во-первых, дискурсы — это знаковые системы, в которые дискурс интегрирован на основе бинарных противоположностей, создающих властные соотношения. В качестве примеров она использует такие оппозиции, как «новый- традиционный» и «Запад — Третий мир», которые не являются нейтральными и устанавливают превосходство первого понятия над вторым.365 Во-вторых, дискурсы определяют субъектов, наделенных властью говорить и действовать; они также определяют обычаи, сформированные на основе знаний этих субъектов, которые делают отдельные практики приемлемыми, а другие нет. Дискурсы также создают определенные круги людей, или аудитории для этих акторов; в таком случае общественное пространство становится организованным и контролируемым. Это делается для того, чтобы сводить экспертизу до отдельных групп и поддерживать определенное мнение о порядке вещей, исключая альтернативы.2 В-третьих, дискурсивный анализ указывает нам на изучение доминирующих или руководящих дискурсов и на то, как они связаны с применением и укоренением определенных практик. С принципиальной точки зрения, дискурс создает то, что мы стали понимать в мире под «здравым смыслом». Дискурсивный анализ может также помочь понять, как подобный язык работает и когда преобладающие формы знания, воплощенные в таких дискурсах, нестабильны; это делает возможным изучение подчиненного знания или альтернативных дискурсов, которые замалчива лись в этом процессе.366 Сосредоточение на подчиненном знании может включать исследование того, как оно работает при создании условий для сопротивления доминирующему дискурсу. Милликен утверждает, что исследование подчиненного знания может показать, как по-разному можно интерпретировать мир; она заявляет, что, поскольку это требует полевых исследований, часто в неевропейской языковой среде, то данный метод не стал активно использоваться в МО. Тем не менее некоторые из работ феминисток от МО по этнографии, в которых проявляются маргинальные голоса (см. выше) и различные вызовы, которые феминисты возводят до доминирующих дискурсов в исследованиях о развитии (рассмотрено в 3-й главе), демонстрируют, что данный вид исследовательской работы используется феминистами. Однако феминисты исследуют не только подчиненное знание, вырастающее из повседневного опыта обычных людей, но и доминирующие дискурсы, обращая внимание на то, как часто их легитимность создается и поддерживается посредством типов гегемонической маскулинности (см. гл. 1). Кэрол Кон охарактеризовала свой анализ стра зов тегического дискурса (рассмотрено во 2-й главе) как междисциплинарный, использующий методологию, которая сочетает культурный текстуальный анализ и устоявшиеся методы качественной социологии и этнографической антропологии. Подражая метафоре Чарльзуорт об археологических раскопках, Кон говорит о своей методологии как о соприкосновении и наслаивании многих различных мест раскопок. Полевые исследования элит, связанных с национальной безопасностью, позволили ей «придерживаться гендера, как системы метафор и смыслов, на испещренной раскопками территории национальной безопасности».367 В качестве включенного наблюдателя элит, связанных с национальной безопасностью, Кон скорее переходила на более высокие уровни исследования, чем углубляла их или проводила антропологические исследования тех, кто формирует наши взгляды и контролирует институциональные структуры.2 Побуждаемая утверждением, что возможности языка и профессиональные дискурсы формируют то, как люди думают, Кон также использовала текстуальный анализ официальных докладов Министерства обороны США, военные документы и отчеты прессы, чтобы исследовать, как практики национальной безопасности «создаются, ограничиваются и искажаются» гендером.3 В этих исследованиях она задается вопросом, как гендер влияет на парадигмы, стратегии и практики национальной безопасности. Предполагая, что реальность — это социальный конструкт, доступный нам посредством языка, Кон описала свое исследование через сравнение с методом Барбары Мак- клинток—узнавания, прослушивания и выявления, в чём дело, без определения предпосылок, субъектов и проблем. По этой причине она также отказывается от идеи доказательства соображений или проверки гипотез. Кон признает, что идентичность спрашивающего будет определять вопросы, также как и ответы, которые скорее всего дадут респонденты; она ссылается на собственные меняющиеся идентичности, со времени, когда она только начала работать, будучи молодой женщиной в мире мужчин — военных интеллектуалов, где ее вопросы казались наивными, до момента ее последнего исследования, когда ее идентичность изменилась. Переход в категорию феминистского профессора в колледже не дал положительного эффекта с точки зрения общения с военными; вокруг гендерных вопросов существовала повышенная чувствительность и враждебность к понятию «феминист». есть ли будущее у феминизма в МО? Переход на более высокий уровень исследования приводит таких феминисток, как Кон, в мир национальной безопасности и «высокой политики», где голоса женщин или вопросы, которые они задают, часто не рассматриваются как серьезные. Как я уже продемонстрировала, то же можно сказать и о некоторых вопросах, которые феминисты задают в отношении науки о МО. Часто феминистская практика сама по себе не могла в достаточной мере подготовить феминистов к изучению тех вопросов, которыми они были озабочены. Для того чтобы проводить исследования, феминисты —теоретики МО вынуждены были продолжать, дополнять или пересматривать собственное профессиональное дисциплинарное образование в поисках новых методологий, в большей степени пригодных для изучения вопросов, на которые они пытались найти ответы. Феминисты — теоретики МО продолжают бросать вызов существующим дисциплинарным границам и методам, которые, по их мнению, вводят ограничения на тематику вопросов, которые могут быть поставлены, и на способы их разрешения. Поэтому их работы часто представляются оторванными от политической науки, дисциплинарное поле которой способно оказаться неблагоприятной почвой для гендерного анализа. Мир государств, существующих в анархичной международной системе, оставляет небольшие возможности для анализа социальных отношений, включая гендерные отношения. Вследствие этого, как показала данная глава, феминисты вышли за пределы политической науки и прибегли к методам этнографии и дискурсивного анализа, преобладающим в социологии и антропологии. Будучи выходцами из традиций междисциплинарной теории феминизма, феминис- ты-теоретики МО строят скорее междисциплинарное знание, нежели знание, основывающееся на политической науке. Они устанавливают собственную исследовательскую тематику, хотя и используют для этого различные методологии. Внимание к голосам тех, кто прежде оставался неуслышанным в данной дисциплине, позволило фе- минисгам-теоретикам МО увидеть новые миры, поставить новые вопросы и начать построение практического знания, необходимого для выстраивания более демократичных теорий и практик. Тем не менее подобные междисциплинарные разработки и методологические инновации имеют определенные последствия. Различия в значимости конвенциональных и критических подходов, которые часто исчезают при очерчивании междисциплинарных границ относительно предмета исследования и методологии, продолжат представлять феминистские подходы как менее адекватные. Усилится разочарование в стратегиях сотрудничества и преднамеренное исключение данного подхода. Однако, я верю, что феминистам, занимающимся МО, важно сохранять связь с наукой о международных отношениях, пускаясь в плавание по морю мировой политики, особенно тогда, когда прочие критические исследования поднимают схожие вопросы. Критическая оценка основ МО и исследование таких областей, как безопасность и права чело- века, демократическое участие и экономическая справедливость, являются решающими, если МО как дисциплина способна внести вклад в построение более безопасного и справедливого мира. Именно эта цель стимулировала развитие данной дисциплины со времени ее основания.
Еще по теме Различные традиции знания: