Зависимые люди в эпоху после Русской Правды. Серебреники XIV и XV веков. Закладники удельного времени.

Эволюция закупничества в последующее после Рус­ской Правды время нам неизвестна. Пока не будут най­дены новые данные, приходится довольствоваться теми отрывочными, которые есть, и оставаться в области пред­положений.

Можно считать аксиомой, что такие простые инсти­туты гражданского права, отвечающие насущным потребно­стям жизни, возникают не по указам власти, складываются, формулируются п затем изменяются очень медленно, и если выходят из оборота, то не бесследно, а сменяются другими, подобными же институтами. Так как за недостатком источ­ников всем исследователям приходится делать догадки и высказывать предположения, то предпочтительнее, если приходится, делать такие предположения, которые не про­тиворечат общему характеру эволюции гражданского права. Мне кажется, что следует исходить из предположения, что закупничество не исчезло бесследно, а изменилось и пере­родилось в другой институт или, может быть, дифферен­цировалось в несколько институтов.

Эволюция издельного серебреничества и служилого холопства XV—XVII в.в. не имеет собственно значения для происхождения иммунитета, так как послецний можно счи­тать сложившимся уже в XIV веке. Поэтому я попытаюсь выяснить основные черты серебреничества только для того, чтобы показать, что и в XV веке существовала форма дол­говой зависимости, аналогичная закупничеству, и что, сле­довательно, между закупами Русской Правды и известными пам серебрениками XV века существовали должники, огра­ниченные в своей свободе и, в частности, в своих судебных правах.

Основные черты зависимости по издельному серебру мы можем выяснить только по актам с середины XV века, но само по себе это явление очень старое. B середине XIII века черница Марина, вдова князя Дмитрия Констан­тиновича, дает Суздальскому Васильевскому монастырю два села „съ серебромъ изъ животомъ" 10. ВконцеХІѴвека кн. Олена, вдова вел. кн. Дмитрия Донского, дала в Cnaco- Ефимьев монастырь 3 села, „и съ серебромъ и со всѣмъ тѣмъ, что... ни было княжа" и. Тогда же, или в самом начале XV века, кн. Апдрей Дмитриевич дает Кириллову мона­стырю село Великое, „и что въ немъ серебра" 12. B середине XV века вдова кн. Ивана Андреевича дает Троицы-Сергиеву монастырю село Прилуцкое в Угличе „съ серебромъ, а серебра въ немъ 60 рублевъ" 1A Подобных фактов можно привести много.

Условия кредита могли быть различными. B духовной кн. Андрея Васильевича (около 1481 г.) сказано: „а что въ моихъ селехъ на Вологдѣ и въ Торусѣ на христіанехъ мое серебро издѣльное и ростовое, и мое жито на нихъ заемное и оброчное ... и язъ то свое серебро и жито все отдалъ хри- стіаномъ" 14. Ростовое серебро — капитал, данный на усло­вии платить рост, т.-е. проценты; издельное серебро—долг на условии работать вместо уплаты процентов. Серебро могло быть дано по кабале и бескабально. Так, в мона­стырских вотчинах серебро и хлеб давали крестьянам и сби­рали обратно по записным книгам посельских старцев, а в боярщинах такое же значение имели долговые списки посельских приказчиков. По этому признаку различали серебреников кабальных и бескабальных.

Кн. Андрей простил своим крестьянам все долги. Ero брат Юрий „отдалъ" (по духовной 1472 г.) крестьянам весь заемный хлеб и половину серебра 15. Вел. кн. Софья отпу­стила (по духовной 1453 г.) на волю всех „страдниковъ", рабов, сидевших на пашне, а относительно серебра на людях сделала такое общее распоряжение — половину издельного серебра она завещала своим наследникам и вкла­дами по монастырям, „а половину издѣльного серебра велѣла есмь христіаномъ серебреникомъ отдавати".

У нас есть несколько грамот, которые дают возмож­ность выяснить основные черты серебреничества. B одной грамоте третьей четверти XY века серебреники и половники упоминаются рядом со свободными людь:п, без противупо- ложения им, но особо 1!). C другой стороны, духовные гра­моты, например, грамота 1453 года вел. кн. Софьи, противо­полагают серебреников страдникам, т.-е. холопам. Однако положение их было, очевидно, очень тяжелое, и часто они были неоплатными должниками, что можно видеть из уста­новившегося обычая, отпуская на свободу по духовной гра­моте рабов, одновременно прощать долги серебреникам. Так, в духовной 1534 года кн. Ногтева сказано: „Ачтомое люди по кабаламъ серебреники и по полнымъ и по доклад- нымъ грамотамъ холопи, и тѣ всѣ люди по моей душѣ на слободу, а прикащики мое тѣмъ моимъ людемъ полнымъ и докладньтмъ отпускные грамоты подаютъ, а кабальнымъ людемъ кабалы выдадутъ" 20.

B чем состояли ограничения свободы серебреников? Главное ограничение — такое же, как у закупов: серебре­ник не может покинуть кредитора, не уплативши долга и не исполнивши условленных работ. Сдельем, издельем, боярским делом называлась не какая-нибудь определенная работа, а вообще все очередные сельско-хозяйствешше работы.

землевладельцы употребляли вее возможные средства, чтобы удержать серебреника на время сельско-хозяйственных работ. Одним из средств было исполовье: серебреник- иоловник волей-неволей должен был исполнить все сезон­ные работы, так как в противном случае лишался евоей доли в урожае. Возможно, что иногда землевладельцы іпрямо обусловливали серебро исполнением сезонных работ. Намек на это можно видеть в грамоте вел. кн. Василия Троицы-Сергиеву монастырю, в которой издельное серебро названо летним. B общем, для времени до XV века этот вопрос неясен. B XV ,же веке, как известно, устанавли­вается для отказов крестьян один срок в году — Юрьев день осенний. Поскольку указы об этом распространялись и на серебреников, они должны были изменить юридиче- «кую природу издельного серебреничества, в смысле лише­ния должника права ликвидировать свои отношения во всякое время года. Человек служивший во дворе креди­тора по служилой кабале, имел право (в первой четверти XVI века) во всякое время уплатить долг и рост по расчету и уйти от своего господина. Издельный серебреник, ГІО указам о Юрьеве дне, лишался права ликвидировать свои отношения среди года и мог это сделать только поздней осеныо после окончания всех сельско-хозяйственных работ.

Bo всяком случае несомненно, что заем издельного серебра, в противуположность займу по ростовой кабале, лишал должника права оставлять кредитора до выплаты долга и нсполнення за рост работ. B грамоте 1471 года кн. Андрея Васильевича Кириллову монастырю подтвер­ждается указ его отца относительно Юрьева дня и сказано: ..а коли отказываются, тогды и серебро заплатятчѴ 21.В гра­моте вел. кн. Ивана III иа Белоозеро сотнику и всем кресть­янам, по челобитыо того же монастыря, сказано: „и вы бы ихъ серебро заплатили монастырское, да ихъ христианина вывезете вонъ“ '22. B грамоте третьей четверти XV века кн. Михаила Андреевича на Белоозеро, намеетнику и всем без исключения людям, предписывается отказывать всяких людей только на ІОрьев день, „да и серебро заплатить. A после Юрьева дни отказа отъ серебреника нѣтъ. A коли серебро заплатитъ, тогда ему и отказъ" 23. Из этих грамот видно, что уплата серебра была необходимым условием правильного отказа.

Для уяснения других сторон вопроса важна грамота того же князя середины XV века, по жалобе властей

Иеселовский.

Ферапонтова монастыря 24. Она нуждается в некоторых пояснениях. Кн. Михаил дал своим крестьянам Волока Словенского жалованную „иолѣтную" грамоту, по которой волость получила право вывозить к себе чужих крестьян без сроков и не считаясь с их задолженностью: „кто деп выидетъ половникъ серебренникъ, ино деи ему платиться въ истое на два года безъ росту". Т.-е. должник мог нарушить принятое на себя обязательство, уйти и выпла­чивать свой долг с рассрочкой (в два года), а процентог. не платить совсем.

Есть не мало указаний, что подобные милости князей за чужой счет были весьма распространенным явлением. Так, в жалованной грамоте 1530 г. слободе соловаров Mo- ревской волости (Новгородского уезда) дана привилегия: если к ним придет жить человек, обремененный долгами, то „они платятца своимъ должникомъ (т.-е.

Полетная грамота кн. Михаила крестьянам Волока Словенского вызвала жалобу монастыря, и князь ее „по- дернилъ", т.-е. отменил, и восстановил старые правила отказа: 1) отказываться только о Юрьеве дне, и 2) при отказе платить серебро. Затем, относительно людей, ко­торые уже вышли из монастырской вотчины по полетней грамоте, князь указал, чтобы они выполнили по условию все работы: „и они бы дѣло додѣлывали на то серебро", а во-вторых, чтобы они дали монастырю в своем долге поручные записи, „а осень придетъ, и они бы и серебро заплатили".

Итак, мы видітм, что у серебреников и закупов есть несколько существенных общих черт. Серебреники—полу­свободные люди, люди, свобода которых ограничена в инте­ресах кредитора. Ограничение выражается в том, что они не имеют права уйти от кредитора, не уплативши долга и не исполнивши за рост условленных работ. Важен и хозяйственно-бытовой общий признак: серебреничество, как закупничество, есть форма кредита для неимущих людеіі, существующих своим трудом и берущих деньги в долг, чтобы иметь возможность обрабатывать землю.

Были ли серебреники подсудны кредиторам неза- висимоотиммунитетныхправ последних? Источники не дают на это ответа. И это понятно, так как в XIV—XV веках

все население иммунитетных владений было подсудно землевладельцам по жалованным грамотам. Как было раньше, мы не знаем. Есть, однако, некоторые указания на то, что некоторые формы задолженности, сами по себе, создавали подсудность должника кредитору.

Выше я привел из договора Новгорода с Тверским вел. князем (начала XIY в.) статыо, по которой княжеские судьи не должны были судить без господина рабов и по­ловников. B том же договоре есть обязательство в. князя выдавать половников, которые сбегут из Новгородской области в Тверскую землю. Из этого видно, что половники свободные люди в смысле противоположности рабам, но свобода их очень ограничена. B этом отношении они очень напоминают половников-серебреников, о которых говорят приведенные выше белозерские грамоты XY века.

Очень интересное указание на подсудность должников кредиторам, независимо от землевладения, находится в жа­лованной грамоте в. кн. Василия, данной в 1514 г. Смолен­ской земле, при присоединении ее к Московскому государству. B ней сказано, что она является подтверждением старых грамот литовских государей, начиная с в. кн. Витовта, то- есть подтверждает Смоленскую старину. Про суд в ней ска­зано: „А который судъ у нихъ былъ при Витоѳте, и суду у нихъ быти о всемъ потому", а в конце грамоты читаем: „А кто человѣка держитъ въ деньгахъ, и онъ того своего человѣка судитъ самъ, а околничіе въ то у него не всту­паются" 26. Заслуживает внимания то, что грамота выра­жается так коротко. Очевидно, что характер и возможные пределы суда кредиторов были настолько обыденным и обще­известным явлением, что пояснять его не было нужды. Мне кажется вполне допустимым видеть в этом явлении явление, аналогичное подсудности закупов Русской правды своим господам. Если бы речь шла о какой-нибудь области литовской культуры, то подобное сближение могло бы по­казаться очень рискованным, но Смоленская земля XY века по своей старине, быть может, ближе к Русской Правде, чем северо-восточная Русь XIII и XIY веков.

Bce изложенное выше относительно закупов, серебре­ников и долговой зависимости вообще подводит к вопросу, который я не могу совсем обойти, хотя придется говорить о. вещах, еще не исследованных, сложных и спорпых. Я имею в виду явление, которое для краткости буду на­зывать вообще закладничеством, и попытаюсь выяснить его отношение к судебному иммунитету, так как в историче­ской литературе, как мне кажется, на эту сторону вопроса обращено слишком мало внимания.

B 1522 г. Хутынский монастырь получил тарханно- несудимую грамоту, в которой после обычных для таких грамот статей прибавлено: „А игумену съ братьею иныхъ крестьянъ, опричь своихъ монастырскихъ, сею моею грамотою отъ суда не отнимати у нашихъ намѣстниковъ, ни у дворец­кого, ни у конюшего, ни у волостелей, ни въ закладъ къ себѣ не принимать" Отнимать от суда—значит выда­вать чужих крестьян за своих, неподсудных по жалован­ной грамоте паместникам и волостелям. Это можно было сделать, с некоторым риском, путем обмана, но статья предусматривает обход закона в форме, которая сама по себе была вполне легальна, то-есть, как я полагаю, в форме приема чужого человека в заклад по служилой кабале, составленной, быть может, нарочно, чтобы выд.ать чужого человека за подсудного кредитору и прикрыть его своим иммунитетом. Здесь мы видим интересное указание на взаимодействие иммунитета и закладничества.

Мне представляется дело так. B древнейшее время различные формы долговой и служебной зависимости, со­провождавшиеся подсудностью зависимых людей господину, послужили почвой для возникновения и развития иммуни­тета. Когда иммунитет на этой почве и под влиянием ряда других факторов сложился, то люди стали пользо­ваться этими исконными и легальными формами зависимых отношений не для целей гражданского оборота, для ко­торых эти формы были созданы, а для того, чтобы стать иод защиту привилегий иммунитета. Для власти, когда она находила закладничество для себя невыгодным, борьба отому и была затруднительной и в значительной степени бесплодной, что закладничество часто пользовалось легаль­ными сделками гражданского оборота.

Закладничество было очень сложным социальным явле­нием. Сущность его можно определить, как тенденцию экономически и социально слабых элементов обіцсства стать под защиту и покровительство сильных. Это стремле­ние вытекало из того, что при известных политичеекпх и социальных условиях самостоятельное хозяйство и само­стоятельная борьба за существование становятся настолько трудными, что слабые люди предпочитают отказаться от свободы, а иногда и от личного имущества, чтобы жить и вести несамостоятельное хозяйство под защитой сильного человека. Формы закладничсства могли быть очень разно­образными, в зависимости от разных условий — как от ■социального и экономического положения закладывавшихся, так н от положения лиц, принимавших к себе закладчика. B крайних случаях человек продавался в полное холоп­ство. B других—поступал на службу. Затем, защита сильных людей достигалась иногда тем, что человек вступал фиктивно или действительно в такие долговые отношения, которые ограничивали его свободу в пользу покровителя. 0 закупничестве и серебреничестве я говорил выше. K сказанному следует прибавить несколько слов о самозакладе с землей.

Для уяснѳния этого вопроса следует рассмотреть формы залога недвижимостей. Залог мог совершаться в трех формах. Первая форма состояла в том, что долж­ник обязывался платить на занятое серебро рост и про­должал владеть заложенной недвижимостью. Эта была самая легкая для должника форма кредита, и в такой форме сделки совершались тогда, когда должник имел намерение и возмояшость платить рост, а затем выкупить имущество. Вторая форма состояла в том, что должник, закладывая имущество, отдавал его .,за ростъ", т.-е. вместо уплаты процентов, во владение и пользование кредитора. Для должника эта форма залога была более тяжелой, чем первая, так как имущество могло оставаться во владении кредитора неограниченное время, пока должник не выпла­чивал долга. Дри этих двух формах залога за должником оставалось право выкупа. Третья форма залога была самой тяжелой. Закладная писалась на определенный срок, и в нее впосилось условие, что, в случае неуплаты долга и роста на срок, закладная превращается в купчую, и должник лишался права выкупа заложенного имущества 28.

Bce три формы существовали и употреблялись в гра­жданском обороте без отношения к закладничеству, как кредитные сделки, но при желании последние две формы, особенно вторая, представляли очень удобный способ стать в защитные отношения. Землевладелец закладывал свою землю по второй или третьей форме, получал ее от креди­тора в пожизненное или прекарное владение, а в случае надобности связывал себя, сверх того, с тем же кредитором служебной или долговой зависимостью лично. Получалось то, что в источниках называлось „даться съ землей въ хо­лопы" или заложиться с землей. Рассмотрение подобных сделок и различных способов стать закладчиком выходит за пределы моей темы, и я ограничусь только замечанием относительно целей закладничества.

Под впечатлением актов XVI и, главным образом, XVII веков, некоторые историки, например, Павлов-Силь- ванский, придавали слишком большое значение в закладни- честве моменту уклонения от государственных податей, и повинностей. Ho ведь в удельпое время эти подати и повинности были развиты слабо, а княжества, с их вот­чинным хозяйством, можно назвать государствами только с большими оговорками. Затем, неверно, что закладниче- ство освобождало от всяких податей. Наконец, закладчик получал защиту не даром, и если уклонялся от государ­ственных податей, то одновременно терял, в большей или меньшей степени, свою личную и хозяйственную свободу и брал на себя новые обязательства по отношению к своему покровителю. Поэтому, я думаю, что закладничество удель­ного времени преследовало гораздо более общую цель- стать вообще в положение защитного человека. Эта за­щита выражалась в определенных юридических формах и, прежде всего, в защите закладчика от всех сторонних людей судебной властью господина. Заложившийся лично или с землею человек становился неподсудным общим судам, и во всех делах с посторонними за него выступал на суде его господин. B этом состояла самая существен­ная сторона защитного положения закладчика.

Отношение закладничества к иммунитету может быть определено так. B древнейшее время существовали раз­личные формы зависимости свободных людей, которые по общему праву сопровождались тем, что зависимый человек становился неподсудным общим судам и подсуд­ным своему господину. Позже, когда иммунитет, как институт, *сложился, сделками этого рода иногда пользова­лись, чтобы стать под защиту иммуниста. Когда князья пытались бороться против некоторых проявлейий и форм закладничества, то борьба именно потому была затрудни­тельна, что закладничество облекалось в легальные сделки гражданского оборота.

IY.

Четыре элемента судебного иммунитета. Исклю­чительная подсудность князю его дружинников и слуг.

И рабство, и зависимость свободных людей по долго­вым отношениям, и другие возможные формы личной за­висимости, которые мы можем предполагать, но которых в точности не знаем, представляли очень существенны& предпосылки для образования иммунитета. Поскольку в древнейшее время не только земледелие, HO и вообще весь хозяйственный строй были оспованы на труде рабов и зависимых людей, эти предпосылки должны были играть большую роль. И мне кажется очень характерным и суще­ственным, что самые глубокие корни иммунитета имели не земельный, а личный характер, вытекали из личных отно­шений сильных к слабым. Сами по себе, они, однако, не создавали иммунитета. Чтобы связать эти предпосылки с землей, дополнить их другими необходимыми элементами и придать всему определенность института землевладель­ческого иммунитета, нужно было пожалование князя. Когда мы доходим в исследовании до этого пункта, то возникают два существенных вопроса: вопрос о происхождении не­судимости самих господ и вопрос об их праве судить сво­бодных людей, живущих на их земле.

B жалованных грамотах развитого типа судебный иммунитет формулируется в четырех основных положе­ниях, которые излагаются обыкновенно в такой последо­вательности: 1) неподсудность и неподведомственнооть

самого грамотчика и его людей местным властям, 2) право грамотчика ведать и судить своих людей, 3) сместный суд грамотчика с княжеским судьей в тяжбах его людей с по­сторонними людьми и 4) исключительная подсудность самого грамотчика самому князю или его боярам введен­ным, кому князь прикажет судить. Подсудность грамот­чика князю стоит на последнем месте, но по существу и исторически ее следовало бы ставить на первом.

Мы не имеем для древнейшего времени прямых ука­заний на непосредственную подсудность князю его дру­жинников, но судя по всему строю и характеру дружин­ных отношений, она не подлежит сомнению. Она должна была естественно вытекать как из власти князя над дру­жинниками, так и из его обязанности быть покровителем и защитником своих людей. Для истории иммунитета важна та стадия развития отношений князя и его слуг, когда в разрастающемся княжестве стали возникать мест­ные органы власти, на которые князь переносил некоторые элементы своей власти. Наши гипотезы в этой области, конечно, очень гадательны, но можно привести несколько соображений, а также фактов позднейшего времени в пользу того, что князья, учреждая наместников, посадников и во­лостелей, не давали им судебной власти в полном объеме и над всеми людьми их округа—присуда.

Прежде всего, надо иметь в виду характер власти наместников. Взгляд на наместников, как только на кормленщиков, в высшей степени односторонен и непра­вилен. Наместник, прежде всего, есть власть политиче­ская— заместитель князя. Затем наместник — начальник местной обороны и местных вооруженных сил. Ha третьем уже месте следует поставить роль наместника, как упра­вителя и судыі. B последнем отношении, судя по фактам XIY—XY веков, власть наместников и волостелей есть, прежде всего, власть для черных людей князя. Они ве­дают их и судят, защищают от посторонних людей и сби­рают с них свои кормы и княжеские доходы. Судя по актам XIY века и более поздним, управление и суд на­местников и волостелей есть такая же нормальная форма управления княжескими черными людьми, как иммунитет есть нормальная форма управления для частновладельче­ских земель всех разрядов. Невозможно допустить, что раньше было иначе, так как можно считать несомненным, что личный суд князя есть исконное и начальное явление. Учреждая наместников и волостелей, князья оставляли за собой высший суд в наиболее важных, с их точки зрения, делах, а затем суд над некоторыми людьми во всех отно­шениях.

Когда читаешь жалованные грамоты, особенно древ­нейшие, в которых печать личных отношений сильнее, чем в позднейших, TO яспо видишь, что личный суд, которым князь жалует грамотчика, есть милость, в которой на первом месте стоят собственно не суд сам по себе, а по­кровительство и защита князя. Князь обещается .,боро­нить", т.-е. защищать, грамотчика от всех сторонних людей, кто бы они ни были, частные лгі лица или слуги и раз­личные приказчики князя. Этот момент защиты и покро­вительства в пожаловании личной подсудностью князю мне представляется очень существенным. Проявления его мы можем видеть во множестве жалованных грамот и в других источниках. Bo всех случаях, когда те или иные люди были нужны князю, искали его покровительства, пользо­вались его особым расположением, защита князя вылива­лась неизменно в форму личного суда и неподсудности местным властям, или в форму особой, усиленной судебной охраны этих лиц.

Многочисленные и важные указания на это мы на­ходим в договорах князей между собой и с В. Новгородом. Начиная с древнейших дошедших до нас договоров, князья выставляют принцип, что всякий должен тянуть .,судомъ и даныо по землѣ и водѣ", т.-е. быть подсудным и поддан­ным тому князю, в уделе которого находится его земля. Настойчивость и постоянство, с которыми этот принцип повторяется во всех договорах, показывает, что если £ XIV веке этот принцип и не был совершенной новостью, то во всяком случае нуждался в повторениях, так как на деле постоянно нарушался. И действительно, из тех же договоров и из духовных грамот князей видно, что сами князья постоянно нарушали этот принцип,—в своих уделах в пользу княгинь и ближайших родственников, а в чужих уделах—в свою пользу.

Следует обратить внимание на то, что статья дого­воров о суде и дани по земле и воде стоит в тесной связи ■с целым рядом других условий: князья обязываются не покупать земель в чужом уделе, не принимать их даром, пе держать в закладе, вообще не приобретать каким бы то ни было путем, без ведома и согласия князя чужого удела. Среди этих условий очень часто содержатся условия не давать жалованных грамот в чужой удел. 0 каких грамотах идет речь и как можно было давать жалованные грамоты в чужие владепия? Мне кажется, ответ ясен. Речь идет о тарханпо-несудимых грамотах. Князья, приобретая земли в чужом уделе или принимая к себе на службу землевла­дельцев из чужих уделов, давали им тарханно-несудимые грамоты, т.-е. различные льготы и судебные привилегии, из которых первой и самой ваяшой было то, что они при­нимали землевладельца под свою защиту и личный суд. ІІовидимому, в древнейшее время это было очень распро­страненным явлением. Оно нарушало целость удела и гро­зило его независимости, и против него выдвигается принцип суда и дани по земле, более выгодпый для слабых князей и нарушаемый сильными.

Для нашей темы это явление интересно не само по себе, а потому, что бросает свет на происхождение исклю­чительной подсудности князю служилых людей. Вполне допустимо думать, что в древнейшее время отъезд слу­жилых людей с вотчинами и привлечение их на службу путем особых милостей были очень частым явлением. Вотчинник поступал па службу и под защиту князя, и за­щита выражалась в том, что князь давал ему жалованную грамоту, одним из существенных элементов которой была прямая подведомственность и исключительная подсудность грамотчика князю.

Последний принцип, как мне кажется, был настолько прочно установлен, что в наиболее архаических, по своим формулам, рязанских жалованных грамотах и в древнейших грамотах других княжеств нет совершенно статьи об исклю­чительной подсудности грамотчика князю. Bce содержание, например, рязанских грамот сводится к запрещению кня- .жеским волостелям въезжать в околицу грамотчика. B древ-

нейших грамотах других княжеств иногда мы видим только- статыо о неподсудности грамотчика местным судьям, и больше ничего. Ясно, что несудимый на месте гра- мотчнк должен был быть кому-нибудь подсудным. Таким судьей мог быть только князь, и отсутствие в этих гра- мотах статыг о подсудности грамотчика князю говорит за то, что это было ясно само собой.