5. Зарубежная историография

Любопытно отметить определенное сходство в развитии между совет­ской и зарубежной, особенно североамериканской, историографией по зем­ству. Старых историков земства, таких как Н.

1 The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government. Cambridge / Eds. Terence Emmons and Wayne S. Vucinich. N.Y., 1982. Нужно отметить, что 1982 г. оказался и годом издания монументальной книги Роберты Маннинг, которая восстановила в современной исто­риографии известный тезис Б. Веселовского о «земской реакции» после революции 1905 г.: Roberta T. Manning. The Crisis of the Old Order in Russia: Gentry and Government. Princeton,

1982.

2 Как легко предположить, группа этих тогда молодых историков рекрутировались из бывших активистов студенческого движения 1960-х годов.

3 Leopord H. Haimson. The Problem of Social Stability in Urban Russia 1905-1917 // Slavic Review. Vol. 23 (1964), № 4. C. 619-642; Vol. 24 (1965), № 1. C. 1-22.

Как и в советской науке, сдвиги в исследовании земств в североамери­канской историографии произошли на рубеже 80-х годов. Во многом это заслуга проведенной в 1978 г. в Станфорде конференции, по итогам кото­рой в 1982 г. был опубликован сборник статей «Земство в России: экспери­мент местного самоуправления»1. Этот сборник явился сигнальным огнем для историков-«ревизионистов»2 позднецарского периода России в амери­канской историографии.

В сборнике «Земство в России» авторы затронули такой круг про­блем, как отношения земств с центральной и местной администрацией (К.Е. Маккензи, Р.Т. Маннинг, Т. Фаллоуз), крестьянством (Д. Аткин-сон), третьим элементом (Р.Е. Джонсон), политика земств в области об­разования (Д. Брукс), медицины (С. Рамер, Н.М. Фриден), роль Всерос­сийского земского союза (У. Глисон). Хотя основная идея сборника («отказ от либерального мифа о земстве как инструменте социальной интегра-ции»1) прослеживается лишь в некоторых статьях, в рецензии на сбор­ник Бэн Эклоф высказался более радикально, заметив, что старое пред­ставление о земстве как питомнике демократии и земцах как мужествен­ных борцах за дело народа следует похоронить2. Недостатком многих статей является смелость суждений при скудной источниковой базе. Тем не менее, сборник положил краеугольный камень в развитие западной историографии о земстве в последующие двадцать лет, установив модель­ный стиль исследования: на основе анализа профессионально-хозяйствен­ной деятельности земств дать политическую характеристику царского режима и российского общества3.

В своих историографических работах М.Д. Карпачев и В.М. Шевы-рин также отметили, что зарубежные историки постепенно отошли от традиционной оценки земств как буржуазных бессословных, чуть ли не демократических учреждений, сложившейся «под влиянием ангажиро­ванной земской публицистики»4. М.Д. Карпачев показал, что позиции таких исследователей, как Т. Эммонс, Р. Маннинг, Д. Аткинсон, не­сколько сблизились со взглядами советских историков на сущность зем­ского самоуправления и роль земско-либерального движения в жизни пореформенной России. Однако противопоставив свой взгляд традици­онному либеральному пониманию земств, некоторые историки-«ревизио-нисты» дошли до другой крайности, переоценив взаимное непонимание между «модернизаторами» (земцами и земскими служащими) и крестья­нами и соответственно обрисовав некий онтологический, непреодоли­мый политический кризис в российской деревне накануне Первой миро­вой войны. Эта тенденция особенно сильно прослеживается у Л. Геймсо­на и его учеников1. Весьма симптоматично, что критикуя либеральную ин­терпретацию земств, они унаследовали от русских либералов ключевой сте­реотип - увлечение проблемой волостных земств. По мнению «ревизионис­тов», неудавшееся введение волостных земств накануне Первой мировой войны - якобы, окончательное доказательство политической нежизнеспо­собности земств. Упускается из виду бурное развитие управленческо-хозяй-ственной инфраструктуры того времени, например, участковой агрономии, игравшей немаловажную роль в развитии крестьянских хозяйств накануне войны2.

Второе крутое изменение в западной историографии произошло в ре­зультате значительного улучшения в начале 90-х годов условий доступа ино­странцев к архивным (в том числе местным) источникам. Впервые иност­ранные историки стали равноправными с советскими коллегами в источни­коведческом плане.

Во-вторых, американская историческая наука 90-х годов была отмече­на триумфальным шествием методики «новой истории» (т. е. истории ин­теллекта, менталитета, дискурсов и семантики). В контексте исследований «сельской России» нового времени, однако, частое обращение к дискурсам не способствовало творческому применению методики «новой истории», а это было своего рода компенсацией скудных знаний по материальной исто­рии. Весьма симптоматичен излишный интерес американских «ревизионис­тов» к дискурсам вокруг проблем волостных земств, когда реальность воло­стного управления до сих пор почти не исследована. Подобные явления не могут не создать впечатление, что именно тогда, когда открылось огромное источниковедческое пространство для изучения и материальной, и немате­риальной истории России, некоторые зарубежные коллеги предпочитают читать Мишеля Фуко (Michael Foucault) нежели архивы.

Тем не менее, появилось немало работ, преодолевших стереотипы се­вероамериканской историографии 80-х годов по позднецарской России. Особо стоит остановиться на работах Скотта Серегни (Scott Seregny), профессора университета Индианы и Ильи Герасимова. Хотя последний - россиянин и закончил Казанский университет, диссертацию он готовил в Европейском университете (Будапешт) и университете Рутгерс (Нью Джерси).

Серегни является почти единомышленником авторов данного сборни­ка. Мы разделяем его мнение о преувеличении некой пропасти между мо­дернизаторами и крестьянами в российской деревне накануне Первой миро­вой войны (иначе говоря, онтологическое понимание причин революции 1917 г.); придаем большое значение «кейс-студиям» регионов или даже суб­регионов; считаем важным период после революции 1905 г., в частности, период Первой мировой войны, для оценки потенциальной жизнеспособно­сти царского режима; выступаем против стереотипа так называемой «земс­кой реакции» на революцию 1905 г. и преувеличения насильственного ха­рактера крестьянского движения в России.

В статье «Крестьяне и политика: крестьянские союзы во время рево­люции 1905 года» (1991)1 Серегни представил новый взгляд на крестьянс­кое движение во время Первой русской революции. Учитывая сложную со­циальную дифференциацию в российской деревне в начале века, он считает термин «пропасть» для описания взаимоотношений между модернизаторами и крестьянами слишком упрощенным. По его мнению, оба лагеря, т. е. и модернизаторы и крестьяне, были значительно диверсифицированы внутри себя. Поэтому значимо было не абстрактное расстояние между «двумя мира­ми», а, скорее, проблема того, состоялась ли в данной местности коалиция прогрессивных дворян, третьего элемента и передовых крестьян. Именно местные крестьянские союзы функционировали как инструмент для форми­рования этой коалиции. Раз эта коалиция сформировалась, то ее гегемония в революционной ситуации была почти обеспечена, так как ее стратегия и тактика совпадали с монархическим и прагматическим настроением кресть­ян. Радикальная, насильственная стратегия социал-революционеров была под-держена крестьянами в местностях, где не удалось создать эту коалицию. Серегни доказывает «обратное соотношение» между силой местных кресть­янских союзов и насильстьственным характером местных крестьянских вы­ступлений. Чем сильнее были крестьянские союзы, тем разумнее оказались выступления крестьян.

В статье «Земства, крестьяне и гражданство: российское движение за внешкольное образование и Первая мировая война» (2000)2 Серегни отме­тил некоторые отличительные черты политической ситуации в российской деревне (на примере Уфимской губернии) во время Первой мировой войны. Во-первых, война «породила мощный толчок для развития социальных ре­форм, немыслимых в мирное время». Общественные активисты старались использовать уникальные условия во время войны для развития своих начи­наний. Во-вторых, эти активисты надеялись, что опыт, накопленный во вре­мя войны, и созданные организации должны продолжать работать и после войны. Именно эти ожидания сильно повлияли на поведение активистов во время войны1. В-третьих, небывалый подъем национального сознания в сре­де крестьян и определенный успех политики трезвости во время Первой мировой войны дали уникальную возможность инкорпорации крестьян в российское национальное сообщество. Крестьяне отреагировали на попыт­ки организации внешкольного образование с энтузиазмом: они показали, что знают географию и историю воюющих стран и даже понимают сложные нюансы международных отношений.

Любой историк позднецарской России знает, что в Ставропольской губернии накануне Первой мировой войны возникли крестьянские волнения против нововведенных там земств. Для левых историков это представлялось доказательством изоляции земств от народа, а для либеральных историков -доказательством темноты российских (в частности, периферийных) кресть­ян. Однако в статье «Ставка на крестьянство: анти-земские восстания и внешкольное образование в Ставропольской губернии, 1913-1916», которая будет опубликована в журнале «Slavonic and East European Review» в январе 2001 г.2, Серегни доказывает, что именно в деревнях, где сожгли земские школы, изгнали учителей и отказались от прививки оспы в 1914 г., начали с радостью принимать земских лекторов и платить земские налоги в 1916 г.

Несмотря на некоторые недостатки работ Серегни (например, механи­ческое применение андерсоновской схемы «от сословий к нации»3 и отсут­ствие сравнительного анализа регионов), очевидна его заслуга в преодоле­нии стереотипов относительно позднецарского режима на основе мобилиза­ции богатых фактических данных.

Основываясь на просопографическом анализе, Илья Герасимов обри­совал esprit de corps «нового поколения» агрономов, которые были фавори­тами столыпинской эпохи, но притеснены революцией 1917 г. и наконец уничтожены сталинской «революцией сверху»4. Они и составляли судьбо­носную профессиональную группу с точки зрения возможности мирной мо­дернизации российской деревни. Несколько лет назад один из авторов этих строк опубликовал статью, анализирующую численную динамику правитель­ственных и общественных агрономов в 34 земских губерниях5. Но Гераси­мов пошел намного дальше, обратив внимание даже на географическую мо­бильность агрономов. Не говоря уже о подробном анализе агрономического образования, журнализма и социального положения агрономов (зарплат, ген-дерского состава и т.д.), он учитывает человеческий фактор (например, зна­чение общежития Московского агрономического института для формирова­ния корпоративной культуры агрономов) и тем самым перекидывает мост между методиками новой и классической истории.

Далее, Герасимов представляет живую картину политического процес­са в российской деревне, анализируя взаимоотношения «нового поколения» общественных агрономов с другими акторами деревни - правительственны­ми агрономами, другими категориями земских служащих, полицией и, что важнее всего, с крестьянами. Суммируя полученные результаты, Герасимов делает иногда убедительные, иногда гипотетические выводы относительно критических моментов развития «нового поколения», которые в конце кон­цов определяли управляемость российской деревни: прагматизация интел­лигенции после революции 1905 г.; вступление российской агротехнологи-ческой революции во второй этап после 1910 г. благодаря развитию коопе­ративного движения; странное на первый взгляд восприятие «кризиса» в среде агрономов в 1913-1914 гг., когда казалось, что агротехнологическая революция достигает своей вершины; фетишизация агрономами технологии и государственной интервенции в народное хозяйство во время Первой ми­ровой войны; их заражение революционным фанатизмом и возвращение к старомодному народническому пророчеству и некоторое оживление в 1920-е годы. Читатели будут удивлены тем, что российские агрономы в самом деле занимали особую нишу в истории страны.

Новейшим достижением в исследованиях земств в североамериканс­кой историографии представляется сборник статей «Появляющаяся демок­ратия в позднеимперской России» (1998) под редакцией Мери Шеффер Конрой (Mary Schaeffer Conroy)1. Его авторами являются не только амери­канские, но и японский и финский историки. Из девяти глав сборника шесть прямо посвящены земствам. Как указано в названии, авторы высоко оценивают введение парламента, появление протопартийной системы, рас­ширение деятельности общественных организаций и бурное развитие земс-ко-кооперативного движения после революции 1905 г. Тем не менее, сбор­ник не представяет какого-то «общего мнения» авторов, а, скорее, нацелен на сопоставление разных мнений о возможности мирной модернизации и демократизации позднеимперской России. Мнения авторов разделяются по двум параметрам. Во-первых, можно ли считать развитие земского движе­ния после 1905 г. показателем развития российских общественных сил в целом? Во-вторых, усилило ли развитие прагматического земского движе­ния управляемость страной в целом, и тем самым способствовало ли мирной модернизации страны и выживанию режима в тотальной, мировой войне?

На первый вопрос утвердительно отвечают авторы 3-й главы, назван­ной «Земство и трансформация российского общества», Томас Портер (Thomas Porter) и Уилльям Глисон (William Gleason). Отмечая наличие ос­татков ограничительных мер по отношению к земствам (например, запрет на межрегиональные контакты земцев) и трения между МВД и земцами по этой причине, Портер и Глисон однако подчеркивают, что уже в начале XX в. правительство не обходилось без привлечения земств к разным государ­ственным мероприятиям. По их мнению, формирование средней интеллек­туальной элиты и профессионализация общества (двигателями этой тенден­ции были земства) являлись признаками зарождения гражданского общества.

В отличие от Портера и Глисона, Мери Конрой на примере обсужде­ния и принятия в Государственной Думе закона об открытии аптек отмечает противоречия между земствами и группами интереса (здесь аптечными об­ществами). Марксисты, кадеты, октябристы и земцы единодушно требовали муниципализации аптек, и это было реализовано после принятия упомяну­того закона. Иначе говоря, земства ограничивали деятельность профессио­нальных организаций (т.е. основы гражданского общества), опираясь на про-тосоциалистическую и патерналистскую логику. И в этом противостоянии П. Столыпин поддерживал тот лагерь, которому принадлежали и марксис-ты1. Авторам данных строк ближе точка зрения Конрой, нежели Портера и Глисона. Представляется, что монополизация земствами общественных цен­ностей - показатель слабости гражданского общества России. Именно по­этому после уничтожения земств весной 1918 г. большевики не встретили серьезных противников, которые были бы в праве говорить от имени общества.

На второй вопрос («усилило ли развитие прагматического земского движения управляемость страной в целом?») Портер и Глисон также отвеча­ют утвердительно в 8-й главе сборника, названной «Демократизация земств во время Первой мировой войны». По их мнению, Всероссийский земский союз во время войны воплотил подъем гражданского сознания России, и правительство было расколото между МВД и хозяйственными ведомствами, такими как министерство земледелия. Последнее понимало, что без смелого делегирования государственных полномочий земствам правительству не спра­виться с задачами тотальной войны. По мнению Портера и Глисона, кризис управления возник из-за страха правительства перед общеземским союзом, полицейского вмешательства МВД в дела тотальной мобилизации, а также инертности Государственной думы, которая не смогла осуществить реформу местных учреждений, ядром которой является введение волостных земств. Таким образом, Портер и Глисон придерживаются вполне классической точки зрения.

Однако в 9-й главе сборника К. Мацузато представляет прямо проти­воположный взгляд. По его мнению, после начала войны царскому прави­тельству удалось создать инфраструктуру для тотальной мобилизации ресур­сов относительно дешево и быстро, потому что правительство опиралось на уже существовавшее земско-кооперативное движение. Однако по той же причине российский режим тотальной войны характеризовался местниче­ством земств. Правительству пришлось делегировать земствам ключевые го­сударственные полномочия, в частности, по регулированию движения же­лезнодорожного транспорта. С осени 1916 г. в силу падения авторитета цен­тральной власти земства начали использовать делегированные государством полномочия для защиты своей местной экономики: блокировали границы губерний и тем самым вызывали продовольственный кризис в потребляю­щих центрах1.

Скептический взгляд на роль земств в модернизационном процессе заключается в следующем. Во-первых, земства - публичный институт мест­ного самоуправления, а отнюдь не добровольные ассоциации граждан, такие как кооперативы, профсоюзы и политические партии. Между ними (пуб­личными институтами и добровольными ассоциациями) нередко возникали серьезные конфликты. Во-вторых, в отсутствие сильного правительственно­го механизма контроля и координации делегирование земствам государствен­ных полномочий стимулировало их местническое настроение.