ЗАДАЧИ ТРУДОВОЙ ПОМОЩИ (Письмо к редактору журнала «Трудовая помощь»)

Милостивый государь! Вы почтили меня приглашением принять участие в ка­честве сотрудника в возникающем под вашею редакциею новом журнале «Трудовая помощь». He думаю, что­бы вами руководило при этом пред­положение о моем близком# знаком­стве с вопросами и учреждениями, воз­никающими на почве благотворительности, ибо, занятый долгие годы судебной деятельностью, я имел возмож­ность лишь изредка и мимоходом сталкиваться с пер­выми и приходить в соприкосновение с последними.

молинейность, вызывая к жизни краски, наложенные действительностью, очень часто жестокою и почти всег­да печальною. Эта действительность возбуждает не од­но негодование, к услугам которого является каратель­ный закон, она пробуждает, иногда с неотразимой си­лой, глубокую, щемящую сердце жалость. Она застав­ляет помнить слова короля Лира: «Закуй злодея в зо­лото — стальное копье закона сломится безвредно; одень его в лохмотья — и погибнет OH от пустой соло­минки пигмея»—вспомнить в том смысле,чтонищета— нравственная и материальная — делает постигнутого ею или отданного в ее руки человека безоружным про­тив «власти тьмы», против отравленной житейским злом и соблазном «соломинки пигмея».

Позвольте поэтому вместе с благодарностью за приглашение к сотрудничеству, выразить вам и мое со­чувствие задачам и постановке нового журнала.

«Трудовая помощь» является новым орудием глас­ности в деле благотворения, а гласность есть одно из необходимейших жизненных условий такого дела. Вели­кое правило о правой руке, не ведающей о том, как и кому творит добро левая, применимо исключительно к частной деятельности. Там оно необходимо. Личная по­мощь -требует тайны. Между делающим добро и при­нимающим его допустим, по свойствам человеческой духовной природы, лишь один свидетель — бог: всякий другой свидетель невольно растравляет язвы больной гордости, отсутствие которой часто служит признаком

наступившего душевного равнодушия, уже близкого к нравственному падению. Тайна нужна и для делающего добро, хотя бы для устранения того, что Тургенев в «Стихотворениях в прозе» называет «безобразием са­модовольной, дешево доставшейся добродетели, кото­рая едва ли не противнее откровенного безобразия по­рока...»

Ho иначе обстоит дело в благотворительности обще­ственной. Здесь тайна благотворения невозможна, по крайней мере по отношению к способу и приемам дея­тельности. Отсутствие света, обусловленное этой тайной, должно иметь обычно результаты. B углах и на стенах здания, куда не проникает свет, заводится плесень, сы­рость и вырастают зловредные грибы.

Это положение можно бы признать общим местом, если бы практическая жизнь не показывала, что оно вовсе не так общепризнанно, как это может казаться. Достаточно вспомнить историю гибели превосходного по замыслу и результатам своего осуществления «Обще­ства посещения бедных в Петербурге», основанного князем В. Ф. Одоевским, которое благополучноперене- сло, опираясь на свои жизненные силы и общее дове­рие, ряд тяжелых ударов и распалось после того, как, будучи привито к бюрократическому учреждению, поте­ряло право самостоятельно печатать во всеобщее сведе­ние свои отчеты, не обесцвеченные мертвящей канцеляр­ской регламентацией.

Ho не одним проводником света в область благотво­рения должен явиться новый журнал. Судя по пятому, шестому и седьмому пунктам программы, он будет ор­ганом объединения различных отраслей помощи тру­дом, во имя и ради труда, не ограничиваясь сравни­тельно узкой сферой «домов трудолюбия», а затрагивая все вопросы, соприкасающиеся с обІцественной благо­творительностью. A вопросов этих много и расходятся они радиусами от одного обшего понятия о труДе. Сооб­

разно своему отношению к нему люди, нуждающиеся в общественной поддержке, являются ищущими труда, бегущими от него, неспособными к нему и испорченны­ми для него.

Для первой категории нужны «дома трудолюбия», со всеми теми особенностями своего устройства, кото­рые должны давать возможность при существующих экономических условиях концентрировать в них спрос на труд и широко, гостеприимно раскрывать двери предложению труда. По отношению ко второй катего­рии празднолюбцев, относящихся к труду с отвращени­ем и составляющих одну из язв городской жизни, на­зываемую нищенством, общество должно настойчиво и систематически действовать принудительными мерами, не смущаясь той жестокой чувствительностью, которая упорно не желает видеть глубоко растлевающего влия­ния нищенства и на просящих, и на подающих мило­стыню.

Остается последняя категория, о которой хотелось бы поговорить несколько подробнее. Для успешного труда нужна бодрая душа и здоровое тело. Где разби­та, измучена или извращена первая, нет ни готовности, ни способности к работе,— где измождено и заморено второе, нет сил, нет необходимого напряжения для ра­боты. Поэтому люди, в которых тяжкие условия жизни, злоба одних и равнодушие других выработали такую душу и такое тело, могут быть признаны испорчен­ными для труда.

Дети — вот тот мягкий материал, из которого выра­батываются будущие отверженцы здорового труда. Дав­но уже сказано, что «ребенок — отец взрослого». Впе­чатления, чувства, картины, вынесенные из детских лет, невидимо действуют на взрослого и часто дают бессоз­нательное направление его решениям и поступкам. Они производят в воле, в характере девиацию, подобную той, которая заставляет стрелку компаса отклоняться в сторону от верного направления. B самой глубине души человека лежат вынесенные из детства симпатии и анти­патии; в туманной дали воспоминаний таятся поразив­шие его ужасом или отвращением картины, уязвившие его сердце слова или взгляды, и первые зерна горького житейского опыта, с болью вошедшие в безжалостно взбороненную, беззащитную ниву детской души. И если в детских воспоминаниях нет ничего светлого, теплого, доброго, если они не дают мысли и чувству вырваться из круга порочных и тягостных представлений, то и от взрослого трудно ждать чистых побуждений... A иног­да— и это еще печальнее — в сердце заброшенного ма­ленького существа совершенно нет места для каких-ли­бо воспоминаний, кроме чисто животных. Только живот­ные вожделения и животный страх будут стимулом его действий в качестве взрослого.

Поэтому охрана детей, защита их от растлевающих душу и разрушающих тело воздействий есть одна из самых святых, из самых важных задач общества. B ис­полнении ее никогда нельзя будет сделать не только много, но даже достаточно, ибо проявления зла, окру­жающего детей, слишком разнообразны и многочислен­ны. C грустью надо сознаться, что есть случаи, когда главная опасность для ребенка не только в отсутствии семьи, но и в ее наличности. He один бесприютный, без­родный или брошенный, как говорят немцы, «на четыре ветра» ребенок подвергается всем дурным влияниям, но и связанный, иногда, к сожалению, слишком крепко, с семьей. Это не всегда семья дурная,— часто это лишь семья несчастная.

Если таково бывает воздействие на ребенка семьи несчастной, то нужно ли говорить о том, как влияет на него семья дурная. Просмотр дел о жестоком обраще­нии с детьми, об умышленном развращении их нравст венности, о продаже их в своеобразное артистическое невольничество дает незабываемые, давящие, как ко­шмар, картины.

Приступая к судебномедицинскому описанию поро­ков, извращающих человеческую природу, знаменитый Тардье восклицает: «c’est ici qu’on desespere de Thuma- nite»[53]. Ho с одинаковым основанием можно сказать то же по отношению к случаям истязания детей. Самое «окаменелое годами» сердце не может не сжаться от справедливого гнева и бесконечной жалости при созер­цании чудовишной противоположности: силы, злости и иногда утонченной жестокости, с одной стороны, и пол­ной беспомощности, захватывающего детскую душу от­чаяния, заглушенных воплей и горячих слез, с другой. И если первой семье можно простить ее дурное влияние за ее невежество, темноту и несчастье, то вторая не на­ходит себе опрардания потому, что у истязателя или му­чительницы есть почти всегда молчаливый, преступно- злабый, эгоистический попуститель, и еше потому, что, к стыду наших дней, такая семья, в процентном отноше- тии, чаще встречается в кругу людей, участвующих в хбазаре житейской суеты». Самые вопиющие случаи жестокого обращения, совершаемого в обстановке, в значительной мере обеспечивающей молчание окружаю­щих, происходят именно в этой среде, где нередко внеш­ний лоск полуобразования лишь прикрывает тонким слоем распущенные и злобные инстинкты. Здесь надо отметить еще и две особенности. Изобличителями и за­ступниками в большинстве таких случаев являются не лица, принадлежащие к тому же «базару житейской су­еты», которые обыкновенно замыкаются в неуместность «вмешательства» в чужие частные и семейные дела, а простые люди — дворничихи, прислуга и т. п., у кото­рых «сердце изныло, слышамши-видимши», как расправ­ляются «с дитёю»... Вместе с тем медленный, но несо­мненный прилив человечности, который замечается с течением времени в разных областях жизни, по-видимо­му, совсем не проникает за стены, где приютилось истя­зание детей. Между мрачным, наводящим ужас Риж­ским делом об истязании в 1778 году майором Клодтом и его женой малолетней Трины, делом известной в сво­ем роде вдовы штабс-капитана Леонтьевой в 1851 году и новейшими делами о жестоком обращении с детьми нет никакой разницы ни в мотивах, ни, если можно так выразиться, в методе этого обращения. Ta же жестокая потеха над ужасом, объемлющим детскую душу, то же наслаждение замиранием маленького сердца, та же бесчувственность к страданиям от организованного го­лодания и замораживания, та же, почти чувственная, изобретательность в причинении ребенку боли и внут­реннего расстройства.

«Ho чего же смотрит закон?» — невольно спрашива­ют непосвященные. «Закон карает»,— приходится им от­ветить. Ho дает ли он возможность предупредить «hane saevitiam»?[54]. Очень слабую, почти ничтожную, предо­ставляя раскрытие случаев истязания частной инициа­тиве и не вооружая ее для этого никакими определен­ными правамк. Существующие у нас общества для за щиты детей, страдающих от дурного или жестокого об­ращения, от растлевающей семейной или ремесленной обстановки, устроенные на подобие французского «Сою­за в защиту угнетаемого детства», еще не добились раз­решения для своих членов свободного входа во все те помещения, где страдают беззащитные дети. Этот вход мог бы предупредить многое, ибо карательный закон приходит на место страдания своей тяжелой и медлен­ной поступью нередко тогда, когда уже поздно, и спра­ведливое возмездие виновным уже не может возвра­тить ни здоровья, ни жизни, ни душевной чистоты непо­винному маленькому страдальцу. Да и кругозор уголов­ного закона у нас очень еще узок. Целый ряд случаев, преимущественно из той области, которую французы называют depravation des mineurs,[55] не подходит пот его определения и заставляет нетерпеливо ждать нового уложения с его более жизненными взглядами.

Ho, убедившись в виновности или основательно запо­дозрив ее существование, закон ограждает детей в даль нейшем? спросят нас. Увы! приходится ответить отрица тельно. Действия закона замыкаются в пределах 168— 170 статей 1 ч. X т., которые, отрицая право родителей на жизнь детей и на их соучастие в своих преступлени­ях, ограничивают заботу местных начальств преданием суду виновных за деяния, подлежащие уголовной каре. Ho обширная область таких действий, которые не пре­дусмотрены Уложением, хотя могут быть прямо направ­лены против души и тела ребенка, остается нетронутой и огражденной от вмешательства этих местных на­чальств. Дети православных родителей, воспитываемые ими по обрядам другого христианского же исповедания, согласно статье 190 Уложения, отбираются от них и от­даются православным родственникам или правительст­венным опекунам. Так зорко и жестоко охраняет закон детей от всякого влияния инославия... Ho если родители впадают в разврат, в беспробудное пьянство, тунеядство, если они погрязают в пороке, если каждый день их жизнь сеет плевелы порчи и нравственной гнили в душе ребенка, если каждое дыхание их постыдного существо­вания не «славит господа», а отравляет ум и сердце, память и воображение дитяти,— местным начальствам делать нечего, ибо закон их не только ни к чему не обязывает, но и может послужить им опорой для вос­прещения вмешательства частной деятельности добрых людей.

Мы еще очень далеки от положения, созданного анг­лийским Summary Jurisdiction Act, по которому простой констебль может арестовать лицо, совершившее просту­пок против жизни, здоровья или нравственности детей, отобрав и поместив их в безопасное место, или от бель­гийского закона о лишении родителей и опекунов прав на воспитание детей, если они окажутся недостойными пользоваться этими правами. Когда возбуждается дело о развращении детей или о жестоком с ними обраще­нии, они, за исключением редких случаев энергического и притом не основанного на законе частного вмеша­тельства,- остаются у родителей и вообще у лиц, имею­щих над ними власть. И тогда начинается история дальнейшего их развращения путем проявления, лице­мерной доброты, обольщения обещаниями, подговором ко лжи, к самообвинениям,— с затаенной ненавистью и, быть может, сладкой надеждой выместить все потом, когда минет беда, выместить по-другому, безгласно и продуманно. Бывали дела — и их не мало,— когда детй подвергнутые разным истязаниям и голоданию и остав­ленные у родителей или близких им лиц, пройдя подго­товительный к процессу курс, заявляли с деловитой раз­вязностью, что их следовало наказывать, ибо они были лжецами, воришками, лентяями и вообще не умели це­нить родительской заботы о себе. Обвинители с близо­руким вниманием останавливались обыкновенно на руб­цах и ссадинах на теле детей, забывая сказать о рубцах и ссадинах на их несчастной душе, проведенной сквозь школу действительной лжи и нравственного растления... И бывали случаи, когда детей отдавали назад для даль­нейшего исправления пороков, в которых они так вели­кодушно и лживо сознались... Ho даже и тогдэ, когда из-за обычных размышлений о трудности отделить пе­дагогические меры родительского исправления от кру­того обращения, насилие и жестокость выдвигаются слишком ярко и взывают об осуждении,— даже и тогда осужденный, почти никогда не подлежащий лишению всех прав, не теряет своей власти над своим невольным обвинителем и так или иначе может свести с ним счеты.

Наряду с непосредственным жестоким обращением есть еще не менее пагубная отдача в жестокое обраще­ние. Bo многих случаях так можно бы назвать, не боясь особого преувеличения, отдачу в обучение ремеслам, при котором, к обычным немыслимым санитарным ус* ловиям, присоединяется и дурное обращение, а иногда и развращающее влияние хозяина и его подмастерьев. Надо надеяться, что закон о регулировании фабричного труда, с его разветвлениями в защиту детей, найдет се­бе применительное распространение и в области труда ремесленного. Ho наиболее ужасный вид обращения де­тей в невольничество есть отдача их нищим и разного рода бродячим артистам. Можно представить, себе, что переживают несчастные дети, отданные на произвол та­ких руководителей и учителей, какие мучительства со­вершаются над этими заморышами, которые назойливо и неотступно клянчат у прохожих, с тем чтобы отнести полученное «предпринимателю», сидящему в ближайшем кабаке, чтб проделывается над этими гимнастами, «ка­учуковыми людьми», маленькими клоунами и т. п., ка­кие раны и сине-багровые полосы прикрывает их трико телесного цвета и пояса с блестками! к каким следам горьких и безнадежных слез прилипли румяна и белила их отвратительной клоунской маски! Еще недавно вАк- молинском областном суде разбиралось дело о смерти пятилетнего мальчика, не вынесшего слишком сильного сгибания назад позвоночного столба, что было необхо­димо для того, чтобы на глазах бездушной публики схватиться руками за пятки и просунуть голову между ног... A развращение детей, допускаемое иногда соглас­но афише, носящей традиционный провинциальный за­головок «с дозволения начальства»? He так давно была перепечатана в разных изданиях корреспонденция «Астраханского листка» о жестоком обращении с деть­ми, вследствие их малого заработка, господ Штанцеля и Кафранаха, содержавших оркестр из двадцати ма­леньких детей, увеселявших пьяную и развратную пуб­лику «отдельных кабинетов» игрой на арфах, и о приводя­щем піублику в экстаз канкане, исполняемом на подмост­ках местного «Континенталя» четырех, пяти и шестилет­ними детьми (!!).

Читая «L’homme qui rit»[56], хочется думать, что чело­веколюбивая фантазия поэта перешла в изображении компрачикосов и их жертв за пределы действительно­сти. Ho жизнь лишь подтверждает то, о чем вопиют об­разы Гюго.

По сведениям английской газеты «Lancet», Австро- Венгрия занимает первое место в производстве уродов или прошения милостыни. Несчастным детям делают ис­кусственные переломы и увечья, вырывают глаза, раст­равляют раны... Недавно в Праге был привлечен к суду человек, «выделывавший лилипутов»,иза каждое обезо- браженное дитя получавший по 300 флоринов.

- У нас тоже часто стали обнаруживаться случаи от­дачи детей профессиональным нищим. Нередко газеты оглашают их с ужасаюіцими подробностями. A сколько их не доходит ни до чьего сведения! Между оглашен­ными случаями особенно характерна история отобрания полицией города Николаева семилетнего мальчика от нищенствующей четы дворян Коцюбинских, выкручивав­ших ему, с профессиональными целями, ноги и пальцы на руках,— история, которая окончилась тем, что маль­чик, водворенный в человеколюбивую семью купца Вла­сенко, был, по требованию матери, отдавшей его Коцю­бинским, возвращен в ее распоряжение, несмотря на свое отчаяние, крики и даже борьбу, несмотря на слезы и мольбы приютивших его добрых людей...

Такова обстановка надругательства над детьми, ко­торая создает будущую физическую и нравственную не­годность их к труду и нередко ведет к преступлению. Тюрьма является зачастую неизбежным последствием порочно проведенного или порочно обставленного дет­ства и это потому, что для нравственного развития ре­бенка среди обстановки, в которой он живет или прозя- бает, его детское «ambiente»[57], употребляя прекрасное итальянское слово, гораздо важнее предрасположенно­сти его физической природы, а заразительность порока через общение с порочными людьми гораздо сильнее, чем всякая наследственность. Международный Тюрем­ный Конгресс 1890 года решительно высказался против типа непоправимо порочного человека. Надо уметь раз­вить в подвергшейся дурному воздействию среды душе ребенка или отрока бессознательно коренящиеся в ней чувство и жажду справедливости, показать ее примеры на практике — и первый шаг к спасению сделан!

Надо уметь в саімой испорченной душе, где все-таки всегда остаются здоровые островки, лишь покрытые на­носным илом и грязью, найти точку опоры для внешнего доброго на нее воздействия. B этом, в сущности, глав­ное средство исправления. Ho дети, беззащитно предо­ставленные воздействию среды, гибнут или увеличива­ют число тех, кого Бисмарк, со свойственной ему мет­костью, назвал «die Catilinarischen Existenzen»[58].

Это явление начинает принимать все более и более грозные размеры. За истекшее десятилетие число при* говоренных малолетних преступников в России возро­сло с 3 до 12½ тысяч, то есть увеличилось более, чем B четыре раза,— а сколько еще ускользнуло от суда и преследования! Из числа находившихся к 1 января 1895 г. в русских исправительных приютах 992 малолет­них преступников — 480 имели в живых обоих родите­лей, 275 — одну мать, 88 — только отца, а остальные были круглыми сиротами. Главное преступление, за которое они попали под суд, были кража и вообще по­хищение чужой собственности, но между ними было, однако, и 15 поджигателей, 8 преступников против нрав­ственности и 3 убийцы. Цифры эти не требуют коммен­тариев, а иллюстрацией к ним являются фигурирующие на скамье подсудимых наших столиц шайки малолет­них воров и даже грабителей. Живое изображение пути, по которому ребенок толкается в объятия порока и пре­ступления, представляет жизнь молодой девушки Ав­дотьи Сергеевой, убитой в пьяной свалке, B одной из трущоб около Сенной площади, в 1890 году. чПо расска­зу ее матери, она вместе с мужем отдавала дочь в са­мом раннем детстве «напрокат» нищим; пяти лет девоч­ка стала сама ходить за милостыней, в восемь сдела­лась привычной воровкой и по суду была отдана на «ис­правление» родителям, которые, когда ей минуло три­надцать лет, продали ее за 10 рублей «благородному человеку», и т. д., покуда пьяная рука, вооруженная но­жом или пивной бутылкой, не прекратила ее жалкое су­ществование, по поводу которого едва ли кто-нибудь отважится бросить камень в нее...

Я не стану говорить о предметах купли или соблаз­на со стороны «благородного человека», о молодых де­вушках — жертвах невежества, легкомыслия или роко­вой обстановки больших городов. Это слишком обшир­ный и связанный со многими этическими и экономиче­скими сторонами жизни предмет. Укажу только, что вы­работка правил и устройство учреждений, подрывающих го, что принято называть «1а traite des blanches»[59], со­ставляли в последние годы предмет оживленных заня­тий различных научных конгрессов по праву, социоло­гии и нравственным вопросам.

Этим несчастным «жертвам общественного темпера­мента» нужно помогать не одной чувствительностью модного аболиционизма, а систематическим открыти­ем им пути к честному труду. Вероятно, что и здесь со­ответствующее разветвление дома трудолюбия оказало бы громадную пользу, быть может, с применением вна­чале при известных условиях дисциплины рабочего до­ма. Недаром же программа нового журнала говорит об учреждениях, «восстановляющих трудоспособность», ко­торая может быть не только физической, но и мораль­ной.

Таковы разнородные и обширные перспективы, ко­торые слова «помощь и труд», написанные на знамени, могут открывать тем, кто сплотится вокруг этого знаме­ни с искренним желанием послужить бедному, несчаст­ному и падшему брату своему. Здесь откроется и плодо­творное поле для деятельности женщин. Справедливы слова известного Лоренца Штейна «мужчина разраба тываёт социальные вопросы в теории,— женщина реша­ет их на практике; мужчина верит в свой ум,— женщи­на чутко прислушивается к голосу своего сердца, и эта тихая бесшумная работа женского сердца часто одер­живает победу там, где мужской ум чувствует свое бес­силие».

Широкие рамки § 1 Примерного устава попечитель­ных обществ о домах трудолюбия дают возможность возложить на эти общества стремление к указанным вы­ше задачам. Объединенные одним духом и направлени­ем, распадаясь на отделы, дающие работу ищущему, властно привлекающие к ней бегущих от нее, сберегаю­щие зорким и деятельным надзором, детские силы для будущего труда и трудом же врачующие потерю «неж­ной прелести стыда»,— эти общества под одним общим руководством могли бы осуществлять великую и пло­дотворную миссию... Расширение первоначально наме­ченной деятельности этих обществ уже сделано. «Поло­жение об Ольгинском детском приюте трудолюбия» ука­зывает на задачу призрения и приучения к труду остающихся в столице без присмотра или пристанища детей обоего пола впредь до передачи их на надежное попечение родственников, благотворительных учрежде­ний или частных лиц или же до надлежащего подго­товления их к трудовой жизни. Таким образом, уже об­ращено внимание на несчастных детей и положено нача­ло выполнению святого завета «о малых сих».

Широта и разнообразие возможных задач общества обусловливают и характер деятельности «Трудовой по­мощи» как толкователя, разъяснителя, возбудителя и объединителя всех вопросов трудовой помощи,понимае- мой и принимаемой в широком и жизненном смысле. Быть может, viribus unitis[60], со временем удастся достигнуть то­го, что вокруг центральных учреждений, в неразрывной и органической с ними связи, кристаллизируются все аналогичные общества, действующие ныне в рассыпную и потому малосильные, и явится одно сложное в частях, единое по цели и идее учреждение, которое, CO спокой­ной уверенностью в успехе, смело взглянет в глаза по­року и нищете, безволию и страданию... Пора однако кончить! Я взялся за перо, лишь чтобы благодарить вас, сказать, что по недосугу лишен возможности войти в гостеприимно раскрываемые вами двери «Трудовой помощи» с каким-нибудь цельным и систематическим трудом и просить извинить мой вынужденный отказ... Ho извинение вышло так длинно, что вы можете, пожа­луй, припомнить слова Гейне: «He пишут так простран­но— решительный отказ!» Вы будете и на этот раз пра­вы... Позвольте искренно пожелать успеха «Трудовой помощи» и уверить вас в моем уважении.

1897 г., октябрь 22.