Глава 4 ВОЕВОДА

Институт воеводства на Руси, так или иначе, затронут в работах поч­ти всех историков-руссистов. Судя по их утверждениям, особой загадки он не представлял. Ни в плане происхождения, ни в плане функциональ­ного содержания.

Может только мнение А.Е.Преснякова несколько нарушало это об­щее единомыслие. Как ему казалось, воевода являлся историческим предшественником тысяцкого, княжим мужем, который стоял во главе ополчения воев. Ha эту мысль историка натолкнула летописная статья 1043 г., рассказывающая о походе русских на Константинополь под во­дительством сына Ярослава Мудрого Владимира. B ней сказано, что для этого похода Ярослав «вдд ему (Владимиру — П.Т.) вои многы, A воеводьство поручи БыШАТ^, отцю Яневу».[195] Из этого сообщения А.Е.Пресняков сделал вывод, что своего воеводы «народное войско» не знало, но получало его всякий раз от князя. Без его организующей дея­тельности население не могло мобилизовать своих сил.[196]

«Наши тексты, — утверждал он, — представляют древнерусского воеводу определенным должностным лицом, причем при каждом князе мы видим одновременно лишь одного воеводу; об этом лице имел какие- то сведения Ибн-Фадлан, когда писал, что у русского князя есть намест­ник, который предводительствует войсками, нападает на врагов и засту­пает его место у подданных».[197]

Несмотря на некоторую нечеткость формулировок, у А.Е.Преснякова не было сомнения в том, что воевода был профессиональным военным, независимо от того, предводительствовал он княжей дружиной или со­бранными в поход воями.

K такому выводу склоняется и М.Б.Свердлов, полагающий, что воеводство поручалось людям опытным в военном деле. Чаще других воеводами становились, подобно Яну Вышатичу, тысяцкие, которые руководили своим тысяцким ополчением. Правда, выполняли они боль­ше «организационные», а не полководческие функции.[198] K сожалению, М.Б.Свердлов не поделился секретом, как ему удалось вычленить эту организационную приоритетность воеводы.

Особое мнение на этот счет принадлежит И.Я.Фроянову, считаю­щему, что должность воеводы была временной, обусловленной лишь военной ситуацией. И исполнял ее представитель общины. Наличие в Киевской Руси земских воевод и тысяцких неоспоримое свидетельство самостоятельности военной организации вечевых общин.[199]

Мне уже приходилось отмечать недоказуемость этих выводов, но историк остался верен им и в последующих своих работах. При этом, так и не подкрепив их конкретными аргументами. Их просто нет. Наши летописи, являющиеся единственными источниками на этот счет, не со­держат ни единого примера, когда бы вечевые общины самостоятельно организовывали военные ополчения для походов и сами же назначали для них воевод.

По имеющимся письменным известиям нетрудно определить время появления института воевод, поскольку свидетельства о них встреча­ются уже на начальных страницах летописи. Первым в ряду киевских воевод назван Свенельд. B годы княжения Игоря, он первое лицо по­сле князя. Предводительствовал отдельной (от княжеской) дружиной. Получил право сбора даней с Древлянской земли, чем вызвал зависть дружины Игоря: «Отроци Св'кньдъжи изод^лися суть оружьемъ и порты, a мы нАЗи».[200] После гибели Игоря Свенельд становится воево­дой Святослава. B 946 г. он предводительствует княжеской дружиной в походе против древлян, в 971 — участвует в походе Святослава на Ви­зантию. K этому времени он не только первое лицо после князя, но, по существу, его соправитель. B пользу этого говорит договор Святослава с византийским императором Иоанном Цимисхием, в начальных строках которого назван и Свенельд: «Ровно и другого св^щАния, вывшего при СвятосдАв^, ведицНкмъ князи русчгкмъ и при ОвѣиАдъд^».[201]

Судя по всему, был у Святослава и еще один воевода. Когда в отсут­ствие Святослава Киев осадили печенеги, на выручку ему поспешил, уведомленный киевским юношей, воевода Претич. И возглавлял он не воев, собранных общиной, а профессиональную дружину. Как пишет ле- тописец, посланная с «оной страны» ладья подобрала отважного юношу и «прнвєзошд и (его — П.Т.) кь дружиіг&».

Заметной фигурой во время правления в Киеве князя Ярополка был воевода Блуд. He случайно, именно к нему Владимир отправил послов с предложением сдать город. За это обещал почитать его как отца и оказывать почести. «Попрнян ми, дще увью врАТА своего, имѣти тя НАЧНу ВЪ ОТЦА дгЬсто своего, и многу честь возмеши отъ мене».[203] Блуд, как утверждает летописец, не смог убить Ярополка, но ему уда­лось уговорить его не вступать в бой с Владимиром и сдать Киев. Услу­га, видимо, была не полной, поэтому Блуд не оставил своего князя, а бежал вместе с ним в город Родень, что в устье Роси. Здесь он убе­дил Ярополка пойти на мировую с Владимиром и вернуться для этого в Киев. Это согласие вызвало решительный протест некоего Варяж- ка, полагавшего, что это возвращение грозит ему смертью. «He х°Аи» КНЯЖЄ, увьють ТЯ, ПОВ^ГАНН в печен^ги и прнведеши вои».[204] Какую должность занимал Варяжко в администрации Ярополка, в летописи не говорится. Можно лишь предположить, что он был профессиональ­ным дружинником. He исключено, что и воеводой. B пользу этого сви­детельствует тот факт, что увидев гибельЯрополка, он бежал из Киева в печенеги и затем долгое время воевал вместе с ними против Влади­мира. B конце концов Владимиру удалось смирить мятежного Варяжка («И одвА привАви и, здходивъ к нему рочгЬ»), однако о егодальнейшей судьбе летопись ничего не сообщает. He исключено, что его постигла та же участь, что и Ярополка. Как, впрочем, и Блуда, который, соглас­но свидетельству летописи В.Н.Татищева, был казнен Владимиром за предательство своего князя.

Под 984 г. в «Повести временных лет» сообщается о том, что во вре­мя похода Владимира на радимичей его воеводой был Волчий Хвост. Он шел с дружиной впереди основных княжеских сил и, по существу, сам одержал победу над ними.

**"' к/ Л «« r ^ > ^

r(fe4MlUAaiHmhMKfihitAA0 4(tiHUh( Y*&f>y 1*.fafitU0A0 ^HMtjf AHAfAfrHм**/H . Htr(k&yru&*etftyA&*A4fh^A6(,rrj,

Л. V ., „ .

ИГГД МЛЛ «Ле^ИML f A af( (й h*OH> UbOAЧhЛД'Ktf t Ilr* . H(f lL'tlU HAftyikiJtiifiAtii> WXOKifrH fAfrHMn4tt&&A4(H%MCW A* tnji'nfoy KOjfAKrb . fAffH*Ati4i Глун • CtHcpANljfl ІіаЛЛЧЬАДаО CmAG&VAU • Ь^ША^А^МП^«^роДАЛАДбй'Ь*КіС^НШ^

Победа воеводы Волчьего Хвоста над радимичами на реке Пещане. 984 г.

Миниатюра Радзивиловской летописи

ГЛАГОЛЮЩе: П^ЩАНЬЦИ Еолъчья ХвОСТА Б^ГАЮТЬ».1 0 дальнейшей судьбе этого воеводы в летописи сведений нет.

Уже в следующем, 985, году в походе Владимира на Волжских болгар принял участие его дядя Добрыня, который определенно выполнял воевод­ские функции. B реальности он был больше, чем высокопоставленный кня­жеский чиновник. По существу, являлся наставником Владимира. B 970 г. ушел с ним в Новгород, когда тот был приглашен на новгородский стол.

Два воеводы упоминаются в рассказах летописи о борьбе за княже­ский стол между Святополком и Ярославом Владимировичем. Первый, не названный по имени, был предводителем киевских дружин и воев в битве с новгородцами под Любечем в 1015 г. Второй, названный кор­мильцем и воеводой Ярослава Буды, являлся главным действующим ли­цом в бездарно проигранном сражении Болеславу и Святополку на Буге в 1018 г. Летописец стереотипно описал их поведение перед сражения­ми. Оба, будто бы, обратились к противной стороне с уничижающими ее достоинство оскорблениями. Воевода Святополка: «Что придосте с хромьцемь СНМЬ, A ВЫ ПДОТНИЦИ суще, A ПрИСТАВИМЪ ВЫ ХОрОМОМЪ рукити НАшимъ».[205] Воевода Буды: «НлчА укоряти Болеслдвл, глАголя: “Дл TO Th прОБОДЄМЬ трескою черево твое толъстое”».[206]

Для данной темы не важно, были ли провозглашены эти оскорбитель­ные спичи в действительности или их придумали потом.

Кормилец впервые упомянут в летописи во время правления Ольги. Речь идет об Асмуде — кормильце Святослава, положение которого во властной иерархии, по существу, ничем не отличалось от воеводского. Решение о начале битвы с древлянами принимал не только воевода Све­нельд, но и кормилец Асмуд. «И рече Ов^неддъ и Асмудъ: “Князь уже почллъ, потяпгЬте, дружмно, по княз^”».[207] По существу, все сви­детельства о кормильцах или дядьках указывают на особый их прави­тельственный статус. B последующем, а то и одновременно с выполне­нием своих гувернерских обязанностей, они становились воеводами, тысяцкими, посадниками. 0 Буды это сказано в летописи определенно, но, по-видимому, такой же путь прошли воевода Ярополка Блуд, а так­же Добрыня, ставший наместником Новгорода. He случайно польский летописец Длугош, приводя летописные известия о Блуде, называл его consiliarius и palatinus.

А.Е.Пресняков, исследуя этот сюжет, счел возможным отожде­ствить воевод Блуда и Буды один с другим, будто бы на том основании, что в ряде летописей оба имени подаются как варианты одного. Правда, привел и мнение С.М.Соловьева, который считал их разными людьми.[208] Конечно, такое отождествление не корректно. Даже если бы эти имена и абсолютно совпадали, у нас не было бы никаких оснований полагать, что у Ярополка Святославича и его племянника Ярослава Владимировича был один и тот же кормилец и воевода.

Чрезвычайно интересные сведения о воеводах содержатся в уже упомянутой статье 1043 г., рассказывающей о походе русских на Кон­стантинополь. Возглавил поход сын Ярослава мудрого Владимир, одна­ко воеводство над воями многими, как пишет летописец, было поручено «Бышллгк, отцю Яневу». Из дальнейшего текста следует, что в походе принимал участие и еще один воевода Иван Творимирович.

Можно предполагать, что в данном случае мы имеем дело с двумя различными воеводами — одним профессиональным, дружинным, и дру­гим назначенным только на время военного похода, командиром опол­ченцев. Чаще всего в литературе именно так и объясняется это двойное воеводство. Разумеется, так вполне могло быть. Весь вопрос заключает­ся в том, чем это можно подтвердить. Обращение к летописному тексту не позволяет предполагать, что Вышата, которому было поручено вое­водство над воями, не принадлежал к высшему дружинному сословию. Из буквального содержания той части текста, где говорится в постигшей флотилию русских кораблей катастрофе, следует, что, во-первых, среди выверженных на берег 6 тыс. русичей были не только вои, но и дружин­ники, а, во-вторых, Вышата не рассматривал себя только как воеводой воев. Когда никто из княжеской дружины не изъявил желания идти с «выверженными» в Русь сухопутным путем, тогда эту миссию принял на себя Вышата. При этом он произнес такие слова «Азъ пойду с ними». И выскде нс кордвля к нимъ, рекъ: «Аще живъ вуду, TO C НИМИ, АЩЄ диво погыиу, то с дружиною».[209] Конечно, такой поступок достоин про­фессионального воина и воеводы.

B 1068 г. в Киеве произошли крупные социальные волнения, вызван­ные поражением русских князей от половцев на реке Альте. Одним из адресатов, на которого обрушился гнев киевлян, являлся воевода Koc- НЯЧКО. «И ИДОША C B*fe4A HA ГОру, И приДОША HA ДВОрЪ КОСНЯЧЬКОВЪ».[210]

B литературе, в том числе и автором этих строк, высказано мнение, что Коснячко, возможно, был не только воеводой, HO и тысяцким, и именно поэтому киевляне имели к нему особые претензии. Исключать подобное нельзя, хотя из летописи это и не выплывает. Скорее можно сделать вы­вод, что Коснячке не простили поражения на Альте, а также и того, что он, как и его князь Изяслав Ярославич, не смог удовлетворить требова­ния киевлян о предоставлении им коней и оружия для нового сражения с половцами. Из контекста летописного рассказа следует, что решение идти к воеводе было вызвано отказом князя. «ИзясдАвъ же сего не по- слушд. И HAMA людье ГОВОрНТИ HA ВОбВОДу HA КОСНЯЧЬ».[211]

Когда восставшие пришли на двор воеводы, его там не оказалось. Те­оретически можно предположить, что он находился вместе с князем на великокняжеском дворе. B пользу этого, по-видимому, свидетельствует летописное уточнение 0 том, что во время восстания киевлян княжеская дружина (наверное, какая-то ее часть) находилась при нем. «Изяслдву С'Ьдящу HA ceH"&xb с дружиною своею».[212] Правда, по имени летописец называет только Чудинового брата Тукы, который, вероятно, и был воеводой княжеской дружины. Подтверждением этому, видимо, может служить летописная статья 1078 г., сообщающая о гибели Тукы в битве с половцами на р. Сожици. «И мнози увьеии вышд ту, увьенъ высть ту ИвАН ЖнрОСЛАВИЧЬ н Тюкы, Чюдинь врдт».[213] Нет сомнения, что оба названные бояре были воеводами.

B статье 1089 г. Лаврентьевской летописи об освящении Успенской церкви Киево-Печерского монастыря содержится первое свидетель­ство об особом типе воеводства. He княжеского, профессионально­дружинного, но, так называемого, общинного или земского, рассказав об освящении храма, перечислив церковных иерархов и князей, прини­мавших участие в этом обряде, летописец затем добавил: «Боеводвство ДЄрЖАЩЮ Кыевьскыя ТЫСЯЩА Яневи».[214] Более подробно об этом речь пойдет в главе о тысяцких, здесь же необходимо отметить высокий со­циальный статус должности, коль ее обладатель назван среди немногих участников освящения, вслед за княжескими особами.

Практически аналогичное сообщение содержится в лаврентьевской летописи под 1231 г. И также при сходных обстоятельствах. Рассказав о поставлении Кирилла на Ростовскую епископскую кафедру, лето­писец уточнил, ЧТО было ЭТО «при КНЯЗИ Бододимири, И при CBIHr& его PoCTHCAABr&, В0ЄВ0ДВСТВ0 ТОГДА ДврЖАЩЮ ТЫСЯЩАЯ КыбВЬСКЫЯ ИОАИ- ну ОлАВНИЧЮ».[215]

Особо доверенным лицом князя Святополка Изяславича был его во­евода Путята. B 1097 г., по поручению князя, он предпринял поход на

Волынь против Давыда Игоревича. Действовал совместно с чернигов­ским князем Святославом Давыдовичем (Святошей) и, по существу, представлял великого князя. He случайно, в летописи несколько раз Путята назван в паре со Святошей. «И приде Овятоша и Путята ав­густа в 5 день, Святоша и Путята переяста городъ».[216] Следующее упоминание Путяты относится к 1100 г. Князья Святополк, Владимир, Давыд и Олег Святославичи выступили против Давыда Игоревича. Судя по замечанию летописца, о том, что «сташа уся вратья на ко- нихъ», а также о том, что каждый князь пришел «со своею дружиною», можно предположить участие в этом походе только профессиональных дружинников. Следовательно, мужи союзных князей — Орогост, Рати- бор и Олег Торчин, посланные на переговоры с Давыдом Игоревичем, являлись воеводами. O Путяте мы это знаем наверное, но несомненно такими же были и остальные мужи. B данном случае они, как видно, кроме основных своих обязанностей, выполняли и посольские, пору­ченные им князьями.

B 1106 г. Путята вместе с Яном Вышатичем, Иванком Захарьичем и Козариным, по приказанию Святополка Изяславича, выступили к городу Заречску, чтобы отразить половецкое вторжение. Поход их окончился полным успехом. Половцы, как свидетельствует летописец, были посе­чены и отогнаны к Дунаю, а захваченные ими русские пленники возвра­щены на родину. Судя по тому, что кроме Путяты в походе принимали участие и другие знатные мужи, в том числе и Ян Вышатич, воеводство- вавший над киевской тысячей, это была крупная военная акция, потре­бовавшая возможно усилий не только профессиональной дружины, но и народного ополчения, так называемых воев.

Имя Путяты встречается в летописи еще раз, в рассказе о киевских волнениях 1113 г. Правда, теперь уже не как воеводы, а как тысяцко­го. Восставшие киевляне подвергли разграблению его двор: Кияни же разгърАБНша дворъ Путятииь тысячьского».[217] Можно думать, что Пу­тята к этому времени стал уже воеводой киевской тысячи, т.е. тысяц­ким, возможно сменив на этой должности Яна Вышатича.

B годы княжения в Киеве Всеволода Ольговича его воеводой был боя­рин Иван Воитишич. 06 этом мы узнаем из статьи 1146 г. Готовясь к обо­роне Киева от наступления дружин Изяслава Мстиславича, Игорь Ольго- вич призвал к себе своих мужей — Улеба и Ивана Воитишича — и заявил им, чтобы они служили ему так же, как служили его брату. Судя по тому,

mor$nb ггаптыинм нпо- кгшоigН МП4Лвм5^Ш/А ;«~

•*кчихДг т~tta

Победа воевод Святополка Изяславича, Яна Вышатича и Ивана Захарьича над половцами у Заречска. 1106 г.

Миниатюра Радзивиловской летописи

что первый из них был тысяцким, второй, очевидно, являлся воеводой. B канун предполагавшегося сражения за Киев, оба командовали киевски­ми полками. Это видно из последующего летописного рассказа. Высказав свою просьбу, Игорь приказал Улебу и Ивану Воитишичу отбыть в свои ПОЛКИ. «По^ДИТб, КрАТЬЯ, ВЪ СВОЯ ПОЛКИ, A KAKO мы с ним (Изяславом Мстиславичем — П.Т.) Бог росудить, и уд^кови тысячкому своему и ИвАНОВИ Боитишичю ТАК0ЖЄ рече: “По^ДИТА въ своя полки”».1

Судя по более ранним известиям, Иван Воитишич был профессио­нальным военным и служил в воеводском чине уже во времена великого князя Владимира Мономаха. B 1116 г. он ходил по поручению Владими­ра на Дунай, вернул под контроль Киева города, принадлежавшие ранее зятю Мономаха Леону, и посадил в них княжеских посадников. B 1128 г. участвовал в знаменитом походе союзников Мстислава на Полоцк, воз­главляя торческий корпус. B 1140 г. вел переговоры с новгородцами по поручению Всеволода Ольговича. «И посдд к нимъ (Всеволод — П.Т.)

Ивана Воитишичд, прося у иихъ мужъ д'Ьпшихъ и поимд&ъ *fe при- ведъ къ Всеволоду».[218]

Несколько воеводских имен находим в летописных рассказах о борь­бе за Киев князей Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого. Воево­дой первого был боярин Шварн. Впервые упомянут в летописной статье 1146 г. Участник походов Изяслава Мстиславича против черниговских князей. B 1151 г. во главе сторожевой дружины защищал Зарубский брод, чтобы не дать возможности переправиться на правый берег Дне­пра войскам Юрия Долгорукого. Задачи своей не выполнил. Летописец объяснил это тем, что тут не было князя, а «кояринд не всн сдушдють». B 1161 г. служил Изяславу Давыдовичу. B бою под Киевом, у Булич, был пленен дружинами Мстислава Изяславича. B 1167 г. взят в плен половцами за Переяславлем. «Томъ же д'ЬчгЬ яшд половцы Швдрнд ЗА ПереяСЛАВЛеМЪ, A ДруЖННу ЄГО ИЗБНША H ВЗЯША HA №МЪ ИСКуПА множьство».[219] Судя по всему, в это время Шварн служил воеводой у Ро­стислава Мстиславича.

Среди приближенных Юрия и его сына Глеба находился боярин Жи­рослав. B 1147 г. он выступал в качестве советника князя Глеба, убеждал того в особом расположении к нему переяславцев и советовал идти в Пе­реяславль. B 1148 г. принимал участие в походе объединенных сил Юрия Долгорукого и Вячеслава Владимировича на Изяслава Мстиславича к Луцку. Судя по всему, командовал в этом походе передовым отрядом по­ловцев. Это явствует из следующего летописного сообщения. «И кысть НОЧЬ ПОПОДОХЪ ЗОДЪ ЯКО ПОДОВЦеМЪ BCHM ЕГкЖАТИ НАЗАДЪ, съ своимъ ВОЄВОДОЮ ЖирОСДАВОМЪ».[220] He исключено, что об этом воеводе говорится и в летописной статье 1160 г. Теперь он находился на службе у Ростислава Мстиславича. «ПоСДАДЪ ЖЄ КЯШЄ РоСТНСДАВЪ исъ Киевд помочь Рогъ- вододу СЪ ЖнрОСДАВОМ съ Нджнровнчем торкъ 600».[221] Рогволод Полоц­кий тогда воевал с Ростиславом Глебовичем, князем минским.

Жирослав, по-видимому, не был единственным воеводой у Ростисла­ва Киевского. B том же, 1160 г., ему пришлось снарядить значительную военную экспедицию против берладников, захвативших важный киев­ский опорный пункт в низовье Днепра Олешье. Это угрожало безопасно­сти прохождения торговых караванов по Днепру, а поэтому Ростислав отреагировал на этот захват немедля. «Томъ же д^лгѣ посдд Ростис-

ЛАВЪ MC КиЄВА Гюргя НєСТЄрОВИЧА И ЯкуНА B НАСАДбХЪ HA БбрЛАДНИКИ, иже БЯХУТЬ Олешье взяли».[222] Наличие двух воевод в походе, возможно указывает на то, что в нем принимала участие не только киевская дру­жина, но и вои. Поход был успешный, берладники потерпели поражение у г. Дциня, а многие и пленены.

Ha заключительном этапе великого княжения Ростислава летопись называет еще одного его воеводу — Володислава Ляха. Ему было по­ручено командование киевскими воями в 1167 г., посланными князем к порогам, чтобы обезопасить прохождение гречников по Днепру. «Ge же уВ^ДАВШЫ ПОЛОВЦЫ ОЖЄ КНЯЗИ НЄ B ЛЮБВИ живуть, шедше в порогы ИАЧАША ПАКОСТИТИ ГрвЧНИКАМЪ. И ПОСЛА РОСТИСЛАВЪ БОЛОДИСЛАВА ЛяА C BOH и възведошА Гречникы».[223]

0 воеводе Володиславе в летописи говорится еще четыре раза. Со­гласно статье 1172 г. он служил сыну Ростислава Давыду, занимавше­му в это время вышгородский стол. Узнав, что Мстислав Изяславич ушел из Киева, Давыд решил использовать этот случай, чтобы нане­сти ему поражение. Миссия эта была поручена воеводе Володиславу. «И послА БолодислАВА Лял с половци по нѣм (вследМстиславу—Я. T.)y и постигошА я у БороховА, и ту стрѣлявшеся C НИМИ, ВЪЗВЪрАТИШАСЯ».[224] Под 1173 г. летопись рассказывает о походе братьев киевского князя Глеба Юрьевича Михалка и Всеволода на половцев, в котором во главе торческих и берендейских отрядов шел воевода Володислав. «Михлл- KO ЖЄ И БсеВОЛОДЪ ПОСЛуШЛИВА СЫИ ИДОСТА вворз*Ь ПО ПОЛОВЬЦ^ХЪ и

зъгоиишА я ЗА рекою Бугом с вереиьдіш и с торкм, с воеводою своимь БолодислАВОлѵь».[225] Имя воеводы не снабжено здесь фамильным опреде­лением Лях, но вряд ли может быть сомнение B том, что это был именно он. B пользу этого может свидетельствовать статья 1174 г. После смер­ти киевского князя Глеба Юрьевича, воспользовавшись неурядицами в стане Ростиславичей, Киев захватил Всеволод Юрьевич. Согласиться с этим Ростиславичи, разумеется, не могли и, после безуспешных пере­говоров с Андреем Боголюбским, осуществили ночной наезд на Киев. B результате, их пленниками оказались Всеволод Юрьевич, его пле­мянник Ярополк, а также Володислав Лях. «И яшА Бсеволодд Юрье- вмчА и ЯрополкА ЮрьевА внукА и ЛяА БолодислАВА».[226] B статье 1171 г.

воевода Володислав назван братом Яна, что указывает на высокий со­циальный статус последнего, однако, в летописи он, почему-то, так и не объяснен.

Значительное число известий о южнорусских воеводах относится к последним десятилетиям XII в. они активные участники междукняже- ской борьбы за Киев, особенно между Рюриком Ростиславичем и Свя­тославом Всеволодовичем, и предводители русских полков в борьбе с половцами. Весьма примечательным в этом плане может быть известие летописной статьи 1180 г. Узнав, что в Киев въехал Святослав, привлек­ший себе в помощь половцев, Рюрик немедля двинул против него зна­чительные силы своих сородичей. «И посдА ЛѴстислАвд БолодимеричА с черными кловуки, H ЛАЗАря воеводу своего C молодыми своими и БорИСА ЗАХАрЬИНИЧА CO СдеСЛАВОМЪ CO ЖирОСЛАВИЧеМЪ CO ДІСТИСЛАВ- лемь полкомъ изъ Трьполя, Борис ЗлхАРьнг,ь с Болодимеримн людьми КНЯЖИЧА своего».[227]

Из трех бояр, возглавивших полки своих князей, только Лазарь на­зван воеводой. Уточнение, что он шел «с молодыми своими» указывает, по-видимому, на то, что под его началом оказалась младшая княжеская дружина. Что касается Бориса Захарьича и Сдеслава Жирославича, то и они, возглавляли княжеские полки, а следовательно были профес­сиональными воеводами. Так они и наименованы летописцем. Когда союзные Рюрику черные клобуки решили ударить по лагерю половцев, находившемуся у озера Долобского, то «воеводы же рускѣи не веля- хуть имъ».[228]

Ослушание черных клобуков закончилось тем, что, получив реши­тельный отпор половцев, они в панике бежали с поля боя и увлекли за собой Мстислава Владимировича. Оставшиеся на позициях три княжьи полки во главе с уже названными воеводами нанесли половцам, приве­денным к Киеву Игорем Святославичем, сокрушительное поражение. Было убито несколько половецких ханов, а знаменитый Кончак бежал вместе с Игорем к Городцу.[229]

Сражение у озера Долобского примечательно тем, что оно произо­шло и было выиграно, по существу, без участия в нем князя. B конце XII-XIII вв., особенно во времена княжения Данила Галицкого и его брата Василька, а также их сыновей такая практика будет иметь более широкое распространение.[230]

Прибегал к ней и Святослав Всеволодович, нередко посылавший про­тив половцев своих воевод, в то время как сам занимался обустройством своейвятичскойвотчины. «ТѴЬ же весн^ (1185 г.) князь СВЯТОСЛАВЪ ПОСЛА РОМАНА НбЗДИЛОБИЧА C БЄрЄНДИЦИ HA ПОГАН^ ПОЛОВіуЬ».[231]ОтОМ,

кем был Роман Нездилович узнаем из летописной статьи 1187 г. B ней сказано: «Тое же знмы сдумАвъ Святосллвъ со свлтомъ своилѵь с

РюрИКОЛЛ, ПОСЛАСТА ЧерНЫЙ КЛОВуКЪ HA В*кЖА ЗА ДнбПрЪ H РОМАНА Ne-

здиловичА воеводою».[232] Нет сомнения в том, что во главе черноклобук- ского конного войска мог быть только профессиональный воевода.

Из статьи 1188 г. узнаем о еще одном южнорусском воеводе, Слав- не Борисовиче, который был послан Рюриком Ростиславичем вместе со своим сыном Ростиславом в помощь Роману Мстиславичу. B летописи не сказано, чьим воеводой являлся Славн Борисович, можно лишь пред­полагать, что он служил Ростиславу Рюриковичу.

Содержательно близкие южнорусским известия о воеводах находят­ся также во владимиро-суздальском летописании. Bo всех случаях это княжеские люди, часто особо доверенные лица. Показательным в этом отношении может быть свидетельство летописной статьи 1182 г. о похо­де Всеволода Юрьевича на болгар. Дойдя на ладьяхдо волжского остро­ва Исады, князь одну часть войска пересадил на коней для продолжения похода, а другую оставил охранять ладьи. Bo главе оставшихся летопи­сец назвал воеводу Фому Назаковича, Дорожая, названного отцовским слугою, а также других воевод неназванных по имени. «И ту остАВишл

BC*fe НАСАДЫ И rAA*fe*fe H БѢлОЗбрЬСКИЙ ПОЛКЪ ОСТАВИ Ж6 у HHX*b, ВОЄВО­ДУ Ф0Му NA3AKOBM4A, A ДруГОГО ДорОЖАЯ TO БО БЯШЄ ЄМу OTHb СЛуГА,

иньгЬ во^воды остАВишл».[233] Когда в 1228 г. великий князь Юрий Всево­лодович решил отправить в поход на мордву своего племянника Василь­ка Константиновича, то воеводой при молодом князе назначил «своего мужА ©ремѣя ГлѣвовичА».[234] B 1237 г. Юрий Всеволодович, занятый организацией обороны земли от монголо-татар поручил воеводство над своей дружиной Жирославу Михайловичу. «И нАЧА Юрьи князь ведн- КЫЙ СОВОКуПДЯТН BOr& противу тдтдромъ, A Жиросддву МнХАЙДОВИЧЮ прнкАЗА воєводьство в дружин*& своей».[235] Врядли может быть сомнение, что свою дружину Юрий Всеволодович поручил профессиональному воеводе.

Много известий о воеводах находится в Галицко-Волынской летопи­си, рассказывающей о трудной борьбе Данила Галицкого за Романово наследство, а затем и за галицкий княжеский стол. He всегда они от­рекомендованы летописцами именно так, но контекст этих известий не оставляет сомнений в том, что многие из бояр, вовлеченных в кругово­рот этой борьбы, являлись профессиональными военачальниками.

Это следует уже из первых сообщений, содержащих информацию о военных действиях. Особенно примечательным в этом плане может быть свидетельство летописной статьи 1211 г. B ней сказано, что когда польский князь Лешко собирал силы русских князей для борьбы за Га­лич, то больше всего воинов было у Данила, поскольку на его стороне выступили все великие бояре его отца. «Б*& во вои Данилов*& волши и кр^плѣиши КЯХУ вояре ВЄЛНЦИИ ОТЦА его вси у него». B том же году не­которые из них сражались, вместе с польскими союзниками, с мятежным галицким боярином Володиславом. «А от ДАНИЛА же, — пишет летопи­сец, — МиросдАВА и Дьмянд, A от МьстисдАВА Гд'Ьвъ Зєредг&євичь и ПрОКОПЬИЧА Юрия БЫВШИ B C*&4H ведиц*&».[236]

B 1213 г., когда поляки вторглись в пределы Руси и начали воевать по Бугу, Данил снарядил против них своих воевод Гаврила Душиловича, Семена Олуевича и Василька Гавриловича. Поход оказался успешным, полки названных воевод отбили у поляков русских пленников и «с вели­кой славой» вернулись во Владимир. Из дальнейшего рассказа следует, что в походе принимал участие и еще один воевода Клим Христинич, погибший на поле брани. 0 его высоком социальном статусе свидетель­ствуют следующие слова летописи. «Тогдл же Кдимъ увьенъ БЫСТЬ Хрьстиничь единъ OT ВСИХЪ его воинъ, егоже крестъ И ДОНЫН*& сто­ить HA ©УХОЙ Дрогви».[237]

0 галицких воеводах говорится в статье 1224 г., повествующей о Калкской битве. Это Юрий Домамырич и Держикрай Володиславич. Они, как пишет летописец, прибыли к острову Хортице во главе так на­зываемых галицких выгонцев на тысяче ладий. «А выгонци ГАличькыя ПрИДОША ПО Днепру (по Днестру — П.Т.) И ВНИДОША B море, B*fe BO додем ТЫСЯЩА, И ВОИДОША BO ДггЬпрЪ И ВОЗВ6ДОША ПОрОГЫ H СТАША у Р^КЫ ХорТИщЬ HA вроду у Протодчи, B"fe BO C НИМИ ДоМАМ^риЧЬ Юрь- гий и ДержнкрАЙ БододисдАвичь».[238] Видимо, даже для Данила Галицкого это было неожиданностью. Он прискакал посмотреть на эту подмогу, как и другие князья. Возникшее сомнение о боеспособности галицких выгонцев развеял воевода Юрий Домамырич. «Юрьгн же имъ (князьям — П.Т.) скАЗАвше, яко стр'Ьдцн суть». Ему не поверили: «Инми же мод- вяхуть, яко простии людье суть пущен половець». Тогда Юрий поехал в стан князя Мстислава (по-видимому Мстиславича) и еще раз подтвер­дил сказанное ранее. «Юрьгн же ДомАмыричь модвяшеть: “рлтницы суть H ДОВрАЯ вон”. При^ХАВШе ЖЄ И СКАЗАША МсТНСЛАВу». [239]

0 том, кто скрывается под термином «галицкие выгонци», среди исследователей до сих пор нет единого мнения. Можно полагать, что речь здесь идет о тех галичанах, которые колонизовали регион Нижнего Поднестровья и Попрутья и назывались ранее по главному городу края берладниками. Ha взгляд князей они были простыми людьми, но в дей­ствительности, как сказал Юрий Домамырич, являлись ратниками, по­скольку вся их жизнь была сопряжена с военным делом.

Из последующего текста следует, что кроме названных в Калкском сражении принимали участие и другие галицкие воеводы, пришедшие вместе с князем Данилом Романовичем. Речь идет о Семионе Олуе- виче и Васильке Гавриловиче, которые с малолетства Данила испол­няли воеводские обязанности.[240] Карьера Василька Гавриловича имела продолжение после сражения на Калке. Упоминание о нем находим в статье 1231 г., когда он, вместе с боярином Давыдом Вышатичем, от­ражал нападение на городЯрославль венгерского короля. Рассказывая о возникших распрях между Давыдом и Васильком, летописец пред­ставляет последнего как человека верного рыцарской чести. Ha слова Давыда, что город удержать невозможно, Василько ответил категори­ческим несогласием. «БАСидкови же модъвдщу ему (Давыду — П.Т.): “не погувимъ чести князя своего, ЯКО рАТЬ CH не можеть ГрАДА сего прияти”. B*fe во мужь кр'кпокъ и хрлкръ».[241] Несмотря на отчаянную храбрость Василька, Давыд все же сдал Ярославль. Возможно, он был посадником в этом городе, а следовательно и обладал правом решаю­щего голоса.

Вероятно, воеводскую должность исполнял один из ближайших бояр Данила и Василька Мирослав, на протяжении более тридцати лет на­ходившийся в самой гуще борьбы названных князей за столы. B 1208 г. он участвовал в отражении претензий черниговских князей Святослава и романа на княжения в Галицкой земле. B 1213 г. вместе с Данилом ушел из осажденного поляками и венграми Галича, а в 1227 г. принимал участие в осаде и взятии города Черторыйска. Летописец не называет Мирослава воеводой, впрочем как и других бояр Данила и Василька, но отдельные из свидетельств позволяют это предполагать. Особенно, со­держащиеся в статьях 1229, 1231 и 1232 гг. Согласно первому из них, Мирослав командовал отдельным полком во время осады Конрадом и Данилом польского же города Калуша. По распоряжению Данила и Ва­силька Мирослав должен был занять позиции с обратной стороны горо­да. «Л Л/іНрОСЛАВА ПОСЛАСТЛ Б ЗАДЪ ГрАДА И ИНЫИ ПОЛКЫ».[242]

Под 1231 г. летописец сообщает о том, что в помощь Данилу в его походе на Перемышль прибыл и Мирослав: «И МиросдАву пришедшу к нему (Данилу — П.Т.) нл помощь с млдомъ отрокъ».[243] Кем были эти от­роки, сказать сложно, но не исключено, что под ними подразумевалась младшая дружина.

B статье того же года содержится рассказ о необычном проступке Мирослава. Летописецполагаетдаже, что он стал результатом помутне­ния рассудка боярина. Случилось это во время военного конфликта вен­герского короля Андрея и Данила Галицкого. Взяв Ярославль и Галич, король подошел ко Владимиру. Ни Василька, ни Данила в нем не было. Город должен был защищать Мирослав. Летописец замечает, что он бы­вал храбр на рати, однако теперь решил заключить мир с королем, не дав ему боя. «МирОСДАВЪ же Б*Ь ВО ГрАДЄ, ИНОГДА же ХРАБРѴ емѵГ сущю. Богь в^дАТь тогдА ко смутися умомъ, створи миръ с кородемъ вез

CB^TA КИЯЗЯ ДАНИЛА И БрАТА ЄГО ВлСИДКА».[244] СообЩИВ Об ЭТОМ беСПрЄЦЄ- дентном проступке, летописец заметил, что оба Романовича были очень недовольны этим. Можно было ожидать, что на этом карьера Мирослава и закончится, но этого не случилось. B летописи он упомянут еще дваж­ды, под 1232 и 1234 гг., причем, по-видимому, в том же качестве воеводы и доверенного лица Данила Галицкого.

Воеводой, судя по летописным известиям, служил и еще один ВОЛЫН­СКИЙ боярин Глеб Зеремеевич. Впервые упомянут в летописи под 1211 г. вместе с боярами Данила Мирославом и Демьяном. Причем, был мужем Мстислава. B статье 1213 г. он назван вместе с Дмитрием и Мирославом. Поскольку Дмитрий представлен летописцем как тысяцкий, два других боярина были, скорее всего, воеводами. B пользу этого свидетельствует и то обстоятельство, что Глеб Зеремеевич, уйдя с Данилом из Галича, храбро сражался с наступавшими полками венгерского короля Колома- на и союзных ему поляков. «Дднндъ БО МДАДЪ Br& И БНД'ЬвЪ Гдѣвд ЗєремеЄВИЧА И GeMbttNA КОДЬНИНЬСКОГО, мужескы *&ЗДЯЩА И npH*&XA K NMMA укр^ПДЯЯ И».[245]

После этого Глеб Зеремеевич упомянут летописью в событиях меж- дукняжеской борьбы на Волыни и в Галичине. Судя по этим известиям, не отличался особой верностью своему сюзерену. B последние годы жизни Мстислава Мстиславича служил ему. B 1231-1232 гг. пере­метнулся на службу венгерскому королевичу Андрею вместе с Боло- ховскими князьями. B 1234 г. отступился от королевича и вновь под­держал Данила Галицкого. Когда большая половина Галича, как пишет летописец, встречала своего князя Данила, среди встречающих был и Глеб Зеремеевич. B благодарность за это Данил одарил бояр и воевод городами. «И рАЗДА городы вояромъ И ВОб&ОДАМЪ N БЯШЄ KOpMA у NNXb MNOrO».[246]

B летописи под 1261 г. содержится любопытный рассказ о том, как во время осады Холма войсками Бурундая, князь Василько прибег к не­обычной хитрости. Будучи мирником татарского воеводы, он пообещал, что прикажет холмлянам сдать город. Однако, речь его, сопровождав­шаяся загадочным бросанием на землю трех камней, содержала прямо противоположный смысл.[247] Для нашей темы важным является то, к кому обращался Василько. По летописи, это были Константин и Лука Иван- кович. Василько называл их холопами, но нет сомнения, что они были старейшинами городскими.

Судя по подобным парным упоминаниям, содержащимся в Киевской летописи, можно думать, что мы возможно имеем здесь дело с воево­дой и тысяцким. Когда в 1146 г. Всеволод Ольгович осадил Звенигород и жители города уже готовы были сдать его, в события резко вмешался воевода и, посредством казни паникеров, предотвратил капитуляцию. «И K*fc у HMXrK ВОЄВОДА, Бододимеръ муж, Ивдн Хллд'Ьєвичь, ИЗОИМА У НИХЪ мужи 3, И уви Я, И КОГОЖДОГО ИХЪ перетенъ HA полъ, поверже ИСЪ ГрАДА, ЧгЬмЪ И ЗАГрОЗИ ИМЪ».[248]

Особенностью следующего исторического этапа, отмеченного правле­нием в Юго-Западной Руси сыновей Данила и Василька, было возраста­ние роли воевод. Последние нередко просто заменяют в военных походах и битвах своих князей. Когда в 1273 г. потребовалась помощь польскому князю Болеславу, то Лев и Мстислав Даниловичи лично повели свои дру­жины, а Владимир Василькович ограничился посылкой своего воеводы. «БоДОДНМерЪ САМЪ НЄ иде, HO ПОСАА СВОЮ рАТЬ CO ЖнЛИСЛАВОМЪ».[249]ПреД- логом служило то, что заратились ятвяги, но так Владимир будет посту­пать и позже. Равно как и другие галицкие и волынские князья.

Впрочем, практика перекладывания своих обязанностей на воевод имела место и ранее. Достаточно вспомнить княжение Ярослава Осмо- мысла. B посмертном панегирике ему сказано о том, что он «гдѣ во вя- шеть ему овндА, САмъ не ходяшеть подкы своими».[250] Ha заключитель­ном этапе правления так поступал и Андрей Боголюбский, поручавший руководство походами на Киев, Новгород или на Болгар своему воеводе Борису Жидиславичу. Когда в 1174 г. он собрал силы многих своих союз­ников для похода на Киев, то «посдд с ннмн сынд своего Юрья н Борисд ЖиДНСДАВНЧА воеводою».[251]

B 1273 г. галицкие и волынские князья принимают решение осуще­ствить объединенный поход на ятвягов, на также сами не идут, а пору­чают его воеводам. «Посемъ же сдумдвше КНЯЗИ ПОИТИ HA Ятвязи. присггквши же 3HM*fe, CAMH КНЯЗН не МДОША, HO ПОСДАША воеводы своя рАТЬЮ. Левъ же ПОСЛА со своею рдтью Андр^Я ПуТИВЛИЧА, A Болоди- миръ ПОСЛА CO своею рАТЬЮ ЖеЛИСЛАВА, A МьСТНСЛАВЪ ПОСЛА CO СВОЄЮ рАТЬЮ БОЛОДЪСЛАВА Ломоносдго».[252] O какой бы-то ни было мобилизации ополченцев в летописи не говорится, что свидетельствует, по-видимому, о том, что поход был осуществлен силами княжеских дружин.

Ситуация повторилась и в 1276 г. Когда прусы пришли в помощь ли­товскому князю Тройдену и были размещены в Гродно и Вислониме, Вла­димир Василькович и Лев Данилович решили отреагировать на это своим походом, но не сами пошли на неприятеля, а послали к Вислониму «рать свою».[253] Bo время похода князей Мстислава, Юрия Львовича и Владимира к Новогрудку, первые два князя втайне от Владимира послали впереди «лучших своих бояр» во главе с воеводой Тюймой. B 1281 г. поход в по­мощь Конраду польскому были отряжены воевода Тюйма с холмлянами, воевода Василько Вислонимский с владимирцами. C ними же были во­еводы Желислав и Дунай. Ha Висле русские полки соединились с поль­скими и дальше пошли вместе к городу Сохачеву. «Блсидко же поиде СВОНМЪ ПОДКОМЪ, A ЖеДНСДАВЪ СВОНМЪ ПОДКОМЪ, A ДуНАН свонмъ под- КОМЪ A ТюЙМА СВОИМЪ полкомъ».[254]

B летописи не говорится, кто составлял эти полки. Можно лишь предположить, что в помощь Конраду были направлены не ополченцы, а профессиональные дружинники. B пользу этого свидетельствует сле­дующая реакция Владимира Васильковича. Как пишет летописец, князь «ПеЧАДуЯ ПО ведику, ЗАНЄ НЄ БЯШеТЬ BrIiCTH от полку его». Когда же OH узнал, «оже вси довр^ сдоровѣ идуть с честью великою», то был рад «оже дружинА его вся цНіЛА».[255] Следовательно, в поход была отправлена княжеская дружина.

После первых успехов Владимир Василькович приказал своим воево­дам не распускать полки, но продолжать военные действия. «Бододи- меръ же КНЯЗЬ уКАЗАДЬ БЯШЄТЬ СВОИМ ВОеВОДАМЪ TAKO: Бдсидковн И ЖеДИСДАВу И Дундеви не рАСПуЩАТИ ВОЄВАТЬ, HO ПОИТН ВСИМЪ K городу».[256] B следующем, 1282 г., Владимир посылал своего воеводуДу- ная, как пишет летописец, «возводить дитвы», а также совместно с Львом Даниловичем — воевал против Болеслава. «Левъ же и Болоди- меръ CAMA НЄ ИДОСТА, HO ПОСЛАСТА ВОЄВОДЬ!. ЛеВЪ ПОСЛА CO своею рАТЬЮ ТЮЙМА И БАСИЛКА БеЛЖАИИНА И РяБЦА, A БоДОДНМ'ЬрЪ ПОСЛА CO СВОЄЮ рАТЬЮ БАСИЛКА KHЯЗЯ И ЖбЛИСЛАВА, И ОлОВЯНЪЦА И БиШТу. И TAKO пондошА иА БолеслАВА».[257] Небезынтересно отметить, что в 1287 г. одно­му из этих воевод — Оловянцу Владимир поручил вести переговоры C Мстиславом Даниловичем. Вместе с ним были епископ Владимирский Евсигний и некий боярин Борок.[258] He исключено, что в это время Оловя- нец мог занимать и должность тысяцкого.

Воеводой, как и прежде, был Дунай. Собираясь занять Краковский стол, польский князь Конрад попросил у Владимира в помощь себе Ду­ная: «Брлте ти господине молвить: “Пошли со мною своего Дунля, лть ми честьно”».[259] Владимир удовлетворил просьбу Конрада: под стенами Люблина вместе с ним сражался и «Дунай Володимиров».[260]

После смерти Владимира Васильковича, владимирский стол пере­шел к Мстиславу Даниловичу. Он же взял на себя и все обязательства двоюродного брата. Среди них были и союзные отношения с князем Кон­радом Мазовецким. B 1289 г. Мстислав послал ему в помощь «Чюдина воеводу».[261] Это был последний волынский воевода, о котором упоминает­ся в летописи.

Приведенные летописные известия позволяют воссоздать достаточ­но полную и непротиворечивую картину организации военного дела на Руси. Оно изначально находилось в компетенции княжеской власти. Князья были и первыми воеводами дружин, возглавляли ближние и дальние военные походы. По существу, эту свою функцию они сохра­няли и тогда, когда появился институт воеводства. B тех случаях, ког­да во главе военного похода стоял князь он и был воеводой, незави­симо от того, участвовал ли в нем профессиональный воевода или не участвовал.

Ha этот счет в Галицко-Волынской летописи имеется весьма харак­терное известие. Ha помощь польскому князю Конраду, желавшему за­нять краковский стол, выступили русские дружины. Когда они появи­лись под Люблином и об этом узнал Конрад, первым вопросом, который он задал русским ратникам, был вопрос о воеводстве. «Коидрлтъ же вопроси рдтьныхъ: «Кто есть воеводА в сей рлти?». Te ответили: «Князь Юрьи Лвовичь».[262] Разумеется, это не означало, что в походе не принимал участия воевода князя.

B литературе уже давно поставлен вопрос о социальном статусе во­евод. 0 том, что они принадлежали к боярскому сословию практически ни у кого из исследователей сомнений не было. Таковые возникали, ког­да надо было определить из каких бояр происходили воеводы: из княже­ских или земских. А.Е.Пресняков, С.В.Юшков и ряд других историков полагали, что все высшие должностные лица определенно были княже­скими людьми и набирались из старшей княжеской дружины. Соглас­но А.Е.Преснякову, подробное изучение данных относительно древне­русского боярства показывает ненужность гипотезы о земских боярах для объяснения каких-либо явлений исторической жизни.[263] По мнению

С.В.Юшкова, хотя дворяне и бояре противополагаются как две разные служилые группы, они не были совершенно замкнутыми.[264]

Что касается характера власти воевод, то поскольку центром, откуда осуществлялось управление страной, землей или уделом являлся кня­жий двор, они, как и другие чиновники, были несомненно княжескими. Практика пожалований бояр имениями, существовавшая на Руси, по меньшей мере, со времен Владимира Святославича, делала деление их на княжих и земских весьма условным.

Близкое мнение высказал Н.П.Павлов-Сильванский. Утверждая, что в древнейшем киевском периоде нашей истории высший класс рас­падался на два разряда лиц, различных по своему положению и проис­хождению — бояр княжеских и так называемых бояр земских, он также полагал, что эти разряды не были замкнутыми. Получив пожалования, княжеские бояре становились боярами земскими.[265]

B советское и новое время тема эта не дебатировалась так остро, как раньше, видимо потому, что для большинства исследователей в ней не было проблемы. Может только И.Я.Фроянов не разделял вывода о клас­совой (или сословной) природе власти и ее институтов в Киевской Руси, предложив некий общенародный вариант русской государственности, зиждившийся вплоть до начала XII в. на родоплеменной основе. B после- дующемдревнерусские города-государства, будто бы, представляли собой самоуправляющиеся городские и сельские общины во главе с народным собранием — вечем. Ha эту, больше никем не замеченную особенность Руси, историка натолкнули параллели из жизни городов-государств Вос­тока времен первых цивилизаций и «доклассической» Греции.[266]

Соответственно с таким пониманием политической структуры Руси X-XII вв. оценивается им и институт древнерусских воевод. Это, зем­ские чиновники, стоявшие во главе самоопределяющихся воинских под­разделений. Кроме земских воевод, в «источниках, согласно ему, мель­кают и княжеские воеводы, которым князья поручают командование «воями», что, впрочем, не означало подчиненности народного ополченья или ущемления его прав». Наличие в Киевской Руси земских воевод, со­гласно историку, неоспоримо свидетельствует о самостоятельности во­енной организации вечевых общин.[267]

Ничего подобного из летописных известий о воеводах не следует. Приведенные выше, практически с исчерпывающей полнотой, они не­оспоримо указывают на воеводу, как на княжего мужа, профессиональ­ного военного. Назначение воеводы, даже и для воев, не говоря уже о княжеской дружине, исключительная прерогатива князя. Примеры командиров народного войска, куда историк зачислил воевод Претича, Коснячке и Тита, не только не подтверждают его вывод, но и находятся в явном противоречии C ним.

Претич, как это следует из летописи, воевода не воев, но дружины. He исключено, что и княжеской киевской, иначе как объяснить его бес­покойство за свою судьбу в случае, если им не удастся спасти княже­скую семью. Ha это со всей определенностью указывают следующие слова. Ha вопрос печенежского князя — «А ты князь ли еси?», Претич ответил: «Азъ есліь лирк его, и пришел есліь въ сторож*&^»-[268]

He больше оснований видеть предводителя народного ополчения и в воеводе Коснячко. Из летописи такой вывод сделать невозможно. Претен­зии к нему восставших киевлян скорее указывают на то, он один из вино­вников поражения русских от половцев на реке Альте, княжий воевода. He исключено, что его считали ответственным и за то, что не было вы­полнено требование киевлян выдать им коней и оружия для продолжения борьбы с половцами. Решение идти на Коснячков двор последовало сразу же после отказа Изяслава. И, наконец, в летописи нигде не говорится, что князья Изяслав, Святослав и Всеволод привлекли для похода ополченье.

Сложнее определить социальный статус берестейского воеводы Тита, преследовавшего во главе отряда в семьдесят человек поляков, во­евавших русские села вблизи Берестья. Небольшая дружина берестей- цев указывает скорее на ее профессиональный характер, чем на опол­ченский. Да и воеводу летописец характеризует как профессионального ратного. «Бяшеть ко у нихъ воеводд Тичгь, вєзд*& словый (славный — П.Т.) мужьствомъ нл рАтгЬхь и ил ловѣхь».[269] Можно думать, что принадлежа л онкдружинному сословию и был человеком князя. B сход­ных обстоятельствах звенигородский воевода Иван Халдеевич, руково­дивший обороной города в 1146 г., назван «воеводой Владимира».

Bo всех других свидетельствах о воєводах определенно указывает­ся, что они были княжескими мужами и назначались на свои должно­сти князьями. Многие из них занимали их впродолжении длительного времени, исчислявшегося, нередко, десятками лет. Ни одного случая, когда бы должность воеводы была замещена по решению общины, в летописи нет, что, по существу, делаетдискуссию о земских воеводах беспредметной.

Как, собственно, и о каком-то мифическом земском войске, которое, к тому же, было суверенным и не находилось в княжеском подчинении.

Никакого земского войска на Руси не было. Были профессиональные княжеские дружины, которые в случаях больших военных кампаний, дополнялись ополченцами, названными в летописи «воями». Ho, во- первых, такое войско формировалось на короткое время, для выполне­ния конкретной задачи, а, во-вторых, оно находилось в полном подчи­нении князя (или князей) и его воевод. Теоретически можно придумать все, что угодно, но практически, что определенно следует из летописи, такое войско имело жесткую военную организацию, состояло из полков, находившихся под командованием князей и их воевод. Или только вое­вод, когда сами князья в поход не шли. Однако и в этих случаях летопис­цы именуют воевод и полки, которые они возглавляли, по князьям. Нет сомнения, что такие полки состояли не только из воев, но и княжеских дружинников, которые составляли их основу.

По существу, как правильно определил еще Б.Д.Греков, такое во­йско во времена Киевской Руси оказывалось в подчинении не у своих выборных или частично наследственных вождей, как это имело место в период «военной демократии», а у государства, во главе которого стоя­ли князь и окружавшая его знать. B дальнейшем развитие организации войска шло по пути усиления его специального военного профессио­нального ядра.1

Утверждая суверенность вечевой общины в деле организации воен­ных походов, И.Я.Фроянов приводит примеры, которые об этом не сви­детельствуют вовсе. Главный из них относится к 1068 г., когда, после поражения русских князей от половцев на реке Альте, в Киеве собра­лось вече и потребовало от князя коней и оружия. Ho, если согласиться с историком в том, что вечевая община обладала суверенитетом в воен­ных вопросах, тогда выставленные ею требования кажутся бессмыслен­ными. Собирайте и вооружайте ополченцев, и отправляйте их на войну с половцами. Ho, оказывается, без князя осуществить это невозможно.

У общины не было ни лошадей, ни вооружения, ни, что также очевидно, военных предводителей. Изяслав не выполнил требования веча и суве­ренность общины свелась лишь к тому, что ее члены предались разгра­блению дворов воеводы и князя.

Киевские события 1068 г. свидетельствуют как раз об обратном тому, что утверждает И.Я.Фроянов. Никаким суверенитетом в органи­зации войска община не обладала. Ни до этих событий, ни после них в летописи не зафиксировано ни единого случая, когда бы та или иная ве­чевая община самостоятельно организовывала военный поход. Извест­ны случаи, когда князь лишался поддержки и даже предавался своим окружением, но община тут, скорее всего, была не при чем. Эти интриги происходили в боярско-дружинной среде, которая в междукняжеской борьбе искала свою собственную выгоду. B таких случаях, как правило, окружение князя делилось на противостоящие группировки.

И.Я.Фроянов в пользу своего мнения приводит известные слова, сказанные Изяславу Мстиславичу перед походом на Юрия Долгоруко­го. «Княже, ты ся HA нАСъ не гтгЬвАЙ, нє можемъ HA Бододимире племя рукы ВЪЗДАЯТИ, ОНЯ же HA ОлГОВИЧЬ ХОТЯ и с дѣтьми».1 Од­нако, из летописного контекста не следует, что под термином «кияне» надо обязательно видеть «воев». Это могли быть и знатные киевляне, симпатизировавшие Мономаховичам. Скорее всего, так оно и было. Ho главное в этом сообщении является то, что киевляне таки пошли вме­сте с князем. Причем, добровольно, без каких-либо вечевых решений. «А ТОТЪ довръ, — СКАЗАЛ ИзЯСЛАВ, — KTO ПО MHrIl пойдєть. И TO рекъ, съвъкупи множество вои».2

B летописи зафиксированы случаи обсуждения вопросов «войны и мира» с половцами, но их участниками, как правило, были или одни князья, или князья и их боярско-дружинное окружение. Когда в 1093 г. Святополк Изяславич решил выступить на половцев с небольшой дру­жиной, то «смысленные мужи» сказали ему, что, если бы он собрал и 8 тыс. воинов, то их было бы не много. K тому же посоветовали привлечь для похода переяславского князя Ростислава. Князья Святополк и Вла­димир обсуждали в 1103 г. со своими дружинами на Долобском под Кие­вом предполагавшийся поход на половцев. Определенно, обсуждались князьями и все последующие антиполовецкие походы, в которых при­нимали участие несколько князей. Нередко эти междукняжеские думы облечены летописцами в формулу Божьего провидения. «Вложи Еогь у

сєрьдцє РуСЬСКИМЪ КНЯЗбМЪ МЫСЛЬ БЛАГу, Овятополку и Болодимеру, и снястАСя думАТи HA ДолОБЬск^».[270] Чаще сбор большого числа князей и их дружин на войну представлен в летописи, как следование воле ки­евского (или старшего удельного) князя, но никогда, как исполнение ре­шения вечевого собрания.

По существу, у нас нет никаких оснований говорить о существовании на Руси народного войска, формировавшегося вечевыми собраниями. Крестьяне (смерды) и горожане привлекались для участия в больших военных кампаниях, будь-то походы на кочевников или же на князей- конкурентов, но инициатором таких мобилизаций всегда были князья. Исключительно их прерогативой являлась организация войска и опреде­ление для него военачальников. И.Я.Фроянов подкрепляет свой неверо­ятный вывод о самостоятельности военной организации вечевых общин ссылкой на то, что в летописи, при описании военных событий, иногда не упоминаются князья или их воеводы. B качестве примера цитирует статью 1135 г. Лаврентьевской летописи, в которой говорится: «Тое же

ЗИМЫ БИШАСЯ ЫовГОрОДЦН C РОСТОВЦАМИ HA ЖдЬНИ ГОрЄ, И ПОВ'кдИША

Ростовци Новгородцевъ».[271]

Надо сказать, пример совершенно неудачный. Здесь элементарная неполнота информации. B Новгородской первой летописи, где это со­бытие описано пространнее, говорится о том, что поход на Суздаль и Ростов возглавлял Всеволод Мстиславич. Аналогичные сведения содер­жатся и в Московском летописном своде.[272] Однако, если бы их и не было, невозможно себе представить народную спонтанность этого похода и от­сутствие в нем княжеско-воеводского военачалия. Это ведь не уличная драка.

Совершенно некорректно привлечено историком и свидетельство «Слова о полку Игореве» о курянах, весь смысл которого сводится к тому, что Буй-Тур Всеволод характеризует как раз свою профессиональ­ную дружину. «А мои ти Куряии св'кдоми къмети: подъ трувлми по- вити, под шеломы възлел^яны, коиець копия въскорълмеии, пути ИМЬ В^ДОМН, яруги ИМ ЗНАЄМИ, луци у НИЪ ндпряжены, тули отворе-

НИ, САБЛИ ИЗЬОСТреНЫ, САМИ СКАЧЮТЬ АКИ С*ЬрЫИ ВЬЛЦН B ПОЛ*&, ИЩуЧН С6БЄ ЧТИ, A КНЯЗЮ СЛАВ*&».[273]

Определенно, это образ не ополченцев-воев, но дружинников, нахо­дившихся на службе у князя и постоянно занятых ратным делом. У воев такого набора оружия просто не могло быть. B свое время это убедитель­но показал Б.Д.Греков, приведший свидетельства летописей о более чем скромном вооружении так называемых пешцев. Это, преимущественно, топоры и сулицы.[274] 0 том, что у народа не было своего вооружения сле­дует и из, упоминавшейся выше, статьи 1068 г. Поэтому, нет абсолютно никаких оснований утверждать, как это делают некоторые исследова­тели, что на Руси все рядовое население было вооружено.[275] Совершен­но противоречат этому выводу и археологические источники. Раскопки древнерусских городов, городищ, поселений и могильников не обнару­живают такого количества предметов оружия, какое должно было быть при всеобщем народном вооружении.

Выше уже приводилось мнение А.Е.Преснякова, согласно которо­му «при каждом князе мы видим одновременно лишь одного воеводу». Основано оно, видимо, на интерпретации летописных свидетельств на­чального периода истории Киевской Руси. Хотя и в них такая жесткая закономерность не просматривается. Bo времена Игоря воеводские обя­занности, судя по всему, выполняли Свенельд и Асмуд, при Святославе

— Свенельд и Претич, при Ярополке — Блуд и Варяжко, при Владимире

— Волчий Хвост и Добрыня, при Ярославе — Буды и Иван Творимо- вич. Что касается последующих периодов древнерусской истории, осо­бенно XIII в., то князья определенно имели больше, чем одного воеводу. 06 этом свидетельствуют как конкретные свидетельства о княжеских воеводах, где они называются по именам, так и общие, указывающие на воевод во множественном числе без имен.

Вот только два примера. Летописная статья 1281 г.: «Вододимеръ же

КНЯЗЬ YKA3AAb БЯШЄТЬ CBOHMb ВОЄВОДАМЬ TAKO, БдСИЛКОВН H ЖбЛИСЛА-

BY м AYNACBH, не рлст(ЩАТИ рАТи, но пойти всимь к ropoAY».[276] Согласно свидетельству статьи 1234 г., Данил Галицкий, «прия зелшо Глличьсюро,

И рАЗДА ГОрОДЫ Бояролгь И ВОЄВОДАМЬ И Б*&АШЄ КОрМА If HH^b МНОГО».[277]

При чтении летописных сообщений о назначении князьями воевод мо­жет создаться впечатление, что должности эти не были постоянными, HO поручались тому или иному боярину исключительно на время военного похода.[278] B пользу этого, как будто, свидетельствует и терминология этих назначений. Ярослав Мудрый «поручи» воеводство Вышате, а Мстислав Данилович и вовсе «нарек Чюдииа воеводу».[279] Что касается воеводства над ополченцами — воями, то наверное так оно и было. Хотя это вовсе не означало, что воеводство поручалось людям случайным, занимавшимся между походами «выращиванием капусты». Судя по летописным извести­ям, они принадлежали к высшемудружинному окружению князей и были, выражаясь словами летописца, мужами смысленными в ратном деле.

Многие из них исполняли воеводские обязанности в продолжении де­сятков лет, причем не только в одного и того же князя. Чаще всего, в ка­честве примера долголетнего служения, исследователями называется Ян Вышатич, но такими же были и другие воеводы. У Мономаха — Ратибор, у Святополка — Путята, у Всеволода Ольговича — Иван Воитишич, у Изяс- лава Мстиславича — Шварн, у Юрия Долгорукого — Жирослав, у Ростис­лава Мстиславича — Володислав Лях, у Данила Галицкого — Мирослав и Глеб Зеремеевич, у Владимира Васильковича — Желислав и Дунай и др.

Учитывая, что в неспокойное время феодальных муждуусобиц, а в окраинных русских княжествах и постоянных вооруженных конфликтов с иностранными соседями, войны были перманентным явлением, можно думать, что у так называемых ополченских воевод их временный статус превращался в постоянный. Это особенно характерно было в жизни Га- личины и Волыни, где внутреннее княжеско-боярское противостояние дополнялось необходимостью отражения венгерских и польских вторже­ний, а также военным присутствием русских дружин в польских между- усобицах. B летописи зафиксированы многие эпизоды этой борьбы с уча­стием русских воевод. Отдельные из них настолько отличились, что были желанными союзниками соседних правителей. He случайно польский князь Конрад просил у Владимира Васильковича воеводу Дуная: «Пошли со мною своего Дуиля».

Кроме «временных», у князей определенно были и постоянные воево­ды, как постоянными были их княжеские дружины и постоянной — воен­ная опасность. Далеко не всегда для ее отражения князья собирали воев- ополченцев. Как и для походов за пределы русских рубежей. Основная тяжесть ратного дела конечно же лежала на профессиональных воинах — дружинниках и их воеводах. По существу, воеводы были своеобраз­ным продолжением князей, исполнителями тех же функций. Это CO всей отчетливостью следует из соответствующего места «Поучения Монома­ха», где говорится о том, как должен поступать князь во время войны. «Na войну вышедъ, не л*&имтеся, не зрите нд воеводы, нн питью, HH *&ДбНЬЮ не ЛАГОДИТе, HH СПАНЬЮ H сторож*& САМИ ндряжнвАнте, H НОЧЬ ОТВСЮДу ндряднвше ОКОЛО BOH ТОЖЄ ЛЯЗНТЄ, A pAH0 BCTAH*&Te, A

оружья не снимайте с севе».[280] He «зрите» — означает здесь — «не по­лагайтесь». Следовательно, все, чем рекомендует Мономах заниматься своим детям было непосредственной обязанностью воевод.

Иногда, даже и в присутствии князя, функции военачальника испол­нялись исключительно воеводами. Так, в частности, было в 1153 г., когда «мужи» галицкие, под предлогом молодости князя Ярослава Владимиро­вича, не позволили ему принять участия в сражении с дружинами Изясла­ва Мстиславича подТеребовлем. По-видимому, такими же полномочиями обладал и воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич во время по­хода 1172 г. на болгар. Несмотря на то, что в походе принимал участие и княжич Мстислав, «нарядъ весь» находился в руках воеводы.[281]

Значительными управленческими полномочиями располагали воево­ды и в мирное время. Это определенно следует из послания митрополита Никифора великому киевскому князю Владимиру Мономаху. «Якоже ко

ТЫ, КНЯЖЄ, С*&ДЯ ЗДЄ, B СЄН своей ЗЄЛІЛН, ВОЄВОДАМИ И СЛуГАМИ своими Д*&иствуеши ПО ВСЄИ земли, И CAM ты еси господин и князь».

Из всего сказанного выше определенно следует, что древнерусские воеводы X-XIII вв. это всегда профессиональные военные, независимо от того возглавляли они постоянные княжеские дружины, или времен­ные ополченья, так называемых воев. Ha свои должности назначались исключительно князьями. Происходили из высшего боярства. Одни из них начинали свою служилую карьеру княжескими посадниками, дру­гие завершали ее княжескими тысяцкими. Никогда не были ни предста­вителями вечевых общин, ни выразителями их интересов. B летописи они всегда названы «княжими мужами». B правительственной табели о рангах вплоть до возвышения роли тысяцких (конец XI в.) занимали второе место.