Уголовно-правовая характеристика преступления и наказания: по- нятие и вшды

В Киевской Руси общее понимание преступления как деяния °тличн°г° от частного правонарушения, начинает складываться только после принятия христианства.­

Четкой границы между деликтом и преступлением в древнерусском праве не прово­дилось.

С принятием христианства к указанным объектам преступ­ления добавились религия, церковь, нравственность, семейно­брачные отношения. Однако на самом раннем этапе объектами преступления были человек и его имущество. Каждый иск рассмат­ривался как обвинение. Таким образом, обвинение по уголовным делам носило частный характер. Только в тексте Пространной Правды (конец XII — начало XIII вв.) убийство рассматривалось в судебном порядке независимо от предъявления иска, т.е. дела об убийстве вследствие особой общественной значимости стали дела­ми публичного обвинения.

Трактовка преступления как «обиды» соответственно опре­деляла и сущность наказания, рассматриваемого как возмездие за нанесенную обиду или причиненный ущерб, а значит и как способ удовлетворения потерпевшего. Композиция служила целям огра­ничения или полной замены кровной мести, формой примирения и установления мира между враждующими группировками.

После принятия христианства понятие преступления суще­ственно меняется. Нормы канонического права трактуют любое преступление прежде всего как греховное деяние. Следовательно, преступление начинает расцениваться не только как причинение вреда личности или имуществу, но и как грех, требующий обяза­тельного религиозного искупления. Формирование церковной юс­тиции привело к появлению новых видов преступлений, ранее не известных древнерусскому праву. Статья 9 «Устава князя Владими­ра Святославовича о десятинах, судах и людях церковных» содер­жит перечень проступков, которые ранее не считались обществен­но опасными деяниями, а теперь, с точки зрения церковного права, стали рассматриваться как преступления[224].

Это преступления против нравственности: внебрачные связи мужчины и женщины, прелюбодеяние, изнасилование, умыкание невесты как языческая форма вступления в брак. Как самостоятель­ный состав преступления выделяется «урекание» — оскорбление бранным словом или обвинением в незаконном сожительстве, изго­товлении колдовского зелья и еретичестве. Преступления против религии и церкви[225]. «Дал есмь: рсотупы, смильное, заставание, умы­кание, пошибание промежи мужем и женою о животе, или о пле­мени, или о сватовстве поимутся, ведство, урекание, узлы, зелье, еретичество, зубоядение, иже отца и матерь бют, или сын и дочи бьется, иже истяжуться о задници»[226].

Если классифицировать преступления по принятой в на­стоящее время схеме в зависимости от объекта посягательства, то в Русской Правде можно выделить только два вида преступных дея­ний: против личности и против имущества. Среди основных пре­ступлений против личности следует назвать умышленное и не­умышленное убийство, оскорбление действием или словом. Особо тяжким преступлением считался разбой — убийство, соединенное с «находом» или «наездом» на чужой дом и с грабежом (отнятием чужого имущества).

В ряду имущественных преступлений наибольшее внима­ние законодатель уделил краже (татьбе), особенно краже холопов. Ей специально посвящено 8 статей Краткой редакции и 13 статей Пространной. Особо тяжкими имущественными преступлениями считались «коневая татьба», грабеж и поджог.

В древности еще не существовало четких представлений об институтах так называемой «Общей части» современного уголовно­го права. Однако анализ текста Русской правды позволяет сделать вывод, что наши далекие предки уже видели различие между умыслом и неосторожностью, оконченным преступлением и поку­шением на него, знали институт соучастия, обстоятельства, смяг­чающие и отягчающие преступление.

Пространная Правда уделяет большое внимание обстоя­тельствам совершения преступления. В случае нанесения побоев свободному человеку учитывалось: до крови он избит или до синя­ков («придеть кровав мужь на двор или синь»), была ли это просто потасовка (попъхнеть мужь мужа любо к собе ли от собе»), была ли пущена в ход палка («жердью ударить») или только кулаки («пясть»), и, наконец, не был ли пострадавший зачинщиком драки[227].

В законе сказано: «Аще и кровав придеть, а будеть сам по­чал, а вылезуть послуси, то ему за платеж, оже и били»[228]. Следова­тельно, если во время суда свидетели покажут, что избитый истец сам начал драку, то он лишался права на вознаграждение за обиду.

Таким образом, мы видим, что в Пространной редакции Русской Правды законодатель уже обращает внимание не только на факт преступления, но и на причины, вызвавшие этот факт. Однако в этой области права древнерусское законодательство делает лишь первые шаги.

Система композиций обеспечивала возмещение нанесенно­го преступлением ущерба (вреда). А ущерб не зависел от субъек­тивной стороны преступления. Основанием для возмещения ущер­ба считалось не намерение, а конечный результат преступления. Причиненный преступным деянием вред нужно было компенсиро­вать. Это обстоятельство предполагало наличие конкретного лица или лиц, обеспечивающих эту компенсацию.

Что касается внешних обстоятельств (объективной стороны) преступления, то здесь Русская правда обнаруживает большее бо­гатство содержания. Например, грабеж карается строже, чем кража. Тяжесть наказания по Русской правде определялась прежде всего тяжестью преступного деяния, а также социальным положением преступника и потерпевшего. В тексте памятника прослеживается не только попытка заменить месть различными штрафами, но также и стремление пресечь случаи самовольной расправы с правонару­шителем.

Самыми распространенными видами наказания по Русской правде были композиции и денежные штрафы. По своей юриди­ческой природе последние значительно отличались от компози­ций. Так, композиция — возмещение вреда потерпевшему, была представлена в данном памятнике в виде «головщины» — денеж­ной компенсации за убийство или просто платы за ущерб, нанесен­ный преступлением, и имела своей целью удовлетворение потер­певшей стороны.

В договорах Руси с Византией, помимо традиционной воз­можности мстить за убитого, достаточно полно представлен поря­док материального возмещения причиненного ущерба. В Договоре 911 г. сказано: «Аще ли (русин) ударить мечем или бьеть кацем лю­бо сосудом (гречина), за то ударение или бьенье да вдасть литр 5 серебра по закону Русскому. Аще ли будеть неимовит тако сотвори- выи, да вдасть, елико можеть, да соиметь с себе и ты самыа порты, в них же ходить, а о проче да роте ходить своею верою, яко никако же иному помощи ему, да пребываеть тяжа о толе не взыскаема»[229].

В тексте Договора 944 г. этот порядок изображен следую­щим образом: «Аще ли есть неимовит, да како можеть, в толико же и продан будеть, яко да и порты, вних же ходить, да и то с него сняти, а о проче да на роту ходить по своеи вере, яко не имея ни- чтоже, ти тако пущен будеть» [230].

Следовательно, международные договоры с Византией, если и допускают месть в качестве легитимного способа удовлетворения потерпевшего, то в достаточно ограниченном виде.

В Русской Правде не упоминается о том, кому выплачива­лась «головщина». Возможно, на Руси поступали так же, как это предусматривалось литовским законодательством. В Литовских статутах эти вопросы решены со всей определенностью. «Головщи- на» выплачивалась ближайшим родственникам убитого — родите­лям, детям, братьям, сестрам и другим кровным родственникам. Причем Статут, следуя давнему обычаю, устанавливал равные сум­мы выплаты, как в пользу потерпевшей стороны, так и в пользу князя[231]. По мнению Б.А. Романова, широкое распространение по­добная компенсация причиненного вреда получает во времена Ярославичей, т.е. с момента введения системы денежных штрафов

— вир за уголовные правонарушения[232].

Уголовный штраф (продажа или вира) — мера материаль­ного воздействия, применяемая государством, появляется в Русской Правде как наказание княжеское, «княжая казнь». Это свидетельст­вует о стремлении княжеской власти утвердить суд в качестве обя­зательного посредника в спорах частных лиц и обеспечить приток в казну денежных средств. Термин «вира» упоминается в летопис­ном рассказе об известной правовой реформе князя Владимира. Объясняя причину отказа от недавно введенного князем наказания

— смертной казни, летописец пишет: «рать многа: оже вира, то на оружьи и на конюхъ буди. И рече Володимеръ по устроенью отьню и дедню»[233]. Следовательно, вира в качестве уголовного штрафа ис­пользовалась в древнерусском судопроизводстве задолго до Влади­мира.

Впервые термин «продажа» для обозначения штрафа в пользу князя встречается в «Правде Ярославичей». В статье 35 Крат­кой редакции говорится: «А оже лодью украдеть, то за лодью пла­тити 30 резан, а продажи 60 резан»[234].

«К концу XII в. практика судебных «продаж», — отмечает Б.А. Романов, — создала этому глаголу («продать) совершенно оп­ределенную славу — политической меры масштаба стихийного бедствия»[236]. Продажи использовались князьями не только в качестве источника обогащения, но и как инструмент политического давле­ния.

Летописный рассказ (под 1175 г.) о борьбе между князьями Ярославом Изяславичем и Святославом Всеволодовичем за облада­ние киевским столом, в которой самое активное участие приняли киевляне, раскрывает нам совершенно иной характер «продажи». Это насильственный сбор в пользу князя с каждой категории насе­ления, по сути, внесудебная репрессия. Вернувшийся в Киев после изгнания князь Ярослав, «попрода весь Кыев, игумены и попы, и черньце и чернице, латину и госте и затвори все кыяне»[237].

По мнению Б.А. Романова, виры и продажи очень быстро превратились в «раскладочный государственный сбор, падавший на общину в дополнение к той дани, которую князья продолжали со­бирать с нее в полюдье»[238]. Недаром же современники Мономаха приводили две причины оскудения Русской земли: от вражеских набегов и от продаж[239].

«Дикая вира». Русская правда устанавливала ответствен­ность не только виновного, но и третьих лиц. В ряде случаев к су­дебной ответственности привлекалась вся община по делам отдель­ных ее членов. Вообще институт коллективной ответственности об­щины имеет общеславянские корни. Так, у чехов и моравов он обо­значался термином venditio hominum. Собственно дикой вире Рус­ской Правды соответствовала hlawa — пеня за убийство, которую платила иногда целая волость («осада»), на территории которой было совершено преступление. Осады делились у древних чехов на от­дельные округа — гонитвы (верви Правды), связанные круговой по­рукой и отвечавшие за все преступления, совершенные в них[240].

Институт, схожий с дикой вирой, встречается и в древнем польском праве. Так, из грамоты Казимира, князя куявского (1252 г.), видно, что в случае обнаружения трупа, при неустановленной личности убийцы, вира платилась соседями[241].

Судя по тексту Русской Правды, дикая вира существовала в двух ипостасях — в виде круговой поруки и в виде договора. В пер­вом случае дикая вира выплачивалась общиной, когда на ее терри­тории было совершено убийство или другое преступление, а общи­на не предприняла мер к розыску преступника. « Аже кто убиеть княжа мужа в разбои, а головника не ищють, то виревную платити, в чьеи же верви голова лежить...»[242]. « Аже украдеть кто бобр, то 12 гривен. Аже будеть росечена земля или знамение, им же ловлено, или сеть, то по верви искать татя ли платити продажю»[243].

Во втором — это выплата штрафа по договору, когда пре­ступник был известен. Правда разрешает членам общины на добро­вольной основе «влагаться в виру», т.е. составлять денежную склад­чину. «Но оже будеть убил или в сваде или в пиру явлено, то тако ему платити по верви ныне, иже ся прикладывають вирою»[244]. Кто не участвовал в этой складчине, должен был платить за себя сам. «Аже кто не вложиться в дикую виру, тому людье не помогають, но сам платить»[245].

«Поток и разграбление». Разбой в Русской правде, как наи­более тяжкое преступление, карался особым наказанием — пото­ком и разграблением. Этому наказанию, по мнению Н. Леонтовича, соответствует «страченье шыи», «выволание» и «грабеж» литовских памятников права. «Страченье шыи (горла)» означало передачу пре­ступника для наказания потерпевшей стороне. Это наказание, по сути, представляло собой передачу убийцы в руки частных лиц (лица), которым в отношении преступника предоставлялась полная свобода действий. Как правило, оно соединялось с «грабежом» — передачей имущества преступника истцу для вознаграждения за обиду. Из этого имущества в Литве выплачивалась и княжеская пе- ня[246].

Н. Леонтович считает, что «поток» — это институт древнего права, тесно связанный с общинным бытом. Он был одним из спо­собов сохранения социального мира и спокойствия внутри общи­ны. Сущность «потока» заключалась в лишении преступника всякой правоспособности, определяющейся прежде всего его принадлеж­ностью к общине. Преступник, переданный на поток, мог быть каз­нен, превращен в раба как князем, так и частным лицом[247].

Лишение правоспособности могло происходить различными способами. Летопись донесла до нас любопытный случай применения потока. Мстислав в 1129 г. «поточи князи Полотъскые Цесарюгороду, с женами и детьми»[248]. То есть, лишил правоспособности на территории Руси и выдворили за ее пределы целый княжеский род.

Поток означал временное или вечное лишение правоспо­собности (имущественной и личной). Оно представляло собой либо изгнание, либо выдачу в холопы или «на выкуп».

Институт грабежа удерживался в литовском законодатель­стве вплоть до XVI в. В Западной России грабежом взыскивались долги и другие частные обязательства. О «грабеже» впервые гово­рится в договоре смоленских князей с немецкими городами (1229­1230 гг.). Под этим термином здесь подразумевалась конфискация имущества преступника вместе с выдачей его в холопы. «Аще князь възвержеть гнев на Русина и позволить его розграбити с женою с детьми, а Русин должен будеть Немчичю на переде взяти, а потомъ како Богови любо и князю»[249].

Памятники права удельного периода фиксируют усложне­ние процесса формирования основных принципов и институтов уголовного права. Под преступлением теперь понимается не только греховное деяние, наносящее ущерб личности или имуществу, но и грубое нарушение существующего порядка.

Следовательно, понятие преступления определяется теперь с учетом не только интересов отдельной личности, корпорации, но и государства в целом. Начинают складываться общие принципы и понятия, относящиеся ко всем преступлениям. К таким понятиям в первую очередь следует отнести формы вины, обстоятельства, ис­ключающие, смягчающие и отягчающие ответственность, нормы о соучастии, стадиях преступления, которые еще не выделены в спе­циальные разделы, а рассматриваются применительно к отдельным составам преступлений. Можно выявить различия между умыш­ленным и неосторожным деянием.

Больше внимание уделялось выработке понятия формы ви­ны. Так в статье 14 Белозерской уставной грамоты, где предусмат­ривается коллективная ответственность за убийство, говорится о случайности, исключающей виновность. «А кто у них в лесу дерево заразит, или с дерева убьется, или зверь съест, или кто в воде уто­нет, или кого возом сотрет, или кто от своих рук потеряется, а най­дут, что без хитрости, то в том вины и продажи нет»[250].

Появляются новые виды преступлений и наказаний. В тек­сте Псковской Судной грамоты как отдельные составы преступле­ния выделяются измена (перевет) — переход на сторону врага и поджог города с целью его сдачи неприятелю[251]. Псковский летопи­сец под 1469 г. сообщает о случае перевета следующее: «Перевет- ники Иванко Подкурин да Иванко Торгоша подвели немец и чудь на псковскович»[252]. После того как была доказана их измена, «Псков доведося Иванка Подкурина на бревне замучили, а другого Иванка тогда же в осень на льду повесили» [253].

Преступления имущественные регулировались в Псковской Судной грамоте более детально, чем в Русской Правде. В Грамоте названы: татьба, разбой, грабеж, наход и поджог. Татьба делилась на: квалифицированную и простую. Квалифицированная татьба — это: «кромская» татьба, конокрадство, а также, татьба, совершенная в третий раз[254]. Квалифицированная татьба наказывалась смертной казнью. «Кромская татьба» — это кража из псковского Кремля[255].

Татьба продолжает оставаться самым распространенным из имущественных преступлений. К отягчающим обстоятельствам при совершении татьбы относятся: размер похищенного, способы со­вершения хищения, повторность преступных действий. В Уставной Двинской грамоте читаем: «.а татя, пойманного впервые, продать против поличного, а вновь уличат, продадут его не жалуя, а уличат в третий, то повесить; а всякого татя пятнить»[256]. Самыми тяжкими преступлениями этого вида, как и прежде, были конокрадство и поджог.

В системе наказаний применяются различные виды штра­фов, компенсация потерпевшей стороне, появляются смертная казнь и клеймение. Усложняются и цели наказания. Помимо удов­летворения потерпевшего и возмещения ущерба, наказание в этот период рассматривается и как возмездие. Поэтому применение ква­лифицированной смертной казни через повешение и клеймение преступников безусловно служат целям устрашения и предупреж­дения преступлений.

В Новгороде практиковались следующие виды смертной казни: повешение, сожжение, утопление и отрубание головы. Не исключались наказания по принципу талиона, например за лже­свидетельство и ложное обвинение в суде.

Двинская уставная грамота усиливает наказание татя в слу­чаях рецидива. Она требует клеймить всякого татя. В ней различа­ется обида словом. Грамота обращена от имени князя ко всем его боярам двинским, к сотским и черным людям. Суд должен был ру­ководствоваться ею в своих действиях[257].

Из поздних источников мы знаем, что существовала практика крестоприводной грамоты, которая бралась с судьи, что он будет судить по уставной[258]. Из послания Фотия к псковичам видно, что на «уставленой» грамоте князя Константина Дмитривича целовал крест весь Псков[259].

Итак, к концу периода раздробленности понятие преступле­ния заметно меняется. Как отмечает В.В. Момотов, оно «стало вби­рать в себя не только посягательство на интересы частных лиц или корпораций в лице общины, церкви и т.п., но уже и государства в целом.»[260].

С понятием преступления органично связано смысловое значение наказания. Процесс образования системы наказаний включал в себя несколько этапов. Первоначально единственным способом возмещения причиненного преступлением ущерба, воз­даянием за «обиду», была кровная месть. Причем в догосударствен- ный период границы кровной мести почти полностью отсутствова­ли. Кровная месть адресовалась не только виновному, но и кругу его ближайших родственников.

В процессе складывания протогосударств, когда разрушение кровно-родственных связей становилось повсеместным явлением, а этнический состав населения быстро терял свою однородность, кровная месть из обязательной процедуры превращалась в допус­каемую, разрешаемую государственной властью. Но только осуще­ствляться она должна была в строго отведенных для нее рамках за­кона. Характерной чертой этого этапа складывания системы нака­заний было использование принципа талиона, который предпола­гал за преступное деяние соответствующую кару, т.е. равное за рав­ное.

Затем появилась система композиций в виде денежного штрафа и иных мер наказания. Отсутствие смертной казни как вида наказания в русском уголовном праве эпохи средневековья В.В. Момотов объясняет тем, что существовали иные меры наказания, которые приводили к тому же результату, например наказание в виде «потока и разграбления»[261].

Приведенные выше рассуждения об этапах формирования уго­ловного права свидетельствуют о том, что различные варианты оп­ределения стадий формирования уголовного права можно объяс­нить отсутствием единой точки зрения на эту проблему среди юри­стов.

С вопросами преступления и наказания самым непосредст­венным образом связаны вопросы организации суда и самой судеб­ной процедуры. Следует отметить, что для изучаемого периода ха­рактерно тесное взаимодействие материального и процессуального права. Во всех юридических источниках Киевской Руси содержится нормативное выражение не столько материального, сколько про­цессуального права. Законодательство этого периода определяло, в основном, способы преследования преступников и возмещения ущерба. Поэтому предметом уголовного судопроизводства были не преступления, а преступники.