Древнейшие способы разрешения конфликтов

Восточные славяне еще в догосудар- ственную эпоху имели возможность и споров на Руси довольно эффективно защищать и

восстанавливать свои нарушенные права. В условиях существования

кровно-родственных отношений, когда каждый член родового кол­лектива находился под его защитой, необходимости в существова­нии суда, как особого института, не было.

Вся система отношений в таких обществах строилась на вза­имном доверии и полном контроле коллектива над личностью. В таких условиях невозможна была подача необоснованной жалобы. Обиженный (истец) пользовался полным доверием у родового кол­лектива, так как вся его жизнь проходила на виду у родственников, а его жалоба была несомненным и практически единственным ос­нованием для разбирательства. Особенно если претензии потер­певшего сопровождались очевидными признаками правонаруше­ния. Кровная месть и ее искупление, возмещение за причиненный ущерб — все это зародилось в обществе на стадии родовых отноше­ний и приводилось в исполнение самими кровно-родственными коллективами (большой патриархальной семьей, собранием родст­венников или старейшинами рода). Постепенно сложился древний свод правил, которыми члены родовых коллективов должны были руководствоваться. Например, самым суровым наказанием счита­лось изгнание. В. Ваничек говорит о применении таких наказаний, как уничтожение жилища и имущества провинившегося. Но заме­чает при этом, что «индивидуализировать имущественное наказа­ние было трудно, так как первичной организацией общества была большая семья»[262].

Институт кровной мести зародился в процессе межродовых столкновений как средство разрешений конфликта, т.е. обиды, на­несенной представителем чужого рода.

Правовой обычай основывался на естественных побуждени­ях человеческой природы и сакральных представлениях. Достаточ­но длительное бытование обычая кровной мести в Киевском госу­дарстве объясняется не только тем, что иной возможности защитить свободу, жизнь и имущество своей семьи в то время не существова­ло. Обязанность мести рассматривалась как нравственный и рели­гиозный долг, игнорирование которого могло повлечь за собой са­мые разные негативные последствия.

На догосударственном этапе развития у всех народов обычаи, нравственность и религия тесно взаимосвязаны. Люди считали их заветами богов, поэтому их нарушение рассматривалось уже как преступление против самого бога. Из этого следует, что месть явля­лась не только правом, но и религиозной обязанностью каждого члена общества. И естественно, что «ордалии» (испытания при по­мощи огня и воды) и «поле» (судебные поединки) стали именовать «судом божьим»[263].

Этнографические данные позволяют констатировать широкое применение подобных обычаев в древних обществах. Причем, чем более сложным по своему составу и уровню социальной организа­ции становилось общество, тем более слабыми делались кровно­родственные узы. Родственники убитого не всегда могли, да и хо­тели применять свое право мести. Все чаще это право заменялось правом на выкуп. Конечно же система выкупов появилась только тогда, когда начали обособляться большие патриархальные семьи, внутри которых постепенно появлялись предметы, имеющие ту или иную меновую стоимость (скот, оружие, позднее — деньги)[264].

Уплата выкупа за убийство предполагала наличие определен­ной договоренности между родами о возможности замены кровной мести материальной компенсацией.

Со временем практика применения института посредничества выработала определенные правила (нормы), к которым следует отне­сти: выбор посредников из наиболее уважаемых представителей конфликтующих родов, обладающих безусловным знанием обычаев; установление равенства конфликтующих сторон или преимуществ пострадавшей стороны; определение сроков разбирательства, формы компенсации и т.д. Все это говорит о постепенном формировании процессуальных норм, которые сначала будут закреплены обычаем, а затем найдут свое применения в праве древних государств. Яркий пример посредничества представителей общины при разрешении конфликтов между гражданами разных государств встречаем в Дого­воре Новгорода с Готским берегом и с немецкими городами (1189—1199 гг.). В случае спора о долговых обязательствах между русином и варягом, прибегали к посредничеству 12 послухов, в при­сутствии которых, одна из тяжущихся сторон (по жребию) давала клятву (роту)[266].

Разрушение кровно-родственных связей и замена их на прин­ципиально иные, формирующиеся в рамках соседской общины, включавшей в себя помимо родственников и некоторое число чу­жаков — представителей иных племен, приводило к зарождению личной самостоятельности общинников. Наряду с патриархальны­ми способами разрешения конфликтов, появляется новая форма — самосуд. Подобная форма разрешения конфликтов между отдель­ными членами древнерусского общества будет достаточно долго оставаться частным делом потерпевшей стороны.

Постепенно самосуд будет закреплен обычаем, а общим его выражением станет частная месть. Причем обычай допускал при­менение частной силы не только для восстановления нарушенного права, возмещения нанесенного ущерба, но и для отмщения за оби­ду, т.е. воздаяния злом за зло. Частная месть станет настолько рас­пространенным и признаваемым обычаем, что даже найдет свое отражение в первых нормативно-правовых актах Киевского госу- дарства[267].

Возможно, переходной формой к институту самосуда была самозащита, факты применения которой находим в договорах Руси с Византией. Так из текста статьи о похищении имущества видно, что свое добро защищает сам хозяин. Поэтому в двух одинаковых случаях воровства последствия, наступающие для вора, различны. Хозяин имущества может убить вора на месте преступления, если тот окажет ему сопротивление, а мог и отпустить, если вор, не со­противляясь, позволит связать себя и согласится возместить трой­ную стоимость похищенной вещи[268].

В летописях сохранились свидетельства о довольно любопыт­ной и судя по всему распространенной в XI—XVI вв. практике — сожжении еретиков горожанами, не только без какой-либо санкции государственной власти, но даже вопреки запрещению православ­ной церкви. Знаменитый проповедник XIII в. Серапион Владимир­ский с упреком и горечью обращался к пастве: «а еже еще поганско- го обычая держитесь: волхованию веруете и пожигаете огнем не- винныя человекы и наводите на весь мир и град убийство»[269]. В пра­вилах Иоанна II (1080—1089гг.) особо подчеркивалось, что винов­ных в волховании не следует «убивать до смерти» и подвергать членовредительным наказаниям[270].

Государственных казней еретиков в Киевской Руси не суще­ствовало. Следовательно, речь идет о явном примере самозащиты — традиции народных расправ с волхвами, основанной на языче­ских представлениях об их способности вмешиваться в аграрный цикл и тем самым вызывать голод среди населения.

Интересные примеры самосуда можно найти в тексте Пате­рика Киевского Печерского монастыря.

В следующий раз, уже другие воры, покусились на плоды огорода, возделанного Григорием. Но, «угнетаемы бременем», не смогли сдвинуться с места. И в это раз Григорий проявил милосер­дие, сказав «татям»: «Отселе будете работающее на святую братию, и от труда на потребу их приносите», т.е. сделалих пожизненными и, как следует из текста источника, наследственными работниками монастыря.

Последний эпизод связан с кражей яблок из сада, когда один из воровавших упал с дерева, и, повиснув на ветке, удавился. Другие воры попросили прощения у монаха, и Григорий «оудия в работу Печерскому манастыреви, да к тому тружающееся, свой хлеб ядят и довольны будут ины напитати от своего труда. и тако ти скончашася, и с чады своими работающее в Печерском монасты- ре»[272].

Б.А. Романов обратил внимание на изменение терминоло­гии рассказа, которая от раза к разу становится все решительнее: первые тати «вдашася», вторым «сказано», а третьих Григорий уже просто «осуди»[273]. Но смысл производимых монахом действий от этого не меняется. Это самосуд. Недаром же, тиун киевский, узнав о первой краже, начал следствие («нача мучити тати»), и Григорию пришлось выкупать у него преступников, отдав за них властелину предмет воровского вожделения — книги[274].

Элементы самосуда можно усмотреть и в «потоке и раз­граблении» Русской Правды, когда обидчик вместе со всем имуще­ством и семьей передавался пострадавшему. Источники ничего не говорят о том, как велика была власть мстителя над переданным в его распоряжение преступником.

Н. Дювернуа полагает, что существовали некие нормы обыч­ного права, ограничивавшие произвол потерпевшего, а также опре­деленный срок, в течение которого преступник должен был оста­ваться в рабском состоянии — «до искупа» или до отработки опре­деленной суммы, служившей возмещением ущерба потерпевшей стороне[275].

С укреплением государственной власти связано постепенное вытеснение из общинной жизни самосуда и особенно кровной мес­ти. Переходной стадией к этому можно считать легализацию мести в законодательных актах, где устанавливался круг лиц, которому разрешалось ее применять, и предлагалась замена мести денежным выкупом.

В тексте Псковской Судной грамоты встречаем норму, явно ограничивающую самосуд. Кто перед «господою» ударит на суде своего истца, «ино его в рубли выдати тому человеку, а князю про- дажа»[276]. Исследователь считает, что виновный, не имевший возмож­ности заплатить установленную сумму штрафа в пользу потерпев­шего и князя, должен был ее отработать[277].

Выдача преступника потерпевшей стороне явно свидетель­ствует о прекращении самосуда, так как она совершалась по судеб­ному приговору. Другой институт, в котором, по мнению автора, можно усмотреть элементы самосуда, это так называемые бессуд­ные грамоты. Они выдавались судебными органами истцу в том случае, если ответчик не являлся на суд. Бессудные грамоты давали истцу право не только задержать ответчика и представить его в суд, но и отобрать у ответчика спорную вещь или имущество без суда. Иногда в бессудных грамотах писали: вольно его, т.е. ответчика, бить и грабить, только самого не убить и дом не разорить. Во вся­ком случае, виновный мог быть задержан, где бы он ни находился, и никакое начальство не должно было ему помогать[278].

Третейский суд. Безусловно, следует согласиться с мнением Н. Дювернуа о том, что в течение всей эпохи господства обычного права наиболее распространенными формами суда была форма суда третейского и другие родственные ей формы договорного разреше­ния споров[279].

Наиболее ярко договорное начало в судебном процессе от­разилось в новгородских и псковских источниках удельного перио­да. В них особенно чувствуется близкое соприкосновение между судом, кто бы ни был судьей, и сделкой, «вольным рядом»[280].

Эта же тенденция прослеживается и в судебной практике Северо-Восточной Руси, о чем, в частности, свидетельствуют мно­гочисленные ссылки на образование третейских судов в Договор­ных грамотах русских князей. В этих актах первым условием ком­промисса обычно выдвигалось требование создания «суда обчего», т.е. в случае спора по делам разных уделов князья с каждой сторо­ны должны выслать для суда своих бояр. Если же не удавалось пре­одолеть разногласий между «судьями обчими», они могли выбрать себе третьего[281].

Даже из текста памятника московской эпохи — Судебника видно, что для тяжущихся сторон мировая сделка оставалась в не­которых случаях гораздо более выгодной, чем судебное разбира­тельство. «А кто кого поимает приставом в бою или в лае, или в займах, и на суд идти не восхотят, и они, доложа судьи, помирятся, а судье на них продажи нет, опроче езду и хоженого»[282].

Следует подчеркнуть, что мировая сделка могла заключать­ся на любой стадии процесса. Приведенная выше статья говорит о начальной стадии процесса, однако есть сведения о том, что согла­шение возможно даже в том случае, когда судоговорение уже окон­чено и остался только доклад. Так, в Мировой Ферапонта Пестру- хина со старцами Прилуцкого монастыря по судному делу о мель­нице 1518 г. говорится о том, что стороны помирились, «не ездя к докладу», и «урядились рядом»[283].

Актовый материал позволяет сделать вывод о том, что тре­тейский суд или так называемый «вольный ряд», договор между сторонами, был наиболее распространенным способом разрешения спорных дел в Новгороде. В одной из рядных грамот XV в. содер­жатся сведения о том, что стороны вместе поставили подвойских и, не идя к суду, «урядились рядом»[284]. Кроме того, если одна из сторон хочет привлечь на суд сябра, то он делает это не иначе, как поцело­вав крест и ударив по рукам со своим противником.

В практике заключения мировых сделок «рядцы» были по сути своей теми же «судьями обчими». Они выбирались всегда обеими сторонами и, подписываясь под актом, составлявшим ре­зультат мировой сделки, они тем самым выражали свое согласие со справедливостью этого решения. Необходимость беспристрастного суда приводила к тому, что к суду третейскому обращались не только частные лица, но и общины, монастыри и даже князья.

Итак, в догосударственный период и на ранней стадии раз­вития государственности восточные славяне не знали другого пра­ва, кроме обычного, в арсенале средств защиты от правонарушений которого были: общинные институты, самозащита, самосуд, кров­ная месть и договорная форма разрешения конфликтов — выбор третьего.

2.2.