Участники уголовного судопроизводства

Если попытаться дать классификацию участников процесса то де­лать это необходимо по двум осно­ваниям. Первое — с точки зрения уголовно-процессуальных функ­ций: уголовного преследования (обвинения), защиты, правосудия (рассмотрения и разрешения дела) и содействия правосудию.

Участниками древнерусского судопроизводства, выполняю­щими функцию правосудия, были различные судебные учреждения, рассматривающие дело по существу. Это, в первую очередь, вече, об­щинный суд, который в источниках упоминается или как «суд 12 му­жей», или как «извод», третейский, княжеский и церковный суды.

Функция обвинения или уголовного преследования в древ­ности принадлежала потерпевшему (истцу) или его представителю, пособникам, действия которых также направлены на изобличение виновного, «ябетникам» или «сокам» и государству в лице князя. Функцию защиты выполняют подозреваемый (ответчик) или его представитель и пособники ответчика. Свидетели, понятые, как пра­вило, это были представители общины, и судебные чиновники вы­полняли функцию содействияуголовному судопроизводству.

Стороны в процессе именовались «истцами». Ни одна из сторон не имела процессуальных преимуществ. Поскольку в зако­нодательстве этого времени понятия государства как истца еще не существовало, сторонами во всех категориях дел именовались част­ные лица. К ним древнерусское законодательство относило не только физических лиц, но и семью, общину, род. Например, по искам, возникающим из убийства и увечья, мог первоначально вы­ступать истцом весь род, а не только семья потерпевшего[516]. Ответ­чиками по преступлениям тоже могли быть как члены семьи пре­ступника, так и вся его община. Так, Русская Правда допускала «поклеп» в «татьбе» против целой общины — верви[517].

Право иска принадлежало только свободным людям.

Обязанность общины отвечать по искам об убийстве, а так­же активно содействовать истцу в розыске преступника и участво­вать в суде над ним устанавливалась нормами обычного права, позднее закрепленными в княжеском законодательстве. Этими же нормами определялась ответственность хозяина за преступления холопа. Статья 46 Пространной Правды устанавливает двойную от­ветственность господина за татьбу, совершенную его холопом[518], что, безусловно, соответствует патриархальному характеру рабства в Киевском государстве.

Четких условий процессуальной правоспособности источ­ники до нас не донесли. В тексте Пространной Правды встречается упоминание о неделиктоспособности холопов, однако там же гово­рится о случаях привлечения при определенных условиях холопа в качестве свидетеля[519]. «Ты тяжи все судять послухи свободными; бу- деть ли послух холоп, то холопу на правду не вылазити; но оже хо- щеть истецъ, или иметь и, а река тако: по сего речи емлю тя, но яз емлю тя, а не холоп.»[520].

Следует отметить, что присутствие сторон на процессе, по всей вероятности, было обязательным. В текстах древнейших ис­точников права институт представительства отсутствует. Это объ­ясняется тем, что в системе доказательств значительную роль игра­ли присяга, судебный поединок — «поле» и различные испытания (водой, огнем, железом). Следовательно, в процессе судебного раз­бирательства требовалось личное присутствие сторон.

«Ябетники» или «соки». Этот древнейший институт упо­минается только в одной статье Русской правды (ст. 1. Правды Яро­слава). В тексте Пространной редакции этот термин не встречается, он заменен боярским тиуном. Раскрыть смысл этого института по­могают литовско-русские и древние чешские законодательные ак­ты, закрепившие сходные институты. По мнению Ф. Леонтовича, «соки» и «ябетники» непосредственно связаны с такими процессу­альными действиями, как «сочение» и «поклеп» Правды и являются обще славянскими учреждениями[521].

Так, в исследовании Иречка по древнему чешскому праву говорится о «соках», аналогичных «ябетникам» Русской Правды. Они упоминаются в Правилах Конрада[522]. В древнем чешском праве, «сок» (soka) — лицо, профессионально занимавшееся «сочением», т.е. розыском и выдачей воров, украденного имущества или следов вора, не являясь при этом потерпевшей стороной[523].

В Черногории они были известны под именем «клеветни­ков». В профессиональные обязанности «соков» — «клеветников» входил розыск и предъявление воровских следов, «гонение следа» вместе с помощниками — представителями общины (заменяя при этом собой потерпевшего) и представление на суд обнаруженных преступников. За свою работу «соки» получали установленное воз­награждение (preseka) от потерпевшего. Если в результате деятель­ности сока обнаруживался преступник, то он возвращал истцу по­ловину уплаченной суммы[524].

Все процессуальные действия соки производили под контро­лем представителей общины. Как правило, ими были соседи потер­певшего, которые вместе с соком искали следы преступника, шли по ним, осматривали дом подозреваемого и выдавали на суд обнару­женного преступника. Свидетельство соседей было основным усло­вием профессиональной деятельности соков. Не подтвержденное таким свидетельством «сочение» считалось ложным доносом и влек­ло за собой серьезное наказание. В Правилах Конрада устанавлива­лось: «Если потеря не освидетельствована соседями, то сока не должно слушать при его доносе»[525]. Ну а если соседи своими свиде­тельствами уличали сока в ложном доносе, его побивали камнями[526].

Помощники сока во время судебного разбирательства свиде­тельствовали о злом умысле обвиняемого и подтверждали справед­ливость «сочения». Как видно из источников, это процессуальное действие по своей сути и процессуальным последствиям аналогич­но процедуре «гонения следа». Разница заключается только в том, что «гонит след» сам потерпевший с представителями общины, а «сочит» — постороннее лицо.

Выражение Русской Правды «а не отсочит от собе след» сви­детельствует в пользу того, что институт «сочения» был хорошо из­вестен и на Руси.

По общему правилу, сок действовал только тогда, когда не было «лица». Розыск похищенного и преступников — это главный смысл его деятельности. То, что «сочение» в древности было про­фессией, подтверждает фраза из текста Смоленского привилея 1505 г., в которой о ябетниках сказано в негативном ключе, что ходят они по земле, людей соромят, клепают, «заряживают великие заря­ды (платежи) и пришедши на суд доискиваются своего соченья»[528].

Кроме того, сведения о том, что «соки» иногда зарабатывали свое вознаграждение ложными доносами и даже фальсифицирова­ли улики («следы»), встречаем и в древних чешских источниках. Так, в Правилах Конрада устанавливались четкие правила «соче­ния»: «Если указание на то, что украденная вещь находится в том или ином доме, имело под собой основания, и если «сок» указывал след туда ведущий, то хозяин утраченной вещи или же сок должны были идти туда для осмотра дома и поисков украденного вместе с соседями. На месте, если пропажа обнаруживалась, требовалось обязательно выяснить, как она в этот дом попала. Не была ли она специально подброшена во двор[529].

Следовательно, соки не только оказывали помощь потер­певшему в розыске преступника и улик, но исамостоятельно осу­ществляли предварительные следственные действия по «открыто­му» преступлению.

Функцию обвинения в Новгороде могли выполнять судеб­ные чиновники (подвойские) или представители новгородской ад­министрации (тиуны), которые обладали правом осуществлять официальную процессуальную деятельность на стадии досудебно­го производства. Косвенное подтверждение этому находим в тексте одной из берестяных грамот. В ней содержатся интересные сведе­ния о расследовании довольно сложного имущественного преступ­ления, всесторонне исследование обстоятельств которого (в грамоте как раз они и излагаются) невозможно было осуществить при по­мощи традиционных процессуальных дейсвтий — свода или гоне­ния следа.

Грамота представляет собой донесения Тука новгородскому посаднику Гюряте о том, что некий домовладелец (возможно кня­жеский чиновник), в обязанности которого вменялось распоряже­ние княжеским имуществом[530], скрыл за взятку в три гривны факт расхищения этого имущества смердами. Как видно из текста грамо­ты, недостача каким-то образом вскрылась, и посадник поручил расследование этого дела Туку. Как нельзя кстати в доме чиновни­ка случилась еще одна кража — холопы брата домовладельца ута­щили какое-то братнино имущество. Тогда домовладелец решил списать недостачу княжеского имущества за счет этой холопьей кражи, договорившись со своими родственниками о лжесвидетель­стве в его пользу. Тук же сумел блестяще распутать это не простое дело, о чем и уведомляет посадника.

Вот так выглядит перевод текста этого довольно сжатого, но очень информативного послания, представляющего собой единст­венный известный науке отчет о расследовании преступления. «Гроамота от Тука к Гюряте. Крали-то братнины холопы у брата. А теперь он (хозяин дома), сговорившись с родственниками, свалил все на эту кражу, вместо, ан ведь он взял за свое молчание у Иван­кова смерда три гривны, а кражу княжеского имущества скрыл».

Для расследования подобных преступлений требовалась ра­бота профессиональных сыщиков, применявших целый комплекс следственных действий, о характере которых можно только дога­дываться.

Свидетели. Для доказательства своей правоты стороны должны были представить суду свидетелей — «видоков», «помоч- ников» и «послухов». В исследовательской литературе преобладает мнение, что «послухи» — это люди, свидетельствующие по слуху, т.е. те, кто что-то слышал о совершившемся преступлении, а «видо- ки» — это очевидцы преступления[531].

К сожалению, текст Русской Правды дает слишком мало средств различить видока и послуха. Об архаических чертах про­цесса свидетельствует обязанность «послухов» вместе со стороной, их выставившей, идти «на роту» — присягать. Подобный институт, известный как компургация (совместное произнесение обвиняе­мым и соприсяжниками очистительной клятвы, полностью осво­бождавшей от обвинения), упоминается и в тексте Салической правды.

На наш взгляд, «послухи», «видоки» и «помочники» играли в судебном процессе разные роли. Если трактовка термина «видоки» не вызывает сомнения, это действительно простые свидетели, то понятие «послухи» несколько иное. Послухи выполняли несколько процессуальных функций.

Прежде всего, это люди, на которых могли сослаться сторо­ны при разных обстоятельствах. Перед послухами объявляли о на­несенной обиде, например, о необоснованном поклепе, заявляли себя в качестве истца, а также в качестве свидетеля. Обратимся к информации берестяных грамот. Так, в Послании Мирослава к Олесю Гречанину, написанном в ходе судебного разбирательства по делу Гавки Полочанина и датируемом XII в., вызывают интерес слова автора о том, что если Гавко Полочанин видел, как обстояло дело, когда Мирослав арестовывал некого Ивана, то пусть его (Гав- ка) поставят перед свидетелями, которых он сам назовет[533]. То есть «послухи» должны были ручаться за добросовестность Гавки, рас­полагавшего необходимыми суду сведениями, а значит, выступить в качестве «помочников». Xарактер института послушества раскры­вается и в статье 110 Пространной Правды: «Оже кто хотя купить (человека) до полугривны, а послухи поставит, а ногату даст перед самем холопом»[534]. Как видно из текста, сделка купли-продажи, а также самопродажи холопа должна была залючаться с соблюдени­ем ряда необходимых формальностей, в числе которых обязатель­ное присутствие «послухов», призванных засвидетельствовать факт сделки.

Суть института «послухов» можно раскрыть, сравнивая его с аналогичным явлением, бытовавшим у западных славян, где оно обозначалось терминами «очистники», «поротники» или «чужие люди». Ответчик приводил «очистников» на судебное разбиратель­ство для того, чтобы они подтвердили его невиновность, не касаясь никаких обстоятельств дела. Они подкрепляли своим общим голо­сом слова ответчика, отрицавшие возведенное на него обвинение. Следовательно они были не свидетелями в современном понима­нии этого слова, а соприсяжниками.

Этот архаический институт, встречавшийся в древности у многих народов, предусматривал привлечение на стороне ответчи­ка соседей, родственников и иных авторитетных людей, которые должны были засвидетельствовать в ходе судебного разбирательст­ва определенные позитивные характеристики его личности: добро­детель, честность и др.

У древних чехов, по свидетельству Иречека, «очистники» существовали издавна, подтверждая в ходе процесса хорошую репу­тацию (правдивость слов) стороны[535]. Итак, у истца были «помочни- ки», а у ответчика — «очистники». «Помочники» присягали вместе с истцом, в подтверждение выдвинутого им обвинения (нарока). «Очистники» клялись вместе с ответчиком. Те и другие избирались из соседей, представителей общины — осады. Институт очистни- ков упоминается и в польских источниках[536]. Известны «очистники» и Русской правде. «Помочники» же в ней не упоминаются.

Судя по тексту Русской правды, «очистники» допускались только там, где дело начиналось «поклепом» при недостатке по­личного. Следовательно, древнейшее значение терминов «помоч- ник», «очистник» и «послух» — это соприсяжник. Именно в этом смысле следует толковать ст.18 Пространной правды «аще на кого будет поклепная вира, то оже боудет послухов 7». Если же «поклеп» возводился на иностранцев, то достаточно было двух «послухов». «Послухи» должны были подтверждать все заявления выставившей их стороны.

Наиболее полно роль послухов в процессе и требованиях, которые к ним предъявлялись, раскрываются в Законе Судном лю- дем: «Въ всяку пьрю и клевету и шепты достоить князю и судии не послушати безъ свидетель многъ, нъ глаголати к суперникомъ и клеветникомъ и шепътникомъ: аще не притъкнете послусехъ яко же законъ божий велить, прияти ту же казнь чаите, юже на друга глаголасте, божии законъ тако велить, да иже сего не хранить да будеть проклять»[537].

Далее устанавливаются общие правила для «послушества»: «Надъ всеми же сими достоить на всякой при князю и судии со всяцемь испытаньемь и тьрпениемь испытанье творити и не бесъ послухъ осужати, нъ искати послухъ истиненъ, боящихся бога, на- рочитъ и не имущь вражды никоея же, ни лукавства, ни мьрзости, ни тяже ни пре, на него же глаголють, нъ страха божия ради и правды его. Число же послухъ да бываеть единъ на десяте, а лише сего рока и в малые пре от 7 до трии, а на мне сего рока. Власть же имать, на него же глаголють, судии залагати и глаголати послу- хомъ, ли присягу, ли продажю, ли та же казнь. Аще ли в кое время обращються лжюще, не достоить же ни въ едину прю приимати по­слухъ, иже будуть къгда облицени лжюще и преступающе законъ божии, ли житие скотьское имуще или иже о себе непобедими, на присяг отъимуться»[538]. «Роди и дети, еже на ся глаголють, ли не имуть имъ веры; ни господний на господа, рабъ ли, свободникъ ли, да послухъ да бываеть»[539].

Сущность института «помочников» и «очистников» хорошо раскрыта в Литовских статутах. «Помочниками» в литовских па­мятниках называли свидетелей истца, которые присягали с ним в подтверждение предъявленного им обвинения («нарока»). Это были соседи или другие представители общины, знавшие (иногда только понаслышке) какие-либо обстоятельства дела.

По тексту первого Статута, «очистники» — это соседи, доб­рые люди, которые «очищали невиновность» ответчика. Не касаясь фактических обстоятельств дела, они своими показаниями «отво­дили» обвинение. «Очистники» не допускались в тех случаях, когда по определенному делу истец и ответчик должны были представ­лять только прямые доказательства. Или когда закон устанавливал определенную систему доказательств (без участия «очистников»). Например, Русская Правда относит к таким делам вещные иски, споры по договорам и иски по личным обидам.

Следовательно, «очистники» допускались только в тех слу­чаях, когда дело начиналось поклепом. По первому Литовскому Статуту, ответчик представлял «очистников» только тогда, когда он не был пойман «на горячем учинку» или когда обвинялся «без ли­ца», но на основании каких-либо улик («слушных, певных причи­нах»)[540].

Истец мог представить суду «помочников», если ответчик не имел «слушнаго отвода». Ответчик, в свою очередь, мог опираться на свидетельство очистников, если у истца не хватало простых сви­детелей или при отказе истца от «довода», когда он «поступит при­сягать позванному»[541].

По литовским законам, «очистников» должно быть опреде­ленное количество: двое, трое, четверо или семеро. Установленное законом конкретное число послухов, обязанных присутствовать на суде, говорит о том, что они не считались свидетелями в современ­ном смысле этого слова. Ведь нельзя же заранее знать, сколько бу­дет свидетелей. Их задача — подтвердить клятвой то, что обвиняе­мый не мог совершить преступление. «Аще будеть на кого поклеп- ная вира, то же будеть послухов 7, то ти выведуть виру.»[542].

Властные полномочия субъектов уголовно-процессуальных отношений можно определить следующим образом. Органы, веду­щие процесс и обладающие правом принимать решение по делу. К ним в этот период относились: князь или его представитель, цер­ковный суд, вече, третейский суд и община, которая обладала не только судебными функциями, но и проводила предварительное расследование (гонение следа). Так, «послухи» Русской Правды присутствовали на суде в качестве его органов — посторонних зна­токов дела. Их показания имели силу, независимо от слов тяжу­щихся. «Послухи» в древнерусских источниках зачастую выступают в качестве судей факта и принимают важное участие в процессе.

«Ты тяже судять послухи свободными.», — говорится в Русской Правде[543]. То же встречаем и у древних чехов. Общий суд чехов со­стоял из свидетелей и судей[544]. Если сравнить «извод перед 12 людь­ми» Русской Правды с копой по земельным делам Литовского Ста­тута, то можно сделать вывод об их несомненном сходстве. В древ­нелитовском копном суде добрые люди («послухи») решали факти­ческий вопрос — виновен ли подсудимый? А непосредственно су­дьи права («мужи», «светки») определяли наказание. Судьи факта требовались только в том случае, если подсудимый не сознавался в совершении преступления. В этой связи стоит обратить внимание на статью Краткой правды, в которой упоминаются 12 мужей: «Аже где възыщеть на друзе прочь, а он ся запирати почнеть, то ити ему на извод пред 12 человека.»[545]. Она носит явно казуистический ха­рактер, т.е. это запись решения какого-то конкретного случая. Не­даром же в Пространной редакции о 12 мужах не упоминается, а говорится о послухах: «... Аже кто взыщеть кун на друзе, а он ся начнет запирати, то оже на нь выведеть послуси, то ти поидуть на роту, а он возметь свое куны.»[546]. (Курсив мой — Т.А.). Следова­тельно, можно предположить, что 12 мужей Русской Правды были институтом общинного суда, но не входили в состав княжеских су­дебных органов.

Функцию содействия судопроизводству выполняли лица, названные в источниках терминами: детские, отроки, мечники, ме- тельники, емцы и дворяне. Они назначались для производства оп­ределенных процессуальных действий: доставляли обвиняемых к суду или оказывали в этом помощь потерпевшим, присутствовали при испытаниях и пытках, обеспечивали исполнение судебных ре­шений, а также, выполняли различные поручения князя, его пред­ставителей и судей[547].

В удельный период стороны, как и в Киевскую эпоху, име­новались «истцами» или «сутяжниками»[548]. Ими могли быть как фи­зические лица, так и община, семья, род. Процессуальная право­способность физических лиц не ограничивалась: иск мог подать любой свободный гражданин, независимо от того, кто он — муж­чина или женщина. По мнению В.В. Момотова, «истец» в Древне­русском государстве — «это лицо, которое через суд домогается ис­тины, торжества правды и справедливости. »[549]. Совершенно спра­ведливо исследователь подчеркивает, что в этом смысле суд пред­ставляет собой не просто сторону, безучастно наблюдаюшую за со­стязанием сторон, а инстанцию, с которой эти стороны связывали надежду найти правду и справедливость[550].

Каждый гражданин обладал правом судебного иска и ответа на жалобы и доносы. Даже рабы и половники пользовались этими правами, с одним ограничением — они судились в присутствии своих хозяев и без их позволения не могли вчинять исков. По этому же правилу они не могли быть истцами против своих хозяев. Заку­пы, половники и должники могли быть истцами и ответчиками против своих господ[551].

Стороны обладали не только правами, но и определенными обязанностями. Так, в изложении доказательств и оправдании пе­ред судом они должны были сохранять уважение друг к другу. Нам не известно, подвергалась ли какому-либо наказанию обида, при­чиненная словами, но оскорбление действием каралось высокими штрафами. Если одна из сторон наносила другой удар перед судом, то обидчик должен был заплатить пострадавшему рубль и сверх того, внести штраф в княжескую казну[552]. Если же кто-либо нападал скопом на своего соперника в суде или на месте судебного поедин­ка, то за это полагался уже штраф с боярина 50 рублей, с именитого гражданина 20 рублей, а с простолюдина 10 рублей[553].

Закон предусматривал меры, которые должны были слу­жить к предотвращению ябедничества и исков, вчиняемых из мес­ти, т.е. без достаточных причин. Истец обязан был подтвердить присягой справедливость своей жалобы или доноса в самом начале тяжбы. Ответчик тоже должен был присягнуть в том, что будет го­ворить на суде правду. Тот, кто отказывался давать в этом присягу, сразу же признавался виновным. Признанный по суду виновным платил не только судебные пошлины и штрафы, но и все убытки, причиненные тяжбой его противнику.

Новгородская и Псковская Судные грамоты, так же как и памятники литовско-русского права, указывают на факты появле­ния в суде многочисленных родственников и соседей, зачастую препятствовавших судебному разбирательству. В источниках упо­минается наводка — насильственные действия сторон либо одной стороны во время судебного разбирательства. Наводка, судя по все­му, имеет древние корни и связана с архаичным институтом «по­мочников», призывавшихся сторонами на «пособье». Новгородская Судная грамота осуждает «наводку», парализующую деятельность судебных органов, и пытается ввести ее в законное русло[554]. Псков­ская грамота количество пособников ограничивает, разрешая «лезть в судебницу», т.е. идти в суд только двум сутяжникам[555]. В законе содержится строжайший запрет «ходить» на суд «помочью», бить «подверников». Кроме того, Псковская Судная грамота требует, чтобы представители юридических лиц (например, церковной об­щины, монастыря), выступавшие на процессе в качестве одной из сторон, приходили в суд по одному, «а помочью не ходили»[556].

Допускалось судебное представительство. В Новгородской Судной грамоте такой представитель именуется «ответчиком» или «пособником» и может заменить в суде любую из сторон[557]. Они име­ли право ходатайствовать в суде по делам, требующим законного решения; отписывать сроки для явки в суд; излагать доводы и оп­равдания по делам их клиентов; скреплять протоколы, с их слов писанные дьяками; в некоторых случаях им предоставлялось право присягать за клиентов.

Псковская Судная грамота разрешает иметь «ответчика» только детям, женщинам, монахам, а также престарелым и глухим[558]. Ответчики должны были соответствовать определенным требова­ниям. Так, естественными представителями считались сыновья для матерей, мужья для жен. Специально оговаривался случай посылки за себя сыновей вдовами из высших, привилегированных слоев об­щества.

Пособником не мог быть человек, занятый на государствен­ной службе. Хотя обращение к посторонним наемным «пособни­кам» допускалось, преимущественными правами обладали естест­венные представители. Они допускались к участию во всех, без ис­ключения, процессуальных действиях. Доверитель должен был явиться в суд только в случае смерти такого «пособника».

Пособники могли ходатайствовать в суде по делам, требо­вавшим законного решения; отписывать сроки для явки в суд; изла­гать доводы и оправдания по делу их клиента; скреплять своей пе­чатью протоколы, написанные с их слов дьяками; присягать за сво­их клиентов. То есть представители могли исполнять в судебном процессе все то, что должны были делать сами клиенты, но в силу каких-то причин не могли.

Свидетели. Грамоты различают простых свидетелей факта (их должно быть 4 — 5 человек) и послухов — «помочников». По­слух мог быть только один, он должен был засвидетельствовать факт совершения преступления и подтвердить все, что утверждает выставившая его сторона.