Доказательства и доказывание

Доказательствами в древнерусском праве считались любые сведения на

основе которых можно было уста­новить событие преступления; виновность или невиновность лица; обстоятельства характеризующие личность обвиняемого; характер и размер вреда, причиненного преступлением; обстоятельства, смяг­чающие или отягчающие преступление, т.е.

Судом рассматривались доказательства прямые и косвен­ные; обвинительные и оправдательные, вещественные и личные. В процессе доказывания (собирания, проверки и оценки доказа­тельств) большую роль играли показания «видоков» — простых свидетелей, «пособников» — людей, которые на суде подтверждали все, что говорили стороны, их выставившие, и «послухов». В Рус­ской Правде упоминается «поличное», т.е. предоставление краде­ной вещи, обнаруженной у вора. Суду предъявлялись «следы» («знаки», «знаменья»), например, синяки, ссадины. Но их требова­лось подкреплять и другими доказательствами.

В качестве способа доказательства невиновности того или иного лица применялись: «рота» или присяга, «ордалии» — испы­тания железом и водой[559], «муки» и судебный поединок. Анализ имеющихся в нашем распоряжении источников позволяет заклю­чить, что система доказательств Древнерусского государства несет на себе отпечаток глубокой древности. Она, также как и судопро­изводство, определялась правовыми обычаями и древними тради­циями, господствовавшими в обществе. Однако древнейшая систе­ма доказательств не была некой застывшей формой. Она менялась и развивалась вместе с обществом. Русская Правда, по сравнению с Договорами Руси с Византией, отразила существенные изменения в положении истца и ответчика, которые появились в процессе пере­хода к соседской общине. Теперь необходимым условием справед­ливости иска становится не только показание истца (этого было достаточно раньше для возбуждения иска), но и собственное при­знание ответчика.

Свидетельские показания. Главнейшим источником дока­зательств были свидетельские показания. «У всех древних народов, — отмечает С. Пахман, — они считались важнейшими и самыми общеупотребительными средствами узнать истину»[561]. Как уже от­мечалось выше, стороны сами должны были заниматься сбором до­казательств своей правоты. Поэтому обязанность розыска и достав­ления своих свидетелей в суд лежала на истце и ответчике.

«Видоки». Истец посредством показания «видоков» должен был подтвердить предъявленное конкретному лицу обвинение («поклеп»). «Видоком» мог быть всякий, даже раб. Видоки — это люди, которые удостоверяют случайно произошедший у них на глазах факт, т.е. это очевидцы. Именно о них говорится в статье 40: «.оже ли убиють и, а уже будуть людие связана видели.» и в ста­тье 68: «Аже выбьють зуб, а кровь видять у него во рте, а людие вы- лезут.»[562]. В этом случае суд имел дело с очевидцами. Их значение не переходит в роль защитников, они просто средство узнать фак­тическую истину. Они не заинтересованы в исход процесса и не связаны со сторонами ни как свидетели сделки, ни клятвой. В Про­странной редакции содержится требование, чтобы свидетели гово­рили «слово противу слова» с потерпевшим.

«Послухи». При помощи «послухов» устанавливалось событие преступления и подкреплялись показания сторон. Древнерусские источники содержат сведения о том, что именно послухи устанав­ливали факт совершения преступления. Так, в «Послании Климента Смолятича, митрополита киевского к Фоме пресвитеру», датиро­ванному XII в., встречаем упоминание о том, что митрополит про­чел высказанные в письме Фомы обвинения в его адрес перед «мно­гими послухами» [563].

Послухи необходимы сторонам в качестве поддержки их притязаний в процессе, ибо на них ссылаются состязающиеся. Там, где судья не может «узнать право», — там стороны убеждают его ссылкой на послухов, т.е. добрых людей. Следовательно, послухи нужны были не столько для того, чтобы доказать факты, а больше для того, чтобы оказать влияние на успех самой претензии той сто­роны, за которую стоят[564].

Итак, как способ доказывания факта и права, кроме видока мы видим послуха. Сила послуха — в субъективном отношении к нему лица, которое на него ссылается. Послухи присутствуют на суде в качестве его органов — посторонних знатоков дела. Их показания имеют силу независимо от показаний тяжущихся.

Пытка или «мука». Памятники права Древней Руси не со­держат прямых ссылок на применение пытки в качестве способа получения признательных показаний. Если не считать мимолетной фразы Русской Правды о запрещении «мучить смерда и огнищани­на без княжего слова». Зато использование пытки в процессе под­тверждается многочисленными косвенными данными иных источ­ников.

Процессуальные документы Великого княжества Литовско­го, напротив, донесли до нас множество свидетельств того, что сре­ди средств и способов, применяемых копными судами для получе­ния признания у подозреваемого, пытка (или мука) использовалась достаточно широко. Как правило, это происходило следующим об­разом. Доставленному на копный суд подозреваемому сначала предлагали добровольно и чистосердечно сознаться в совершенном преступлении. Если преступник видел, что суд располагает серьез­ными доказательства его вины, он чаще всего сознавался в содеян­ном.

Решение о применении пытки принималось судом только в том случае, если обвиняемый, несмотря на все изобличающие его факты и улики, отрицал свою причастность к преступлению. Пер­вая, легкая мука заключалась в том, что преступнику «давали хло- сту»[565] и били его дубцом (розгами). Если же подозреваемый после такой пытки не сознавался, его подвергали более серьезному испы­танию — испытанию огнем.

Вот как подобный случай отразился в одном из актов, соб­ранных Виленской археографической комиссией. Урядник Тишке- вич-Логойский собрал копу по поводу обвинения им Ивана Сипа- чина, крестьянина из села Сычевич, в совершении кражи. Крестья­нина схватили и привели на суд. Несмотря на то, что подозревае­мый «бралъ се на отводъ людей добрыхъ — судей» (т.е. требовал для себя отвода), его не слушали и «на муку взяли, и, почавши съ полудни, ажъ до вечора самого мучили, палечи его соломою, наро- гами и сковородою, лучиною, на очепъ ставма и къгоре ногами ве­шали; семь раз на муку его брали, пытаючи своихъ шкодъ, волосы его опалили, члонки надольные спалили и на нихъ вечне охроми- ли»[566].

Отметим также, что добровольное признание обвиняемого не всегда освобождало его от применения пытки. Так, в одном из актов Виленской комиссии нашел свое отражение следующий слу­чай. Беглый крестьянин Очкас, пойманный и представленный на копу по подозрению в совершении им различных злодеяний, доб­ровольно во всем сознался. Но представители соседней общины крикнули копе: «выдайте (его) дей намъ, хочемъ его попытати о свое шкоды! Поведай дей выдавцовъ и товарышовъ своихъ, бо дей будемъ тебе мучить и пытать такъ далеко, ажъ скажешь»[567]. То есть настаивали на проведении пытки, пытаясь установить причаст­ность данного лица к совершению преступлений и на их террито­рии. Единственной целью пытки было получение признания. Если сделать этого не удавалось, и подозреваемый, выдержав все пытки, не сознавался в совершении преступления, то истец должен был заплатить ему за каждую муку.

«Суд божий». Он включал в себя «ордалии», «роту» и «поле» — судебный поединок.

В статье 21 Пространной Правды применение испытания железом требуется в том случае, если не оказалось желающих вы­ступить в качестве «послухов». «Искавше ли послуха (и) не налезут, а истец начнет головою клепати, то (да)ти им правду железо». В за­коне не раскрывается порядок проведения ордалий, в частности не указывается точно, какая из сторон подвергалась испытанию, упо­минается лишь то, что испытание водой применялось в исках на сумму менее полугривны, а испытание железом в исках на сумму более полугривны. Речь идет, видимо, о татьбе, истреблении чужо­го имущества, возможно убийстве, а также и обо «всех тяжах по- клепных».

Текст 21 и 22 статей Пространной редакции позволяет пред­положить, что испытанию железом подвергался ответчик. В законе предусматривались два варианта последствий для истца, если об­виненный им человек будет оправдан по результату ордалии. Так, истец должен был заплатить лицу, выдержавшему испытание, «гривну за муку», если это испытание назначалось на основании показаний холопа. Если же к ордалии прибегали в результате сви­детельских показаний свободных людей или по причине того, что подозреваемый был замечен рядом с местом преступления, истец «за муку» не платил[568].

Уточнить наши представления о порядке применения орда­лий позволяют древнечешские источники. Процедура испытания железом проводилась в Чехии двумя способами. В первом случае подозреваемому давали в голые руки кусок раскаленного железа и заставляли держатьего определенное время. Во втором — заставля­ли пройти по раскаленным сошникам. В зависимости от того, как быстро у подозреваемого заживали ожоги, выносилось решение о его виновности или невиновности[569].

Испытания водой были также двух видов. Испытание холод­ной водой сводилось к тому, что подозреваемого бросали в реку, чтобы вода (чистая стихия) показала, виновен он или нет. Испыта­ние горячей водой заключалось в том, что обвиняемый должен был окунуть руку в кипяток и держать ее определенное время. Решение о виновности, или невиновности подозреваемого выносилось судом в зависимости от вида полученных ожогов и времени их заживания[570].

Аналогичные испытания были известны и древним поля­кам. В тексте Польской Правды содержится следующее описание «суда божьего». Обвиняемый должен был, идя босиком, обыкно­венным шагом, трижды наступить на раскаленное железо, изготов­ленное наподобие подошвы. Если наступит неправильно — счита­ется виновным. Если он выдержал испытание, то «следовало по­крыть ему ожог воском до третьего дня, после чего по состоянию ожога определить, виновен он, или нет[571]. Другой способ был таким: куски раскаленного железа сначала благословлял священник. Затем их клали на камень так, чтобы можно было ухватить и пронести три шага. Если подозреваемый бросал железо, его объявляли ви­новным. Если выдерживал всю процедуру — ему перевязывали ру­ку и наблюдали за процессом заживания ран[572].

По мнению В.В. Момотова, «божий суд» или ордалии, с по­мощью которых устанавливалась истина в судебном процессе, на­прямую связаны с представлением «о всезнающем божестве, могу­щем защитить невиновного и выявить виновное лицо»[573]. Примене­ние ордалий не было направлено на получение признательных по­казаний. При помощи «Божьего суда» получали внешнее подтвер­ждение виновности или невиновности подозреваемого.

Присяга или «рота». В качестве самостоятельного способа доказывания «рота» (клятва, присяга) применялась в нескольких случаях. Если стороны не могли представить «послухов» и цена ис­ка не превышала двух гривен, то дело решалось «ротой». Приносить присягу могли иностранцы, которым по делам о личных обидах позволялось не приводить «послухов».

Рота назначалась в случае исков из договоров, совершенных без свидетелей — например, заем с процентами не выше 3 гривен или договор поклажи. О вспомогательном значении «роты» как присяги «послухов» упоминается в тексте Пространной редакции: «... Аже кто взищеть кун на друзе, а он ся начнеть запирати, то оже на нь выведеть послуси, то ти поидуть на роту, а он возмет свои ку- ны.»[574]. Сущность присяги заключалась в призвании Бога в качестве свидетеля истинности показаний сторон. В древнерусском судо­производстве присяга служила одним из средств достижения исти­ны и решения спорных дел. В разрешении определенных категорий дел она заменяла собой все другие доказательства, а значит имела равную с ними доказательственную силу.

Клятва или рота как вид доказательства, выступала в форме упоминавшегося выше соприсяжничества: обвиняемый доказывал свою невиновность клятвой, но вместе с ним должны были клясть­ся и соприсяжники. Анализ текста Русской Правды позволяет сде­лать вывод о том, что клялись обе стороны. Если дело касалось до­говора поклажи, то присягал ответчик: «тому ити роте, у кого лежа­ло», а в случае необходимости добиться взыскания долга — истец: «идти ему про свои куны роте». И для истца, и для ответчика усло­вия «роты» были одинаковы[575].

Клятва или присяга осознавалась на Руси как религиозный обряд достаточно долго. В энциклопедии 1896 г. издания читаем: «Присяга считается совершенным доказательством, не могущим уже быть опровергнутым какими-либо иными»[576]. Исходя из текста Русской Правды, можно отметить, что присяга (рота) чаще всего применялась в исках из договоров, которые совершались без свиде­телей. «Аже кто взыщеть кун на друзе, а он ся начнет запирати, то оже на нь выведеть послуси, то ти поидуть на роту, а он возмет свое куны.»[577]. Или «Послухов ли не будеть, а будеть кун 3 гривны, то ити ему про свое куны роте.»[578].

Кроме того, она служила в качестве вспомогательного сред­ства, подтверждающего показания видоков и послухов. «Паки ли будеть что татебно купил в торгу, или конь, или порт, или скотину, то выведеть свободна мужа два или мытника; аже начнет не знати у кого купил, то ити по нем тем видоком на роту»[579]. При помощи клятвы послухов — свидетелей доброй славы, обвиняемый мог оп­равдаться на суде. Но только если отсутствовали прямые доказа­тельства его вины[580].

Судебный поединок, «поле», не упоминается в Русской правде и вообще не встречается в актах до XIII в. Однако «поле» — это институт, имеющий древние корни. О нем говорят арабские источники X—XI вв., отмечая, что русы, недовольные решением князя, решают свой спор мечами. Поэтому с полным основанием можно предположить, что этот простой и доступный способ дока­зательства активно применялся и в киевский период. Возможно, он существовал как альтернатива ордалий и назначался по желанию сторон.

С XIII в. «поле» начинает полностью вытеснять ордалии. На это указывает тот факт, что судебный поединок назначается теперь по тем же категориям дел, по которым ранее предусматривались ордалии. Инициатива решения дела «полем» всегда принадлежала сторонам. Проигравший поединок или отказавшийся от него про­игрывал дело. С. Пахман обращает внимание на религиозную по­доплеку поединка. Он видит в нем «особое средство открытия ис­тины», ставшее со временем видом судебных доказательств. Иссле­дователь подчеркивает, что у древних славян война, битва прямо называлась Судом Божьим: «се уже мы идем на суд Божий», а по­бежденный считался виновным в глазах всех»[581].

Исходя из текста Русской правды, можно сделать заключе­ние о том, что на первом месте в процессе доказывания стоят сви­детельские показания. За недостатком их рассматривались фор­мальные доказательства. Причем в их применении видна опреде­ленная последовательность — от более суровых испытаний до ме­нее суровых. В делах большой исковой ценности или социальной значимости применялось железо. В других случаях — вода. По­следнее место отводилось присяге. Закон в редких случаях опреде­ляет силу того или другого доказательства, оставляя за судьей пол­ную свободу их оценки.

Собственное признание обвиняемого. Русская Правда пря­мо не говорит о собственном признании обвиняемого. В тексте встречаются лишь косвенные данные об этом виде доказательств. Так, упоминание о необходимости фактического исследования де­ла, напрямую связано с отказом обвиняемого свою вину признать — «а он ся запирати почнеть»[582].

В период раздробленности процесс доказывания сохранил многие черты, известные еще Русской Правде. В качестве доказа­тельств в обеих грамотах упоминаются послухи, присяга, суд бо­жий (рота). Об ордалиях упоминаний больше нет. В спорах о земле, о закладе (при займах), в спорах с «сябрами» (так назывались сосе­ди, владевшие землей сообща, или члены какой-либо артели) ак­тивно применялся судебный поединок. Закон разрешал определен­ным категориям граждан выставлять вместо себя на «поле» найми- та[583]. Однако если поединок назначался между женщинами, никакие замены не допускались[584].

В Новгороде поединок происходил в присутствии новгород­ского посадника, княжеского наместника и двух приставов. Посто­ронние зрители не допускались. Оружием, которое допускалось к применению в поединке, были дубины (слопы) и палки. Стороны вы­ходили на бой в ратных доспехах: в шишаках и железных латах[585]. По­сле окончания поединка проигравшая сторона несла все судебные из­держки. В случае смерти одной из сторон победитель получал лишь доспехи побежденного. Поединок так же мог завершиться примире­нием сторон. В этом случае судебные издержки делились поровну.

Новыми видами стали акты — письменные доказательства. Причем, Грамоты отдают письменным доказательствам явное пред­почтение перед всеми другими видами доказательств.

Акты можно разделить на две группы: формальные и нефор­мальные. Исходя из текста Псковской Судной грамоты, к формаль­ным можно отнести «записи», скрепленные подписями должностных лиц и хранившиеся в храме Святой Троицы, как в архиве. Нефор­мальными были «доски» — документы, не заверенные должным об­разом. Они использовались как вспомогательные доказательства и по некоторым делам в качестве доказательств не признавались.

Особое значение сохраняют свидетельские показания. Факт или событие считалось доказанным, если они подтверждались че­тырьмя или пятью свидетелями. Если одной из сторон было долж­ностное лицо, например, пристав, то достаточно было двух или трех свидетелей[586]. В качестве доказательства суд рассматривал и ре­зультаты обыска.

Как абсолютно верно заметил В.В. Момотов, все процессуаль­ные действия этого периода можно оценить как «глубоко продуман­ные и рациональные»[587]. Однако иногда, констатирует исследователь, «сталкиваешься с гипотетическими рассуждениями о том, что сред­невековое правосознание — архаичное, примитивное»[588]. В свою оче­редь отметим, что подобные оценки встречаются даже в учебной ли­тературе. Так, в одном из учебников по уголовному процессу, там, где рассматриваются этапы развития российского доказательствен­ного права, сталкиваемся с целым рядом необоснованных утвержде­ний. Автор главы, касаясь доказательственной базы древнерусского судопроизводства, пишет: «Свидетелей стороны вызывали чаще всего для своей характеристики или характеристики другой стороны, для подтверждения правильности своих показаний либо для демонстра­ции ложности показаний своих противников, а не для удостоверения того или иного факта»[589]. И далее: «Судебные решения в те времена опирались не на фактические данные, порожденные преступлением, а на заклинания либо освященные распространенными тогда верова­ниями и суевериями действия, на результаты таких действий, кото­рые не столько устанавливали вину или невиновность преследуемо­го, сколько оправдывали с помощью языческих или иных предрас­судков вывод о выигрыше или проигрыше кем-то спора»[590].

Подобные рассуждения абсолютно неубедительны. Объек­тивный анализ имеющихся в нашем распоряжении источников по­зволяет сделать иные выводы. Процесс собирания, проверки и оцен­ки доказательств в ту далекую эпоху не только отличался собствен­ной логикой, последовательностью действий, но и адекватно отвечал потребностям судопроизводства, как одного из основных способов разрешения социальных конфликтов. Наши далекие предки считали, что боги контролируют все действия людей. Следовательно, в раз­решении споров и конфликтов божество могло указать на чьей сто­роне правда. Под влиянием таких взглядов сложились особые спосо­бы доказывания, получившие название «суд божий».

«Суд божий» применялся только тогда, когда не хватало фактических данных. А поскольку основной целью судопроизвод­ства того периода было удовлетворение потерпевшей стороны, то необходимо было во что бы то ни стало определить лицо, обязан­ное возместить нанесенный преступлением ущерб. Применение ордалий устанавливало виновность или невиновность лица. Дело после проведения ордалий считалось окончательно решенным, так как оно было решено «судом божьим».

Кроме того, как уже было отмечено выше, помимо «послу­хов», призванных засвидетельствовать событие преступления, уча­ствовать в осмотре места происшествия и подтверждать «добрую славу» стороны, в процессе участвовали и «видоки» — свидетели факта. Особое внимание уделялось « следам» — вещественным до­казательствам.