ТРУДЫ И ЗАДАЧИ ПЕТЕРБУРГСКОГО ЮРИДИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

Mилостивые господа! Два рода ученых обществ

существует в области jura et humaniora[66]. Удел одних — история и археология. Их устремленный назад взор ищет в восстановлении картин далекого, застывшего прошлого пищи и вместе отдыха для мысли, усталой от тревог дей­ствительности.

Основание нашего Юридического общества тесно свя­зано с судебной реформой. Великие слова коронационного манифеста 1856 года о правде и милости, которые должны царствовать в судах, оживили старые и вызвали новые работы по судебным преобразованиям, а эти работы сде­лали возможным существование Общества, посвящавшего себя разработке права и процесса, что при старом судеб­ном порядке было совершенно немыслимым. Когда Су­дебные уставы были введены, эта возможность обратилась в необходимость. И действительно, можно ли было гово­рить серьезно о существовании и деятельности Юридиче­ского общества, как мы его ныне понимаем, в эпоху, когда все источники питания такого Общества были искажены или загрязнены? Таких источников, вообще говоря, три: наука, законодательство и судебная практика. Научные положения, преломившись в законодательной призме на радугу отдельных мер, получают воплощение в обыденной жизни путем судебной практики.

Наша старая судебная практика представляет из себя приказную правду, творимую приказными людьми. Я. ие хочу вызывать в вашем воспоминании тех картин старого суда, которые были мною, с возможной подробностью, изображены в речах о наших судебных «отцах церкви» — Ровинском, Зарудном и Стояновском. Достаточно указать лишь на ужасающую медленность старого производства и по гражданским, и по уголовным делам. Знаменитое дело Баташовых, длившееся десятки лет и послужившее отда­ленным толчком к судебной реформе, вовсе не составляло исключения. Достаточно напомнить о том, что Стоянов- скому пришлось завершать уголовное дело о краже из московского уездного казначейства медной монеты на 115000 руб., длившееся 21 год, и что еще прошлой осенью общему собранию Сената пришлось окончательно разре­шить гражданский спор, возникший между одним из го­родов Западного края и Бенедиктинским женским мона­стырем еще в 1855 году. Вот когда можно было оценить справедливость китайской поговорки, говорящей: «Муха может затянуть тебя в суд, шесть пар волов из него не вытащат».

B переживаемые нами Гоголевские дни, когда в уме и в памяти возникают с такою яркостью правдивые и выпуклые образы, созданные великим писателем, нужноли упоминать о тех типически-приказных людях, над кото­рыми, да вместе с ними и над создававшим их обществом он «горьким смехом своим посмеялся». Мы можем пред­ставить себе внутреннюю картину судебных инстанций. Перед нами описаьэный Гоголем уездный суд, в прием­ной комнате которого пасутся гусенята, а над шкафом с законами висит арапник; И. С. Аксаков дает нам картину дня в уголовной палате, где, во время решения дела, за­седатели, сообразно своему сословному положению, выки­дывают палкой военный артикул или топят печи, а любо­знательность Стояновского открывает в 1843 году во всем составе семи петербургских департаментов Сената лишь иіестъ человек с высшим юридическим образованием. При­казная правда не могла не торжествовать, находясь в руках огромного большинства приказных людей и пред­ставляя собою печальную картину судебных порядков, в которых власть без образования затопляла собою малень­кие островки образования без власти. Уроки такой при­казной правды не могли служить материалом для пра­вильного мышления, а давали лишь повод считать слова зна­менитой эктеньи: «Яко суды Ero не мздоимны и не лице­приятны сохрани!» — не мольбою об устранении возмож­ности, а воплем перед подавляющей действительностью.

Нечего делать было с такой судебной практикой и науке. Последняя или брезгливо отворачивалась от ста­рого Уложения о наказаниях, веявшего средними веками, и при чтении страниц которого рябило в глазах от изо­бильно расточаемых плетей и клейм, или пела этому

Уложению раболепные дифирамбы. B первом случае наука уходила в даль и в глубину веков, изощряясь в исследова­ниях о кунах, вирах и уголовном праве Русской Правды или Судебников; во втором — она писала в лице известного профессора-криминалиста в автобиографической записке к столетию Московского университета, что «главною зада­чею своего преподавания с 1838 по 1855 год профессор по­лагал утверждение в своих слушателях глубокого уваже­ния к отечественным постановлениям по преподаваемому им предмету».

Вот почему Юридические общества до начала царство­вания Александра II были немыслимы. Незабвенная эпоха внутреннего обновления, залечения наболевших язв и уми­ротворения уставших скорбеть по правде сердец вызвала к жизни деятельные работы по судебной реформе. C на­чалом их старики, не потерявшие надежды на возмож­ность правосудия, могли сказать «ныне отпущаеши», а молодые силы почувствовали, что их, по выражению Пуш­кина, «бескрылые желанья» обращаются в действитель­ность и у них вырастают крылья для полета в область юридической мысли, не оскорбляемой и не отрицаемой грубой действительностью. Тогда еще недавно ненужные юридические собрания сделались вполне понятными и воз­можными. Ввиду ярко разгоравшейся зари судебного пре­образования явилась желательность построить обсервато­рии, с которых можно бы следить и изучать движение у нас и на Западе светил, называемых законностью и пра­восудием, и уметь отличать их «рассчитанный ход» отдви- жения «беззаконных комет». Поэтому конец пятидесятых и начало шестидесятых годов совпадают с образованием ряда юридических кружков в Петербурге. Один из них группируется благодаря энергии Д. В. Стасова, привлекая к себе носителей многих славных впоследствии судебных имен. Я думаю, что сегодня наш уважаемый сочлен Ди­митрий Васильевич не без справедливой гордости пришел сюда праздновать 25-летие развесистого дерева, вырос­шего из заботливо и с любовьюпосеянных им семян. Ду­шой другого кружка, собиравшегося в доме генерал-губер­натора, был С. Ф. Христианович, вносивший в него весь блеск своего тонкого и милого ума, всю живость своего горячего темперамента. Этот кружок много послужил под­готовке деятелей для будущих судебных состязаний.

Третий кружок был создан В. Д. Спасовичем и ра­ботал параллельно с деятельностью новых судов, пока не образовалось, наконец, наше Общество. Оно явилось по мысли юридического факультета Петербургского универ­ситета, возбужденной и проведенной в жизнь трудами и настойчивыми заботами И. Я. Фойницкого. Ему оно, по всей справедливости, обязано своим существованием. Об­разованию нашего Юридического общества более чем на десять лет предшествовало создание Московского юриди­ческого общества, голос которого неожиданно и прежде­временно умолк. He хочется, однако, верить, чтобы он умолк навсегда и даже надолго, хочется сказать, обра­щаясь к нему и к его деятельным членам, давшим столько ценных трудов: «nolite flere, non est mortuus sed dormit!»1

Первоначально Общество, как и следовало ожидать, состояло из двух отделений, но уже через год образова­лось административное отделение, под влиянием Алек­сандра Дмитриевича Градовского, определившего его задачу, со свойственной ему ясностью мысли и языка, как «насаждение начал права в области управления».

Затем, гораздо позже, в 1897 году, по почину нашего теперешнего председателя, открылось отделение обычного права. Общество никогда не было чуждо вопросам на­родной правовой жизни. Ему было ясно, что закон не может быть резко оторван от народного правосознания, иначе он будет обречен на постоянный обход или на при­менение, насильственное по приемам и бесплодное по нрав­ственным результатам. Притом у нас многие миллионы жи­вут по своему обычному праву. B этом праве сказывается народная житейская и юридическая мудрость; она яв­ляется p>e как мифологическая Минерва из Юпитеровой го­ловы законодателя, во всеоружии, готовая на бой со всем, что с нею несогласно, а геологически, путем многовекового напластывания взглядов, вытекающих из глубоко сознан­ных потребностей. Эти пласты подчас хранят в себе следы исторических переворотов и останки разных чудовищных ихтиозавров и плезиозавров, но зато они тесно слиты с народной жизнью, а не навязаны ей или отвлечены от нее игрою бюрократического воображения.

Наконец, в последние годы Общество расширилось при­соединением к нему русской группы Международного союза криминалистов, под деятельным руководством И. Я. Фойницкого. Сливаясь с этим союзом, Общество отдало дань не только современным потребнюстям науки уголовного права, но и высшим началам человеческого общения. B наше время — жизненная, глубокая и богатая идея национальности, стремящейся к достижению обще­человеческих идеалов, не утрачивая своей самобытности, уступает место узкому понятию о национализме, замы­кающемся в забвении о других и горделивом самомнении. Под влиянием этого и в международной области разви­ваются мрачные явления, где зрителем, а иногда и попу­стителем является почти весь свет, забывший так давно уже возвещенные ему начала братской любви и справед­ливости. Из отношений народов между собою как бы уле­тучилось понятие о нравственности; мораль осталасьлишь для собственного употребления, сливаясь с понятием о личной или коллективной выгоде. Ho наука, на чистых вы­сотах знания, отвергает все эгоистические перегородки и одинаково греет своими лучами всех, кто хочет ей служить или ищет у нее опоры и света. Вот почему Общество, на­ходя, что развитие права предполагает дружное участие народов и не исчерпывается пределами отдельного госу­дарства, приняло участие в образовании русской группы Международного союза криминалистов.

Ha характере деятельности Юридического общества отразилось время его возникновения. Когда оно было призвано к жизни, прошло уже одиннадцать лет с откры­тия петербургских и московских судебных мест нового устройства; затем постепенно была введена реформа почти по всей Европейской России, за исключением Западного и Прибалтийского края. Судебные уставы перестали быть неиспытанною новостью. Излишне становилось разъяснять в беседах и докладах, как надо их применять, но следо­вало говорить о том, что оказалось при их многосложном применении к разнообразным бытовым условиям русской жизни. Судебные уставы были плодом возвышенного тру­да, проникнутого сознанием ответственности составителей их преД' Россиею, жаждавшею правосудия в его действи­тельном значении и проявлении. Это был труд сложный, самостоятельный и многосторонний, в одно и то же время критический и созидательный, труд, исполненный доверия к духовным силам русского народа, способного получить новые учреждения и принять в них живое и непосред­ственное участие. B этом последнем смысле — работа со­ставителей Уставов есть настоящий памятник их любви к родине. Будущие сыны ее, просветленные широко разви­тым образованием, с благодарным чувством напишут в своем сердце имена Стояновского, Буцковского, Ровин- ского, Зарудного и др. — и русская правовая мысль будет творить им «вечную память», в то время когда многие другие, более шумные, имена развязных поносителей и хулителей судебной реформы давно уже будут позабыты...

Ho при всем своем достоинстве Судебные уставы BO многих своих частях представляли кабинетный труд, не могший быть предварительно проверенным практически. Целые судебные учреждения и их органы являлись в на­шей жизни впервые, заманчивые в идеале, несколько зага­дочные в своем житейском осуществлении. Прокурор- обвинитель, а не прежний молчаливый «блюститель закона», адвокат, самое имя которого наводило на представителей старого порядка некоторый суеверный ужас, и, наконец, присяжный заседатель, смело призванный на работу судьи из среды вчерашних рабов, — все это, в особенности по­следний, представлялось еще в мечтах, а не в обрлочке прозаической действительности. Ho ко времени открытия Петербургского юридического общества суд присяжных уже проявил себя на практике и, выдержав первый искус, имел за собою длинный ряд правосудно и совестливо вы­работанных приговоров, совершенно немыслимых при ста­ром судебном порядке с его «оставлениями в подозрении», имел пред собою и ряд страстных нападений, клеймивших его именем «суда улицы». Для беспристрастнюго взгляда не все в этом суде было выработано окончательно и кое- что нуждалось в исправлении, но было ясно, что материа­лом для суждения о недостатках практического примене­ния этой формы суда должны служить не торопливые вы­воды людей, не бывших очевидцами хода процесса в его, богатой впечатлениями житейской правды, обстановке, а судящих, в лучшем случае, лишь по обрывкам спешных и неполных печатных известий. Для вдумчивого наблюда­теля судьбы новых учреждений было очевидно, что именно суд присяжных и был, долгие годы, поставлен у нас в са­мые невыгодные условия, оставляемый без призора и ухода, на произвол всяких неблагоприятных влияний, причем не­достатки его, столь понятные BO всяком новом деле, не исправлялись любовно и рачительно, а со злорадством возводились на степень «смертного греха»...

Вот почему одною из первых больших работ нашего Юридического общества был подробный доклад о суде присяжных, занявший несколько заседаний и вызвавший оживленные прения.

Тогда были разобраны причины, неотвратимо вызы­вавшие оправдательные приговоры по многим делам .o преступлениях по должности и против устава о паспортах и указана цепь неблагоприятных условий, совокупно влияющих на правильность деятельности присяжных во­обще. Уголовное отделение Общества при этом вырабо­тало положения, содержавшие в себе указания на необ­ходимость устранения этих условий. C чувством нрав­ственного удовлетворения увидело затем Общество, как мало-помалузаконодатель вступал на этот желанный путь, как улучшались состав присяжных заседателей и деятель­ность комиссий по составлению их списков, исправлялась нецелесообразная подсудность, устранялась излишняя об­рядность судебных заседаний, вводилось участие присяж­ных в постановке вопросов и т. п.

Понемногу затихали и крики противников суда при­сяжных, обращаясь в случайное ворчание по поводу от­дельных дел. Ho когда, в 1895—96 гг., началось обсужде­ние преобразований в Судебных уставах, неожиданно раздались голоса укора этому суду и признания его негод­ным для целей правосудия или подлежащим такому исправ­лению, которое равнялось уничтожению целостного и не­лицемерного его характера. Эти голоса раздались не извие, а из самого судебного стана. Они должны были придать большую энергию осаждающим, нашедшим себе неожи­данных союзников, вооруженных боевым материалом и знанием техники, которого всегда недоставало гонителям «суда улицы». Юридическое общество снова взялось за оружие свободного и всестороннего обсуждения вопроса. Оно назначило особое заседание, с участием представи­телей Московского юридического общества, в тщетной на­дежде услышать устные доводы суровых критиков и от­щепенцев. Выслушав глубоко прочувствованный доклад К. К. Арсеньева и ряд разносторонних обзоров деятель­ности присяжных, Общество единогласно высказалось в защиту суда общественных представителей, выразив уве­ренность, что этот жизненный, облагораживающий народ­ную нравственность и служащий проводником народного правосознания, суд должен укрепиться в нашей жизни, не отходя в область преданий и продолжая быть для уча­ствующих в нем школою исполнения долга общественного служения, правильного отношения к людям и человечного обращения с ними. И ныне с сердечною радостью привет­ствует Общество закрепление суда присяжных в проекте «судебного пересмотра» и устранение из его деятельности последних поводов к «девиации», разрешением представи­телям общественной совести знать о наказании, которому подвергается подсудимый, и предъявлять суду ходатайства о помиловании.

C деятельностью суда по всем наиболее важным сво­ими карательными последствиями делам тесио связаны еопросы о состязании сторон, о пределах исследования, об оценке доказательств и, наконец, о руководящем напут­ствии председателя. Bce это было предметом тщательного изучения и проверки в Обществе. Деятельность и органи­зация прокуратуры нашли себе оценку в докладе нынеш­него генерал-прокурора «о задачах прокурорского над­зора»; доклад редактора журнала нашего Общества очер­тил важный вопрос «о свободе защиты»; четырнадцать заседаний было посвящено ряду докладов о завещанной еще составителями Уставов выработке правил о доказа­тельствах и об установлении пределов исследования. B по­следнем отношении работы еще не могут быть признаны завершенными. Больной и острый вопрос о пределах уго­ловного исследования, затрагивающий одновременно и ин­тересы правосудия, и неотъемлемые, драгоценные права личности, восходивший не раз и до нашего высшего су­дилища, подлежит дальнейшей разработке в Юридическом обществе. Он заслуживает, по своему значению, усилен­ного труда, для которого есть богатая фактическая почва. Область уголовного исследования следует принципиально установить и точно указать. Этим должен быть положен нравственный предел ненужной и незаконной любозна­тельности собирателей обличительных данных, дающей пищу нездоровому любопытству толпы. Руководящее на­путствие, к сожалению, до сих пор мало выработанное, не приобревшее еще вложенного в нем законом значения и не ставшее, как то необходимо у нас, центром тяжести всех словесных объяснений пред присяжными, заинтересовало Общество с самого начала его деятельности. Первый ре­ферат в уголовном отделении, занявший три заседания и вызвавший самый оживленный обмен мнений, касался именно заключительного слова председателя.

Однимизкоренных начал судебной реформы 1864 года является публичность. Без нее, без этой существенной и основной принадлежности суда, приказная правда старых порядков скоро вступила бы в свои права и в новом по­мещении, внося туда свою гниль и плесень. Недаром пер­вой провозвестницей идущего обновления в старом суде явилась гласность производства, разгонявшая, по прави­лам 11 октября 1865 г., густые и вредные туманы канце­лярской тайны. Введенная Уставами публичность честно гСлужила государству и правосудию, устраняя описанное составителями Уставов положение, при котором «оправ­данный выходит менее оправданным, а обвиненный менее изобличенным», и раскрывая пред обществом и правитель­ством скрытые язвы общественного организма, или слу­жебных злоупотреблений. Ho рамки специальных преступ­лений, указанных ст. 620 Устава уголовного судопроиз­водства, не всегда удовлетворяли насущной необходимости оградить общественную нравственность и даже самые ин­тересы правосудия от публичной разработки и оглашения отдельных обстоятельств и целых эпизодов по делам, не упомянутых в ст. 620. Юридическое общество с серьез­ным вниманием отнеслось к этому явлению и выслушало, еще в 1882 году, обширный доклад, исходивший из глу­бокого уважения к светлому началу публичности, но вместе с тем напоминавший Обществу слова Спасителя «нельзя соблазну не придти в мир, но горе тем, чрез кого он при­ходит» и предлагавший расширение прав суда по защите воображения и восприимчивости слушателей от соблазни­тельных или грязных картин человеческого падения. Сооб­ражения этого доклада нашли свое подтверждение, а быть можёт, и отголосОк в той части закона 1887 года, кото­рая касается соотношения между публичностью и тре­бованиями общественной нравственности. Юридическое общество не оставалось чуждым этому вопросу и в дальней­шие годы — и еще недавно выслушало доклад К. К. Ар­сеньева o гласности и устности по новому проекту Устава уголовного судопроизводства. Bonpoc o публичности немо- жет считаться исчерпанным вполне. Из одного из руково­дящих, в этом отношении, решений нашего уголовного кассационного суда видно, как разно могут быть толкуемы и понимаемы те, намеченные законом в общих выражениях, основания, по которым ныне подлежат закрытию, по усмот­рению суда, двери заседания. Они нуждаются в подроб­ном и продумавном анализе наряду с условиями практи­ческого осуществления тесной связи между публичностью судебного производства и гласностью, прямодушно при­знанной законом, в правилах о печатании судебных реше­ний, как неизбежный и естественный элемент публичности. Наконец, нельзя не упомянуть о ряде докладов о судебной ответственности должностных лиц и о взаимных отноше- нияхадминистрации и юстиции в ихпрактической деятель­ности — о речи В. Д. Спасовича на тему, имеющую не только юридическое, но и государственное значение — «О языке в области судопроизводства» и о докладе о ре­форме и задачах кассации, имеющем связь с больным ме­стом нашей судебной практики, с тем, что я назвал бы рас­смотрением дел по существу в кассационном порядке, которое, в сущности, возвращает наше судебное производ­ство к началу письменности и к возможности влияния лич­ных взглядов, настроений и темперамента на оценку важ­ности кассационных поводов.

Рядом с разработкой этих коренных вопросов шло в Обществе изучение отдельных отраслей процесса в их практическом и научном освещении. Их было так много, что можно лишь указать на некоторые для примера. Та­ковы доклады об апелляционном производстве, о вызове свидетелей в судебное заседание, об обжаловании подсу­димыми оправдательных приговоров, о недостатках и про­белах предварительного и судебного следствия, о разделе­нии голосов по уголовным делам и т. д. Некоторые во­просы разрабатывались с чрезвычайною подробностью и со всех сторон. B особенности много уделено было труда и внимания экспертизе по уголовным делам, причем был представлен ряд рефератов об экспертизе вообще и в ча­стности об экспертизах литературной, художественной и фотографической, о гипнотических внушениях как пред­мете заключения сведущих людей, об освидетельствовании сумасшедших и, наконец, о задачах русского судебно-меди­цинского законодательства.

Много труда положило Общество и в работы из об­ласти права. B этом отношении особенно много сделало гражданское отделение, в котором, в противоположность уголовному отделению, вопросы догмы преобладали над вопросами процесса. B трудах этого отделения на первом плане стояла разработка отношений, вытекающих из се­мейного союза. Было представлено двенадцать рефератов, занявших двадцать одно заседание и касавшихся личных и имущественных отношений супругов, положения детей, прижитых вне.брака, и сравнения женщин с мужчинами в правах по наследованию. Последний доклад, равно как и сделанный впоследствии доклад о «задачах законода­тельства по отношению к трудовым артелям» были сде­ланы нашим уважаемым сочленом Анною Михайлов­ною Евреиновой. Гражданское право входит в жизнь го­раздо шире и глубже, чем уголовное. Поэтому отношения, вытекавшие из новых явлений гражданского быта, вызы­вали отзывчивое внимание гражданского отделения. Ero интересовали общественные собрания и клубы с юридиче­ской точки зрения, железнодорожные и пароходные пред­приятия ввиду особенностей установленного 683 статьей пер­вой части X тома onus probandi[69] ответственности за вред и убытки, причиненные При эксплуатации; его занимали вопросы об ответственности акционерных обществ и их ор­ганов перед акционерами и фабрикантов и заводчиков в случаях несчастий с рабочими.

B области права пред уголовным отделением прежде всего предстало учение итальянской антропологической школы и всех ее разветвлений, самоуверенно шедшее на упразднение так называемой классической школы в уголов­ном праве с ее основными положениями и процессуальны­ми приемами. Выяснению как разумных, так и преувели­ченных сторон в этом новом учении посвящен был ряд докладов и, быть может, памятная многим, оживленная, блестящая беседа между представителями разных направ­лений в 1890 году по этому же поводу. B связи с этими учениями находятся вопросы вменения, и к этим вопросам Общество много раз обращалось в своих заседаниях, не­редко приглашая на них представителей науки о душевных болезнях. Bcex докладов, имевших предметом вопросы о вменении, с разных точек зрения, было девять, занявших семнадцать заседаний. Первым по времени был до,клад H. С. Таганцева «Об условиях вменения при полицей­ских нарушениях» в 1878 году. Последним по времени был реферат в 1898 году, касавшийся нового спора о вменении в немецкой литературе, сделанный В. Д. Набоковым. И по разработке взглядов на отдельные преступления труды уго­ловного отделения были очень обильны по числу, важны ПО содержанию. Так, в первые же годы своего существования отделение выслушало два многосторонне обработанных до­клада H. С. Таганцева и В. Д. Спасовича o преступлениях против веры, в которых, еще в 1881 году, намечены те затра­гивающие глубины человеческого духа вопросы об отно­шениях между собою свободы совести и веротерпимости, вопросы, с которыми и ныне приходится считаться законо­дателю и которые так живо и тревожно интересуют обще­ство. B эти же годы представлены, с обычным блеском, H. А. Неклюдовым доклады o преступлениях против бра­ка и o лжесвидетельстве — и постепенно разработаны, с критической и догматической стороны, многие постановле­ния особенной части нашего Уложения. Между этими док­ладами нельзя не отметить касавшихся животрепещущих интересов печатного слова докладов Г. Б. Слиозберга о на­казуемых нарушениях авторского права и o преступлениях печати, из которых последний вызвал особую оживленную беседу. Нужно ли говорить, что весьма большое число за­седаний быо уделено таким жизненным вопросам, как ответственность малолетних и несовершеннолетних, орга­низация тюрьмы и ссылки, устройство арестантского тру­да и т. п., в разработке которых принимали участие Д. А. Дриль, А* К. Вульферт и И. В. Мещанинов.

Общество чутко относилось к законодательству отече­ственному и чужому. Можно смело сказать, что ни один проект по вопросам права и процесса, разработанный за границей или принявший силу закона, не ускользнул от внимания Общества и от подробной его разработки. Рус­ское законодательство до начала восьмидесятых годов да­вало мало пищи для деятельности Общества. Лишь в 1878 году В. Д. Спасовичу пришлось ратовать против рас­членения Судебных уставов и внедрения их отдельных ча­стей в соответствующие томы законов. Он взывал o спасе­нии этого утопленника в море устарелых и наполовину неведомых статей и o возвращении его к прежвей само­стоятельной жизни, что было необходимо, так как при разбрасывании статей Устава уголовного судопроизводства и Учреждениц. судебных установлений некоторые из них получили несвойственную им кодификационную окраску. Затем, в 1880 году нынешний министр юстиции H. В. Му­равьев изложил пред Обществом, с критической оценкой, особенности новой подсудности преступлений против по­рядка управления, установленной законом 1878 года. Ho деятельность Общества в этом отношении чрезвычайно оживилась, когда было возвещено новое начертание Уго­ловного и Гражданского уложения и стали появляться об­ширные труды занятых этим начертанием комиссий. Гpa- жданское отделение откликнулось обширными рефератами, между которыми заслуживают особогоупоминания трудыо предмете и системе Гражданского уложения, о характере и направлении работ по его составлению, об отношении его к местным законам и о методе будущей кодификации. Первый из них памятен, кроме своего содержания, еще и тем, что в обсуждении его участвовал один из благород­нейших, чистейших и нравственно-стойких русских людей — Константин Дмитриевич Кавелин. Уголовное отделение от­кликнулось на предстоявшие преобразования образованием ряда комиссий, представивших тщательно разработанные заключения на проект Уголовного уложения. Кроме того, это отделение, для обсуждения важнейших вопросов, например о вменении по проекту нового уложения и об имущественных преступлениях, имело соединенные заседания с обществом психиатров и с гражданским отделением. B первом заседа­нии по обсуждению лестницы наказаний, установленной проектом, принимал участие и министр юстиции Д. H. На­боков. Наконец, в последнее время, во всех отделениях Об­щества, был целый ряд докладов по проекту комиссии о пе­ресмотре законоположений по судебной части. Ввиду того, что труды комиссии наряду с предположениями о ремонте судебного здания, содержат в себе и проект существенной перестройки этого здания, закладывая его в фундамент но­вую должность участкового судьи, с разнообразными обя­занностями и широкой, противу ныне действующей подсуд­ностью, доклады эти обращены были преимущественно на оценку пригодности и целесообразности этого нововве­дения.

He одни вопросы материального права и процесса на­шли себе отголосок в занятиях Юридического общества. Наравне с ними запросы общественной жизни и условия быта не были ему чужды. Подобно тому, как суд присяж­ных представляет естественное соприкосновение власти с общественною совестью в деле суда, так земство и полиция являются органами соприкосновения управления с наро­дом на почве местных нужд и потребностей. Регламентируя участие земских сил в местном управлении, законодатель создает юридические основы земского самоуправления, вы­зывая общественные силы на служение материальным и нравственным интересам окружающих и внося восприим- чиный элемент почина в дела и среду, которые мертвила бы канцелярщина. Важность правильности этой регламен­тации и ее чуткости к действительным интересам населе­ния сознавалась всегда деятелями административного от­деления. Одно перечисление докладов А. Д. Градовского указывает на это. B 1878 году он говорит о праве хода­тайств, предоставленном земским собраниям, в 1879 году о наказе полиции, в 1880 году о необходимости пересмот­ра XIV тома, в 1881 году о возрастном сроке для выбора по земским учреждениям, в 1884 году о выборах гласных от крестьян. По его стопам идут члены общества Корку­нов, Свешников, Арсеньев, Кузьмин-Караваев и Гессен. Здесь не место называть их многочисленные и интересные доклады. Достаточно сказать, что в них разработаны во­просы местного самоуправления в Европе и в России, во­просы о пределах власти и ответственности губернаторов, о всесословной волости, о новейших сочинениях по само­управлению, о фиксации земского обложения, о земской адвокатуре и об отношениях земства к народному образо­ванию.

Рядом с юридическим бытом народа стоит его общежи­тейский быт, в котором, к несчастью, нередкими источни­ками печальных явлений служат темнота, беззащитность, невежество и бедность. И этому быту членами Общества было посвящено не мало трудов на почве живых наблюде­ний, этнографических данных, статистических материалов и психологических исследований. И. Я. Фойницкий гово­рил нам в нескольких заседаниях о факторах преступно­сти и о женщине-преступнице, а также о соотношении внутренних психических и внешних космических и общест- венныхсил во влиянии напреступность.Д. А. Дриль поде­лился из запаса своих исследований богатыми данными «о болезни, пороке и преступлении», «об убийстве и убий­цах». А. А. Левенстим дал весьма интересные доклады: «О фанатизме и преступлении», «О суеверии и отношении его к уголовному праву» и «О конокрадстве с бытовой сто­роны». Наконец, в последнее время в нескольких заседа­ниях Общества разрабатывался вопрос о причинах, обус­ловливающих развитие проституции, и о борьбе с ними, в связи с чем находится и своевременно сделанный в Обще­стве реферат о Iex Heinze 1 в защиту общественной нрав­ственности.

He одними докладами, беседами и сообщениями ста­ралось наше Общество исполнять свои обязаюности по от­ношению к развитию и упрочению русского юридического развития. Оно вошло в постоянное общение с читающею публикою путемиздания своего журнала,вверяя его искус­ству и уменью опытных редакторов и постепенно завоевы­вая все увеличивающийся круг интересующихся им лиц. Первые шаги были трудны и требовали большой энергии — и в этом отношении нельзя не вспомнить благодарным сло­вом первого, так много и полезно поработавшего, редакто­ра В. М. Володимирова.

B среде Общества, среди крупных величин наук, не­устанно и любовно работали почтенные и скромные деяте­ли, с трудолюбием пчел приносившие свой мед в общий улей. Многих из них уже нет — и в том числе проникну­того нежною любовью к судебному делу H. И. Цуханова и энергического, с большими знаниями, К. Д. Анциферова, надорванный работою ум которого погасал так долго и му­чительно. Чтя его память и ценя его серьезные юридиче­ские труды, Общество издало его сочинения в одном боль­шом томе, с портретом покойного.

Краткость времени и боязнь утомить вас, милостивые господа, лишает меня возможности говорить о сношениях нашего Общества с русскими и иностранными юридически­ми обществами, о командировании делегатов на пенитен­циарные и сродные им конгрессы, об интересных отчетах, о занятиях и конечных выводах этих ученых собраний, до­ложенных в наших заседаниях. Можно сказать лишь одногі Общество не только существовало, но и жило.

Право на плодотворное будущее дает ясное понимание своего прошедшего и уважение к тому, что в нем было хо­рошего и достойного. Только пред тем ясно и определенно рисуется завтрашний день, кто не забыл уроков, примеров и заветов дня вчерашнего. Вот почему Общество не могло не чувствовать одинаково со всеми просвещенными людь­ми «во дни торжеств и бед народных», вот почему OHO B 1880 годѵ послало адрес и депутацию в Москву ко дню открытия памятника нашему великому поэту, «бессмертному мастеру русского слова», в 1881 году почтило Достоев­ского, на другой день его похорон, речью в своем годовом собрании; в 1883 году приняло участие в похоронах Тур­генева, возложив чрез своих преставителей венок на его могилу, и в 1899 году отпраздновало 35-летие дорогихему Судебных уставов в особом торжественном заседании. He осталось Общество глухо и при материальном народном бедствии. Оно откликнулось на крайний неурожай 1891 го­да устройством публичных лекций. Мы говорили о гипно­тизме и о судебной фотографии и призвали на помощь го­лодающим тень трогательного московского человеколюб­ца— доктора Гааза. Сверх того, в Обществе установился, не сразу и не без некоторой настойчивости, обычай публич­ных поминок по своим членам в годовых собраниях и в особых, торжественных заседаниях. Первыми, о ком вспом­нило таким образом Общество, были А. Ф. Кистяковский и С. Ф. Христианович; дважды собиралось оно в память А. Д. Градовского, вскоре после его кончины и по поводу ее десятилетия, в такое десятилетие помянуло оно С. И. За- рудного; вскоре после смерти H. И. Стояновского, К. К. Грота, А. Д. Шумахера, Д. А. Ровинского и H. А. Неклюдова состоялись особые заседания в их па­мять. Устами различных ораторов Общество воздало по­сильную дань уважения этим сеятелям идей правосудия и правды и постаралось оживить пред слушателями их нрав­ственные привлекательные образы. Между этими слушате­лями часто бывало довольно много учащейся молодежи, которой Общество всегда гостеприимно открывало, в инте­ресах знания и юридического развития, свои двери. Мы с искренним удовольствием видели эту молодежь на наших «поминках». Нам думается, что рассказ о бескорыстном, полном труда, терпения и любви служении родине со сто­роны тех, о чьей почтенной жизни и «непостыдном» конце шла речь, не мог быть бесполезен и бесплоден для наших молодых слушателей. Нам и тогда, и теперь хотелось им повторить слова Виктора Кузена, пред разлукок> его со своею аудиториею в College de France[70], в 1853 году: «Еп- tretenez en vous Ie noble sentiment du respect, — defendez vous de cette maladie de notre siecle, се gout fatal de Ia vie com­mode incompatible avec toute ambition genereuse. Quelque car- гіёге que vous embrassiez, proposez, vous un but ёІеѵё, et met- tez a son service une constance mebranlabIe. Sachez admirer; ayez Ie culte des grands hommes et des grandes choses» h Таково наше прошлое. Оно дает основание надеяться, что и в будущем Юридическое общество ьзе ОТКЛОНИТСЯ OT своих задач. A последние предстоят сложные и, во многом, новые. Обнародование и введение в действие таких корен­ных законодательных работ, каковы: Гражданское уложе­ние, новое Уголовное уложение и «пересмотренные» Су­дебные уставы —* должно вызвать множество вопросов, нуждающихся в разностороннем толковании и разъясне­нии. Придется ознакомиться с тем, отвечают ли создан­ные вновь правовые нормы, положения и системы действи­тельным нуждам жизни и являются ли ей «на потребу»?. Рядом с научным анализом нового явится житейский анализ приемлемого. Вместе с этим предстанет необходи­мость вглядеться и в те толкования и способы, путем ко­торых судебная практика будет проводить и осуществлять переработанные заново законы, устанавливающие уголов­ную ответственность, регулирующие гражданский быт и создающие новые приемы и оргавы для отправления пра­восудия.

B этом отношении Юридическое общество может сослу­жить свою службу. И сослужить OHO ее должно, содей­ствуя правильному пониманию разбираемых им законов и подвергая их, в случае надобности, прямодушной и бестре­петной критике, не боясь «усекновения языка», ибо приме­чание ст. 1035 Уложения o наказаниях не вменяет в пре­ступление инеподвергает наказанию обсуждение нетолько отдельных законов и распоряжений, но и целого законода­тельства, если с этим обсуждением не связаны оспарива­ние обязательной^силы законов, призыв к неповиновению им или оскорбительное отношение к власти. Такою пред­ставляется мне первая задача Общества. Вторая его за­дача состоит в разработке правовых вопросов, вызывемых жизнью. Серьезными и продуманными работами в этом смысле оно может приготовить ценный материал для за­конодателя. Различно и своеобразно текут запросы, назрев­шие потребности и чаяния жизни, пока не впадут в мно­говодную реку законодательства. Одни, падая с высоты идеала, дробясь, пенясь и разбиваясь о камни житейской прозы, то разбрасываясь на мелкие и быстрые ручейки, то снова сливаясь вместе, быстро и с ропотом несутся вперед; другие, повинуясь непреложьюму закону истории, спокойно, но неотвратимо текут по наклонной плоскости; третьи, переполняя стоячие воды своекорыстной обособлен­ности, тянутся затхлыми и медлительными струйками к той же реке. И всех она принимает в себя и, претворив в себе, катит свои воды, прокладывая себе русло. B эту реку следует и Юридическому обществу вливаться своими тру­дами, построенными на трезвом понимании общественных потребностей и освещенными светом науки и любви к ро­дине. Может, конечно, случиться, что эти труды подчас бесследно вольются в многоводную реку, но и тогда у Юри­дического общества останется сознание исполненного долга. A быть может — его посильная и бескорыстная работа ока­жется полезной для более лучшего определения, где тече­ние реки должно сообразоваться с каменистым и вековым кряжем народной жизни и где ему на пути лежат лишь песчаныемели и илистые наносы,которые следует размыть и смыть...

Tретъя задача отчасти определяется состоявшимися к сегодняшнему дню выборами в почетные члены Общества. И Габриель Тард, и сенатор Рене Беранже — представи­тели совершенно определенного и притом нового направле­ния в науке уголовного права и процесса. Понятие об этом праве, как живой отрасли социологии, немыслимо вне ее, и об уголовном процессе, как сложной разработке пре­ступного деяния с точки зрения физиологии, социологии и психологии, составляет ядро учения первого из них. Ему же принадлежат и глубокие исследования из области дей­ствий толпы, подвергнутой им тонкому психологическому анализу, как самостоятельное и своеобразное целое, управ­ляемое совсем другими душевными движениями, чем каж­дая отдельная личность, в нее входящая. Теории его сме­лы, взгляды оригинальны, — с ними можно не во всем со­гласиться, но с ними надо считаться — и им, без сомнения, в руках последователей Тарда будет принадлежать боль­шое влияние на оценку того, что такое преступление и как с ним бороться. Юридическому обществу предстоит отне­стись к учению французских криминалистов психо-социо­логов не с меньшим вниманием, чем оно относилось K итальянской уголовно-антропологической школе. Начало этому уже положено докладом В. К. Случевского «О пре­ступлениях толпы». C именем Беранжё связаны вызванные им прямо или косвенно живые и острые вопросы современ­ного уголовного процесса. Практическое приложение услов­ного осуждения, уже бывшего предметом интересных док­ладов г.г. Гогеля, Случевского и Жижиленко, представ­ляется далеко еще не окончательно выясненным если не с юридической, TO с бытовой точки зрения. Новейшие фран­цузские проекты так называемых «Іоі de bonte» [71] и «Іоі de pardon» [72] идут уже гораздо дальше и стремятся совершенно видоизменить политику карательных мер, вводя не только в развязку уголовного преследования, но даже и возбуж­дение последнего — наряду с педагогическим милосерди­ем— элемент самого широкого усмотрения. Это предостав­ление судье замены приговора — помилованием и исследо­вания вины оценкою побуждений имеет в себе много заманчивого, примиряющего и отнимающего у уголовной репрессии ее суровый характер, но все это требует еще вдум­чивой, беспристрастной и всесторонней критической оценки, дабы не допустить, чтобы отправление правосудия сдела­лось игралищем дряблой воли и жестокой к потерпевшим чувствительности, постановленных на место чувства здра­вого человеколюбия и разумного снисхождения. Вот новая и обильная работа для уголовного отделения Общества. B нашей среде есть молодой ученый, которым мы можем гордиться, потому что его смелая и проницательная мысль, выросшая на почве обширнейших познаний, давно уже об­ратила на себя справедливое и зоркое внимание герман­ских цивилистов. Ero теория — теория психологического происхождения правовых норм — представляет оригиналь­ное, самостоятельное учение, пролагающее новые гіути, открывающее далекие горизонты. C этой теориею, конечно, можно не соглашаться и защищать против ее старых богов, но чем оживленнее и горячей будут эти споры и их отго­лоски, тем более будет плодотворна научная работа нашего гражданского отделения.

Наконец, на Обществе лежит и продолжение его верной и ревностной службы Судебным уставам. He мало членов нашего Общества на разных поприщах своей деятельности и в наших заседаниях были стойкими поклонниками высо­ких и чистых начал, вложенных в эту дорогую нам книгу. Устойчиво и верно хранили они свою горячую, первую лю­бовь к этой избраннице не только своего сердца, но и со­вести. Под влиянием времени и недугов она очень измени­лась, и потускнел ее ясный взор и румянец здоровья со­шел с ее лица, но они по-прежнему с нежным и тревожным чувством думают o «подруге юных дней»... Теперь Судеб­ным уставам предстоит обновление. Надо надеяться, что во все части их, которые, при окончательном пересмотре, не окажутся измененными в существе своем, будут внесе­ны, и притом с тонкостью токарной работы, все необходи­мые улучшения и технические усовершенствования, ука­занные 35-летним опытом. B этом отношении, по крайней мере на первое время, работа Общества по изучению и ука­занию различных неудобств практического осуществле­ния — значительно уменьшится.

Ho зато предстоит другая — и думается мне — плодо­творная работа из той же области Судебных уставов. На­чертив ряд правил о ходе процесса, эти Уставы переплели их с ясно выраженными и с несомненно подразумеваемыми нравственными требованиями, предъявляемыми к людям, идущим на святое дело отправления правосудия. Совокуп­ность этих требований, выводимая из общих начал истин­ной справедливости и уважения к человеческому достоин­ству, есть судебная этика, создающая наряду со служеб­ным долгом судебного деятеля его нравственный додг. Раскрытие, изучение и выяснение этических начал, прони­кающих Уставы, и разработка системы нравственных пра­вил— этого non scripta, sed nata Iex1, — которыми должны быть проникнуты приемы и содержаниедеятельностиобви- нителя, защитника и судьи, могут составить одну из заман­чивых и плодотворных задач Юридического общества. Дав­но уже слышатся единичные голоса, твердящие о необходи­мости выдвинуть, в вопросах осуществления правосудия, на первый план не один технический, но и нравственный элемент. Юридическое общество может слить эти голоса в один стройный хор, в который войдут старые И K KOTO- рому прислушаются молодые судебные деятели. Наряду с назревшими вопросами этики настала пора заняться рас­смотрением того, как сложились на практике основные и выдающиеся черты прокурора, защитника и председатель­ствующего судьи. Беспристрастно и вдумчиво, общею со­вокупною работою, надо выяснить, соответствует ли выра­ботавшийся тип этих деятелей тому, что предполагали создать Уставы, например, остался ли прокурор в судебном заседании тем говорящим судъею, каким его рисуют статьи 739 и 740 Устава уголовного судопроизводства, и устоял ли уголовный защитник в пределах своей деятельности как общественного, а не личного служения? B материалах и живых примерах недостатка не будет.

Двадцать пять лет назад, в этот день, собрались впер­вые в заседание учредители нашего Общества. Их было тридцать. Теперь из них налицо всего шестнадцать. Осталь­ные ушли от нас, закончив свой трудовой жизненный путь. Мы лишились трех деятельных участников в составлении Судебных уставов, нескольких выдающихся ученых и в том числе Редкина, Андреевского и Чебышева-Дмитриева; нас покинули, так неожиданно и преждевременно, Градов- ский и Неклюдов. Особенно внезапною была утрата нами последнего, с его орлиным выражением лица и глаз и мо­гучим полетом смелой мысли. Судьба и крылья ему дала орлиные, но, по присущей ей иронии, не пустила его в под­небесье, а предоставила ему летать в коридоре, местами узком, местами широком, где нельзя было развернуть крыльев во всю ширь, из боязни переломить их и где при­ходилось их подчас подгибать, а едва стали развертываться пред ним более широкие горизонты деятельности — смерть безжалостно прекратила биение его гордого и боровшегося с собою сердца... He увидим мы больше ни благодушного лица H. И. Стояновского, нашего первого председателя, многие годы своей высоко полезной для судебного возрож­дения жизни переплетшего с деятельностью сердечно им любимого и хранимого Общества, ни покрытой безупреч­ною сединою прекрасной головы Арцимовича, ни задум­чивой, серьезной фигуры Капустина... He пришли сюда на наше скромное торжество и те, кого удержал недуг. Пусть наша память об их тесной нравственной связи с Обще­ством, донесясь до них, заставит их хоть на несколько мгновений забыть свои страдания и свое от нас вынужден­ное отдаление. Я говорю об А. А. Книриме, тонким и

глубоким умом которого мы так часто любовались, об А. А. Герке, о В. Д. Спасовиче, о котором не хочется ве­рить, что его — этого живого пульса нашего Общества, бившегося одновременно во всех его артериях — нет здесь, с оригинальным жестом, со своеобразным складом речи, столько раз поучительно доказывавшей, как мало значит форма, когда в нее вложено глубокое по мысли и пламенное по чувству содержание.

Наше юбилейное собрание состоялось в те дни, когда во всех уголках России звучит имя Гоголя. Позвольте,по- этому, вспомнить об одном из чудных его произведений. Когда Tapac Бульба, оставшись с половиною запорожцев под Дубно, видит, как в смертном бою смежают очи его сподвижники, он перекликается с куренными: «А что, па­ны— есть ли еще порох в пороховницах? He ослабела ли казацкая сила? He гнутся ли казаки?» — «Есть еще, батько, — отвечают ему, — порох в пороховницах; не уто^ милась еще казацкая сила; не гьзулись еще казаки!» Не­многие из оставшихся учредителей Юридического обще­ства доживут до празднования его пятидесятилетия... Двое — трое, может быгь — один. Каждый из оставшихся учредителей, сходя со сиены, будет иметь право сказать созданному ими Обществу «feci quod potui, faciant meliora potentes» [73]. Пожелаем, чтобы работа будущих деятелей на­шего Общества, этих potentes[74], была так же усердна, как у их предшественников, и оказалась плодотворною и ус­пешною в смысле влияния на правовое развитие родины. Пусть в день пятидесятилетия оставшийся учредитель, перелистывая дрожащими и слабыми старческими руками полувековой отчет Общества, на свой молчаливый, тревож­ный вопрос: «А что, паны, есть ли еще порох в пороховни­цах; не погнулась ли русская юридическая мысль» — ус­лышит, со страниц этого отчета: «Будь спокоен, батько, есть еще порох в пороховницах и не погнулась еще русская юридическая мысль!..»