§ 54. СОСТОЯНИЕ ТЮРЕМ B РОССИИ B 70-е ГОДЫ

СТХ7Э аниная с 70-х годов XIX века и кончая ниспровержением :Jd*| царизма, материалы о состоянии общеуголовных тюрем JjDuL достигают значительных размеров. Они состоят, во-пер- вых, из официальных печатных отчетов^ обзоров, докла­дов по^тюрем H Q ^у^ДОЛѴ^В^ОГСИ Й ИТ.

Мемуарная литература исходит большей частью от бывших политических узников и, к сожалению, в незначительной степени обрисовывает положение общеуголовных тюрем за последнюю четверть XIX века. Нам придется воспользоваться описаниями этого периода лишь немногих авторов. Наоборот, такая литера­тура разрослась за последние полтора десятка лет царизма, когда политические заключенные в огромном числе сталиузниками раз­личных тюрем.

Среди опубликованных официальных материалов первое место по обилию занимают ежегодные (с 1879 года) отчеты Главного тюремного управления, его обзоры и разные документы, значи­тельная часть которых печаталась с 1893 по 1917 гг. в специаль­ном органе этого ведомства — «Тюремном вестнике». За послед­ние годы существования царизма ценные и интересные материалы можно найти в докладах и стенографических отчетах Государ­ственной думы.

K опубликованным официальным материалам тюремного ве­домства надо относиться с большой осторожностью: места лише­ния свободы за их высокими стенами н дверями с крепкими запорами совсем не представлялись такими, чтобы правда о них опубликовывалась для всеобщего сведения. Обычным явлением ^ктдо аатупіАРкіиание темных сторон тюремного делаГТхли мыГ тем не менее, встречаемся с сооощениями о тяжелом положении заключенных, то следует помнить, что в большинстве случаев в действительности оно было еще более тяжелым.

D названном обзоре помещен «Очерк положения тюремной части в конце 70-х годов», а в действительности в нем даны сведе­ния о положении русской тюрьмы в течение всего этого десяти­летия. Так как этот десяток лет непосредственно предшествовал началу деятельности Главного тюремного управления, то послед­нее не было заинтересовано особенно усиленно скрывать состоя­ние переданных ему тюрем, не сообщая, конечно, всей правды. C такими оговорками, именно с этого «Очерка положения тюрем­ной части» мы и начнем наше ознакомление с состоянием тюрем в 70-е годы XIX века.

B названном очерке мы находим следующую характеристику общего состояния тюрем в России в 70-е годы: «He говоря уже о том, что часть тюрем была устроена в наемных домах, дурно или совсем не приспособленных к размещению арестантов, или же в казенных зданиях, сооруженных для иных потребностей, даже специальные тюремные здания в большинстве своем отличались ветхостью, сыростью, недостатком света и воздуха, неудобством внутреннего устройства помещений, отвратительным состоянием отхожих мест» *. K этой характеристике нужно прибавить призна­ние самого ведомства, что некоторые тюрьмы находились в со­стоянии полного разрушения, что отсутствовали бани, кухни, пра­чечные и пр.

Тюремное ведомство говорило здесь совсем не обычным для него языком, но и в данном случае действительность, повторяем, была еще хуже: надо помнить, что в этих разваливающихся: яда^ ниях без бань, без кѵхонь. без прачсчиыу проживала голодная, раздетая, разутая арестантская масса, нередко в_крличсгтврг ня^ ^много превышаюц^мустановленные норш>і._В нікоторых случа ях даже2£постг^^ч«ля^де^ельности Главного Тюремного ynp5HXe*- ния на одно арестантское место приходилось более 5 человек; Тс концу 1881 года на 76090 ар^стантски^лідест~-приѵпдилпгь. 94 79бсодержапшхся. Tаким образом, переполнение тюр_ем_бмдо.

Эта переполнявшая тюръмы арестантская масса, содер^д^ѵ^сь без ^разделения по~і^тегрриямt^следственныеибыли-^- одних каа> мерах с осужденными, приговорённые к кратковременному ёресту — вместе с каторжными.

Г. Bce арестантское население находилось под властью тюремных хмотрителей-и надзирателей/ получавших ничтожную заработную пдаху, беэ казенного довольствия одеждой и пищей. Ревизия/ обнаружила случай, когда тюремный надзиратель оказался- за^ неиме»ие^еебехврннпй одежды в*арестя^тгКОМ УЯ^ятр г бубрппмм тузом на спине и шашкой через плечо !ЛПри таких условиях раз­вивались всякие злоупотребления со стороны тюремной админи­страции, воровство, взяточничество; смотрители клали в свой карман зар&бОТОК аадьлючзщняху

Впрочем* труд в местах заключения почти_ зі£утствовал . и ібольшей частью ограничивался x сГзяцствен ными pa бо там и по са­мой^ тюрьм^х^^^^^^ОД ^№9Р^»„прм.ещешійг^колкой^дров н -rip7

Кое-где занимались сапожным мастерством и портняжничеством, но не обслуживая даже и тюремного населещщ*, «Большинство же /арестантов губернских и yeздньпГ*тюремныx замков проводило 'время в убыточной для казны и нравственной растлевающей праздности, которая стала самым характерным признаком тюрем­ной жизни».

Общих правил относительно питания арестантов не существо­вало. B одних тюрьмах кормовые деньги выдавались заключен- іНЫм на руки, а в других было организовано приготовление пищи ів самой тюрьме.

V Постельные принадлежности, по общему правилу, отсутство­вали. B разных тюрьмах была различная форма арестантского Іплатья. B некоторых тюрьмах этого платья совсем не было, а в других были накоплены запасы его на несколько лет. /

Таков был тюремный «хаос», из которого Главйое тюремное управление взялось создать «тюремный порядок». Мы увидим позднее, что этот «порядок» нередко оказывался для заключен­ных много тяжелее «хаоса».

Водворение порядка Главное тюремное управление начало с устройства зданий для тюрем, с приспособления для этой же цели других зданий и ремонта старых.

средств не давал возможности расширить деятельностьтак, как это следовало бы.

Самой капитальной, а вместе с тем и показной работой было начало устройства в С.-Петербурге одиночной тюрьмы на t150 арестантов.

Для столицы сооружение такой тюрьмы было необходимо не только вследствие большого числа заключенных, но и потому, что прежняя тюрьма была «совсем неприлична» для столицы: устроенная в 60-х годах на Выборгской стороне в здании бывшего винного склада времен Анны Иоанновны, краткосрочная тюрьма пришла в совершенную негодность, хотя и была кое-как отремон­тирована в 1883 году.

Новая одиночная Петербургская тюрьма с ее различными слу­жебными зданиями должна была «поразить» посетителей-ино- странцев усовершенствованием тюремной архитектуры. Так было в столице. B прочих же местах, по словам самого Главного тюрем­ного управления, оно не пренебрегало никакими зданиями, лишь бы они представляли малейшее удобство для приспособления их под тюремные помещения. Что касается одиночных камер, то за отчетные десять лет (1879—1889 гг.) эти камеры были возве­дены в новых тюрьмах в количестве 1568.

Это был один из видов того нового «порядка», который для заключенных оказался тяжелее самого худшего тюремного «хаоса».

Тюремная часть в общей смете государственных расходов всегда вызывала попытки навести экономию именно за ее счет. Потребности в расходах возрастали, а ассигнования из года в}год уменьшались. Так, например, в 1875 году на тюремные расходы требовалось 500 313 руб., а было отпущено 300000 руб., в 1879 году — 737 000 руб., а отпущено— 177 505 руб.

Казалось бы, что часть расходов по тюрьме должна была по­крываться лпѵпДпм от_труда заключенных.ГИз двух предшествую­щих томов «Истории царскои тюрьмы» намизвестно,учта Короленко на самом себе испытал их тяжесть.

B 1932 году была опубликована «Записная книжка» В. Г. Ко­роленко за 1879 год [182]. Эту «Записную книжку» автор вел в местах заключения, через которые ему пришлось пройти. Это интерес­нейший, единственный в своем роде документ.

В. Г. Короленко называет камеру Рогожской части «короб­кой»: «Весьма странная коробка. Bce как-то выведено неровно, неуклюже. Bce обмызгано, исцарапано, заплевано. «Парашка» представляет крайнюю степень деградации: это уже просто бан­ная шайка, ничем не прикрытая и остающаяся в камере весь день».

Наиболее подробное описание камер при полицейских участ­ках в Петербурге опубликовал в 1871 году В. H. Никитин *. Он обследовал их при все^~12 полицейских участках столицы и нашел их отвратительными^^Грязь толстым слоем покрывала пол, на сплошных нарах не было ни матрацев, ни белья. Обычным явле­нием было переполнение камер: от 600 до 700 арестованных про­водило время в этих вертепах в полном безделье. Здесь находи­лись задержанные за пьянство, подследственные, осужденные на краткие сроки мировыми судьями, беспаспортные, заблудившиеся малолетние и не имеющие пристанища. B холодных карцерах был даже снег. Случайно попавшие сюда обкрадывались профессио­нальными ворами. Поистине это были настоящие притоны раз­врата, и все это имело место в самой столице. )

Ни отчет Главного тюремного управления за первые десять лет его существования, ни Муравьев в приведенной выше статье, ни автор монографии по тюремной статистике Юферов [183] не каса­лись вопросов тюремного режима^ и дисциплинарных наказаний. Эти вопросы были для них слишком щекотливы. Их нельзя обойти молчанием, тем более, что непосредственно вслед за «эпохой великих реформ» в тюрьме совершались невероятные зверства.

Два десятилетия, протекших с того времени до 70-х годов, к которым относятся воспоминания, не изменили отвратитель­ного, жестокого- быта русского острога. JAB^9_^rfc^^T2^ecTp- кую систему дисциплинарных наказаний, которые применял начальник тюрьмы. B один и тот же карцер он набивал по 10 че­ловек заключенных. Для порки употребляли розги, размоченные в воде, а во время самого наказания смотритель, покуривая си­гару, вел счет ударам. Даже тяжелая болезнь не избавляла от пФрки. Однажды смотритель подошел к умирающему и сказал: «Жаль, братец, на тот свет унесешь должок, не расквитавшись». За курение табака было наказание, не предусмотренное никакой тюремной инструкцией: провинившегося ставили на колени на камни на сквозном ветру на два часа, и «после пытки никому не удавалось сразу встать, для этого требовалось страшное усилие».

У смотрителя этой тюрьмы была большая возможность вы­бора арестантов для издевательств, так как вместо установлен­ного комплекта в 250 человек в тюрьме содержалось до 400 чело­век 7 При таком превышении нормы не приходилось искать соответствующих санитарных условий; смертность в тюрьмах достигала 30% в год. He обогревавшее тело платье было рассчи­тано на глумление: вся куртка была серого цвета, а рукава чер­ные, арестантская шапка серого сукна была украшена по верху черным крестом. Оригинален был и труд: в зимнее время одни заключенные сгребали снег, а другие его разбрасывали. Таким образом, в этой тюрьме все от начала до конца было пропитано жестокостью, причем формы ее проявления удивительно разно­образились. Конечно, такая тюрьма была не единственной в Рос­сии, но из официальных отчетов читатель не узнавал о существо­вании таких тюрем.

Ko времени учреждения Главного тюремного управления и начала его строительной деятельности в Петербурге, кроме изве­стной нам тюрьмы Трубецкого бастиона, существовала еще одна тюрьма новой постройки. Это был Дом предварительного заклю­чения, открытый 1 августа 1875 г. Огромное шестиэтажное зда­ние содержало 63 камеры по системе общего заключения и 317 одиночных камер, из которых 285 для мужчин и 32 для жен­щин. Постройка здания стоила по тому времени очень большой суммы — около 800 000 рублей. Показателем того, насколько прочно оно строилбсь, служит происшедший при постройке обвал и пролом потолков во всех этажах до подвального. Новая тюрьма была очень обширной и рассчитана на содержание 700 заклю­ченных [185]. Воздвигнутая в столице, она должна была служить и для показа иностранцам. Следуя иностранным образцам, строи­тели тюрьмы воздвигли на дворе тюрьмы одиночные дворики для прогулок. Однако фактически здесь не проводилось того строгого и полного разобщения заключенных, которое проводилось в Тру­бецком бастионе.

Мы имеем описание одиночной камеры в Доме предваритель­ного заключения политического заключенного Синегуба, сделан­ное им в год открытия этой тюрьмы. Он указывал на очень малый размер камеры, загроможденной несколькими предметами, а именно: кроватью, прикрепленной к стене, раковиной умьіваль- ника, стульчаком судна, табуреткой, столиком, трубой отопления и полками для посуды. Для того, чтобы ходить по камере, прихо­дилось откидывать к стене кровать, табуретку и столик. Окно в камере было с матовыми стеклами в двойной железной раме, верх­няя часть рамы могла быть приоткрываема на длину очень коротг кой цепочки [186].

Кроме приведенного описания одиночной камеры этой гигант­ской новой тюрьмы, до нас дошло также описание одного из ее карцеров. Описание было сделано тюремным врачом, посетившим этот карцер в июле 1877 года, когда в нем находился политиче­ский заключенный.

Карцер был помещен рядом с машинной топкой и потому в нем была нестерпимая жара. Расположенный в нижнем этаже, он перед этим в течение некоторого времени служил отхожим местом для дворников. Введенный сюда врач [187] рассмотрел при свете огарка на черном асфальтовом полу кучки человеческих испражнений различной давности. Среди них в абсолютной тем­ноте лежал наказанный. Большие белые черви кишели на свежих испражнениях. Заключенный, проведший здесь уже почти сутки; находился в состоянии, близком к безумию. Он вышиб в двери форточку и выбрасывал через нее испражнения в коридор, запач­кав ими пол и стенку. Доктору удалось перевести этого наказан­ного из смрадного и удушливого карцера в больницу.

Об ужасном карцере было доведено до сведения председателя комиссии тюремной реформы (Грота), который и посетил карцер.

Ho к его посещению все было вычищено, вымыто, проветрено, продезинфицировано и поставлено жестяное ведро с крышкой. Bce оказалось в должном порядке. Только термометр показывал 22° по Реомюру, но на это не было обращено внимания. Bce сошло для тюремного начальства благополучно. Оно могло и впредь пользоваться этим местом дисциплинарного наказания в новой усовершенствованной тюрьме.

, Режим этой тюрьмы определялся особой инструкцией. Она предоставляла заключенным привилегированных сословий право получать вместо пищи натурой ее стоимость и расходовать вместе со своими деньгами на улучшение питания. Ho инструкция не освобождала никого от обязанности убрать свою камеру, и этот параграф инструкции вызывал негодование защитников интереса привилегированного класса. Один из них просил чита­теля представить себе картину унижения, когда лицо привилеги­рованного сословия, вооруженное шваброй или мочалкой, убирает камеру. Инструкция пошла, таким образом, дальше пожеланий этих критиков.

Внутренний распорядок в этой тюрьме учитывал, что в ней содержатся еще не осужденные, а потому допускал несколько шире, чем обычно, свидания, переписку и, при желании, занятия трудом. Своеобразным пунктом инструкции был пункт, запре­щающий брить усы и бакенбарды тем, кто их имел, или отращи­вать их тем, кто их не имел.

Относительно режима в этой тюрьме за 70-е годы имеются указания в виде воспоминаний политических заключенных. Это были годы разбирательства нескольких крупных политических процессов и в том числе процесса участников демонстрации на площади перед Казанским собором, процесса 193-x, процесса 50-ти и др. Многие из участников этих судебных процессов, заключен­ные в одиночные камеры Дома предварительного заключения, вели упорную борьбу с тюремным режимом и, в первую очередь, стремились установить между собой общение.

Большое число заключенных, их солидарность и энергия и самая новизна начатой борьбы приводили тгоремную администра­цию в состояние нерешительности. Опасение еще более крупных нарушений тюремной инструкции и общих волнений в тюрьме заставляло мириться с происходившими нарушениями правил тюремной дисциплины. Нарушение же тюремных правил факти­чески упразднило равобщение арестованных.

Так, например, Синегуб 1, привлекавшийся по процессу 193-x, вспоминал, как заключенные, выставив оконные рамы, устраи­

вали ліитинги, слушали певцов и вели общие разговоры., Кроме того, они соединили.одиночные камеры между собой бечевками, протянутыми по наружной, стене между окнами одиночных камер* Они переправляли по этим бечевкам др.уг другуразличные пред­меты. Тюремная администрация оказывалась бессильной воспре? пятствовать этому. Ho арестованные пошли еще дальше. Разме- щеннйе в одиночных двориках для прогулок, они перелезали через стену этих двориков и сходились вместе на общем дворе. Стража не могла им помешать.

Цитированный нами автор описал способ общения арестован­ных через канализационные трубы, когда могли разговаривать узники двенадцати камер. Таким образом, одиночная тюрьма была превращена в общую. Синегуб отметил еще одно важное послабление тюремного режима в это время: свидания заключен­ных с родными и близкими происходили наедине в одиночных камерах.

B такой обстановке «тюремных вольностей» 13 июля 1877 г. в этой тюрьме произошло событие исключительной важности. По распоряжению петербургского градоначальника генерал-майора Трепова, как мы уже знаем из второй главы, был высечен розгами студент Боголюбов (Емельянов), содержавшийся в Доме предва­рительного заключения. Это возмутительное событие не только нотрясло население тюрьмы, но и глубоко взволновало широкие общественные круги. Оно вызвало покушение Веры Засулич на жизнь этого царского сатрапа (см. выше, § 15).

Очевидцем этого события был Синегуб, описавший его немного иначе, чем выяснилось на суде. Находясь на подоконнике в своей камере, он видел, как во двор тюрьмы, во время нахождения там политических, вошел градоначальник Трепов. Среди прогуливав­шихся находился также Боголюбов, осужденный в каторжные работы по делу о демонстрации на площади перед Казанским со­бором. Трепов подошел к Боголюбову и с криком: «Как ты смеешь стоять передо мной в шапке!» — ударом кулака сбил шапку с его головы. Сидевшие на подоконниках заключенные видели это и слышали крики Трепова. Из окон тюрьмы понеслись крики по адресу Трепова: «Палач! Мерзавец! Трепов! Вон,

подлец!». K окнам подбежали остальные заключенные. Негодую­щие крики достигли огромной силы. По словам автора воспоми­наний, Трепов, когда шум несколько стих, крикнул помощнику начальника тюрьмы, указывая на Боголюбова: «Увести его H вы­пороть!». После этого шум еще более усилился. До трехсот аресто­ванных стучали в двери своих камер во всех шести этажах, кри­чали, ломали, что можно было сломать в их одиночках. Помощник начальника тюрьмы вскоре нагло объявил сидевшим заключен-

Камера полицейской Спасской части в С.-Петербурге в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

Вход в камеры Рогожской части в Москве в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

Камера в Костромской тюрьме в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

$4r*Ubu

«Парашки» разных мест заключения. Зарисовка В. Г. Короленко,

ным во втором этаже, что приказание Трепова выполнено и нака­занный получил 13 ударов розгами.

По словам другого свидетеля, тюремного врача Герценштейна, явившегося в тюрьму в самый разгар протеста узников, наказа­ние розгами было произведено в коридоре близ камеры Боголю­бова. Этот автор полагает, что заключенные в камерах этого коридора должны были слышать весь процесс этого грубейшего надругательства над политическим осужденным 7

Доктор Герценштейн вспоминал, какой невероятной силы достиг протест заключенных. B женском отделении эти протесты сопровождались истерическими рыданиями и обмороками. Неко­торые из узниц видели пучки розог в руках полицейских, кото­рые, смеясь, знаками показывали им, что производят порку...

B тюрьму была введена полиция. Синегуб описал картину избиения полицейскими заключенных. Их били кулаками и топ­тали ногами. Избитых волокли за ноги в карцер. Некоторых из­битых пришлось поместить в больницу. Избиение стало известно в самых широких кругах Петербурга. Доктор Герценштейн, ока­зывавший помощь избитым, был немедленно уволен за выражен­ную им готовность выступить свидетелем насилий, совершенных полицейскими. Конечно, полицейские дознания и следствия ни к каким результатам не привели: не в интересах администрации было раскрыть совершенное безобразие.

Долго продолжавшиеся тюремные волнения закончились ре­шением некоторых из революционеров совершить посягательство на главных виновников насилия и в первую очередь на Трепова. Скоро известие о таком же решении пришло и с воли. Через пол­года после нанесения удара Треповым Боголюбову и наказания последнего розгами — 24 января 1878 г. — раздался выстрел Веры Засулич в Трепова. Через два месяца — 31 марта 1878 г.— суд присяжных вынес ей, как мы уже знаем, оправдательный вердикт. Этим самым приговором был заклеймен позором Трепов и тот политический строй, который создал Трепова. Знамена­тельно, что громовыми аплодисментами и криками «ура» были прерваны слова защитника подсудимой, когда он говорил о раз­давшемся стоне Боголюбова: «...этот стон раздался, то не был стон физической боли — не на нее рассчитывали: то был мучи­тельный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавлен­ного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена...» [188].

Председательствовавший на этом процессе А. Ф. Кони вспо­минал, как публика встретила оправдательный вердикт: «Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодис­менты, топот ног, возгласы: «Браво! Молодцы! Вера! Ве­

рочка!» — все слилось в один треск, стон и вопль. Многие крести­лись; на верхнем, более демократическом отделении для публики, обнимались» L Еще более бурно была выражена радость на улице^ -. - ...... .

C состоянием некоторых провинциальных мест лишения сво­боды в 70-х годах нас довольно подробно познакомил официаль­ный источник. Он относится к тюрьмам губернского города Пскова[189]. Конечно, официальное происхождение этого источника должно было наложить свой отпечаток, выставив вперед положи­тельные стороны и, наоборот, скрыв отрицательные черты состоя­ния мест лишения свободы. Однако и в этом официальном описа­нии не удалось их полностью скрыть.

B эти годы в Пскове существовало три тюрьмы: арестный дом, городской тюремный замок и временная каторжная тюрьма.

Название «арестный дом» совсем не подходит к помещению, носившему это название: оно находилось в подвальном этаже одного из зданий, принадлежавших земству. B пяти камерах под­вала можно было разместить 30 человек, из них одна была отве­дена для женщин, другая — для дворян и три камеры — для аре­стантов непривилегированного звания, кроме того, здесь нахо­дился и темный карцер. Питание заключенных было поручено жене смотрителя этого «арестного дома» с ассигнованием по 15 ко­пеек на арестованного. Из этого краткого описания видно, что Псковский арестный дом не отличался от таких же домов, извест­ных нам из описаний Никитина и Короленко.

Тюремный замок в Пскове был расположен в центре города, за каменной стеной. Общая вместимость его была рассчитана на 161 человека. Они размещались по четырем каменным зданиям с общими и одиночными камерами. B этом тюремном замке аре­станты привилегированного звания также были выделены особо в «дворянское отделение». B четырех башнях, на стенах тюрьмы, находились кухня, баня, прачечная, пекарня и мастерская. Само официальное описание в скромных выражениях признавало сани­тарное состояние их мало удовлетворительным, а между тем врачебного персонала при замке не было и заболевших арестантов перёпрІвляли в земскую больницу. Занятия трудом в замке не

СбщЁуголовньге їюрьмьі

355

были организованы, и заключенные отпускались на работы к част­ным лицам вне тюрьмы.

Третьей тюрьмой в Пёкове в эти годы была временная ка­торжная тюрьма, расположенная за городом. Она находилась за каменной стеной, в каменном трехэтажном здании. Каждый этаж с широким коридором был разделен на две половины с камерами для арестантов и помещениями для различных надобностей. B нижнем этаже находились караульная, мастерские на 50 чело­век, столовая, пекарня и пять карцеров.

Больные размещались в камерах второго этажа, а для зараз­ных имелась камера на 10 человек в особом здании. B каждом этаже была устроена умывальная комната. Спали арестанты на нарах в два ряда. Кроме общих камер, было пять одиночных, но в них помещалось по 6—8 человек арестантов, приговоренных к вечной каторге, или совершавших побеги, или отличавшихся буйным поведением. Одна из этих камер была снабжена синими стеклами в окнах: синий свет будто бы оказывал благоприятное влияние на буйных арестантов. При тюрьме были баня, библио­тека и школа, в которой обучалось 20 человек.

Врачебный персонал состоял из врача и фельдшера. Каторж­ных работ не производилось, общими работами было занято всего 70 человек и 78 человек — домашними работами. Таким образом, наибольшая часть арестантов находилась в полном без­действии. Казалось бы такое официальное описание состояния тюрьмы давало основание отнести ее к числу тюрем, находив­шихся в лучшем положении. Ho в полном .противоречии с таким состоянием тюрьмы находилось санитарное состояние: здесь было большое число больных и высокая смертность. B 1876 году на 385 арестантов было 189 человек больных, а среди заболевших смертность достигала 10%. Эти последние цифры показывают, что Псковская каторжная тюрьма не выделялась из ряда всех остальных мест лишения свободы.

Наряду с этими сведениями официального характера о поло­жении тюрем в губернском городе, мы имеем исключительно инте­ресный документ о состоянии тюрьмы за те же 70-е годы в уезд­ном городе Илецке. 13 февраля 1878 г. на стенах домов в городе Костроме были найдены три прокламации, все содержание кото­рых сводилось к описанию ужасов тюрьмы города Илецка. Про­кламации были написаны от руки полууставом. Воспроизведем из них лишь некоторые места.

Прокламация начинается так: «Городские работники и кре­стьяне. Послушайте, что делается на земле русской. B Оренбург­ской губернии в Илецком городе есть тюрьма; в этой тюрьме потолок готов обрушиться, пол провалился, стены от сырости 23*

покрыты густым слоем слизи, залиты кровью и поддерживаются подпорками. B больнице 5 кроватей, и больные валяются на полу рядом с мертвыми, уже начинающими гнить...».

Далее прокламация говорит о смотрителе тюрьмы. «Вот что он проделывает с арестованными: на площади среди большого собрания народа их так били, что народ крестился и плакал; бьют, пока память потеряют, тогда обольют водой и снова начи­нают бить, чем попало: замками, кандалами, ружейными прикла­дами; на том месте, где били, столько крови, точно скотину ко­лоли. Потом их связывали всех одной веревкой и за ноги волокли по земле в тюрьму. Несчастные представляли окровавленные массы синей опухоли так, что нельзя было различить одного от другого. Обыкновенное наказание — привяжут ремнями к кобыле и секут колючими розгами, размоченными в соленой воде, нанося от 25 до 135 ударов».

Мы не знаем другого случая, когда описание тюремных по­рядков развешивалось бы по улицам в виде прокламации в целях политической пропаганды. Неизвестно, в какой степени все описанные факты соответствовали действительности: по существу они не новы, ново лишь'то открытое наказание заключенных на площади города, о котором говорится в прокламации. Проклама­ция приведена лишь в меньшей ее части.

Прокламация справедливо подчеркивала общеизвестные факты вроде приказания арестантам снимать шапки даже при прохож­дении мимо дома смотрителя тюрьмы или вроде следующих: «Человека ни в чем не повинного закуют в кандалы, посадят в острог и сидит он там, ждет суда. Вот он высидит два года, а то и больше, суд его оправдает (и то редко), ступай, мол, ты теперь волен, иди... умирай. И умрет потому, что входит в тюрьму краснощекий, здоровый, а выходит — в чем душа держится» 7

Совершенно неизвестно, кто был автором этой прокламации. Также неизвестно, какое она (обнаруженная в трех экземпля­рах) получила распространение и какое впечатление она произ­вела на прочитавших ее, но для нас важен этот факт аппелирова- ния к «городским работникам и крестьянам», этот протест на жестокость тюремного режима тюрьмы города Илецка. Кто бы ни был автор прокламации, он интересовался положением ape- р^тантов и состоянием тюрьмы, и в этом его заслуга.

I B связи с ростом революционного движения во всей империи общеуголовные тюрьмы с конца 70-х годов становились в некото­рых случаях местом заключения для политических.

B этих случаях устанавливался исключительный по своей тяжести тюремный режим. Так было, например, в 1879 году в Тобольской тюрьме, куда был переведен из Одесской тюрьмы Фомин-Медведев, осужденный за попытку освобождения револю­ционера Войнаральского. Опасаясь побега осужденного, админи­страция поместила его в изолированную одиночную камеру. То­больский губернатор в своем донесении генерал-губернатору описал тюремные условия содержания Фомина. Перед окнами камеры был поставлен забор, рядом с камерой арестанта посто­янно находился тюремный стражник. Узник содержался в канда­лах и на прогулки не выпускался. Ero не водили в баню, устраи­вали вместо бани ванну в его камере [190]. Когда его пребывание стало известно другим заключенным, он в 1881 году был переве­ден в Омскую тюрьму и содержался там в таких же тяжелых условиях. Ha этом не закончилось путешествие Фомина по тюрь­мам, и в 1883 году он был переведен в Петропавловскую крепость. Ha этом примере видно, что режим провинциальной тюрьмы для отдельных заключенных нё отличался от тягчайших условий со­держания в центральных политических тюрьмах [191].

C другой стороны, мы знаем, что сам закон предписывал поме­щать уголовных арестантов привилегированного класса в особые камеры арестных помещений и создавал им льготные условия содержания. Практика шла дальше закона и распространяла эти льготы и на представителей крупного капитала. Так, например, в интересующие нас 70-е годы петербургский миллионер купец Овсянников, обвинявшийся в поджоге мельницы, содержался B TO время, пока шло предварительное следствие (1879 г.), не в Доме предварительного заключения, а в Коломенской части, в большой и светлой камере, где ему было разрешено поставить свою мебель [192].

Эти льготы мотивировались возрастом Овсянникова, но мы не знаем, чтобы другие старики-арестанты получали в тюрьмах свою собственную мебель. Надо предполагать, что миллионер-аре- стант получал и другие льготы от тюремной администрации.