Служба Татищева в качестве начальника Оренбургской экспедиции продолжалась два года

Тем не менее Василий Никитич многое успел: установил соответствующие своей натуре порядки в администрации экспедиции, организовав коллегиальную систему принятия решений и наладив делопроизводство.

Между тем открытое противодействие Татищева затеянной Бироном и Шёмбергом приватизации государственных горных заводов даже после того, как он был отстранен от руководства сибирской промышленностью, вызвало ответную реакцию временщика. Он нашел недовольных Татищевым в администрации Оренбургской экспедиции, а таковых найти было нетрудно - Василий Никитич был беспощаден к взяточникам, казнокрадам, садистам, измывавшимся над местным населением, - и сфабриковал с их помощью обвинения против него. В Петербург потоком пошли доносы на неугодного Бирону русского государственного деятеля.

Василий Никитич находился с января 1739 года в Санкт-Петербурге, он знал о том, что над его головой опять собирается гроза, но спокойно продолжал заниматься своими делами, надеясь, что все обойдется обыкновенными раскатами грома.

27 мая 1739 года Кабинет распорядился создать следственную комиссию для разбора выдвинутых против Татищева обвинений, спустя два дня обвиняемый был отстранен от должности начальника Оренбургской экспедиции и взят под домашний арест. Ситуация возникла весьма забавная: почти все чиновники, обвинявшие Татищева в "непорядках, нападках и взятках", сами находились под следствием по обвинению во взяточничестве и других злоупотреблениях по службе.

Отвести их Татищеву помогла установленная им в администрации Оренбургской экспедиции коллегиальность руководства. Ему без труда удалось доказать, что ни одного серьезного решения он не принимал без совета с другими должностными лицами и согласия их на эти решения. Отвергая обвинения во взяточничестве, Василий Никитич отвечал комиссии: "Мои дела свидетельствуют, что я, будучи при заводах, если б хотел наживать, мог сто раз более, нежели все неправо показанные на мне взятки, тамо получить. Как свидетельствуюсь моими всеподданнейшими доношениями и доказательствами, что Демидов за гору Благодать, прежде нежели другой кто об ней знал 3000 рублей принося просил, чтоб я по данной мне инструкции ему отдал; Осокин о той же просил и генерал-берг-директориум (т.е. Шёмберг. - В.Т.) на то соизволили, за которое если бы я хотел безсовестен быть, не пожалел бы он десяти тысяч, и мне было с генерал-берг-директориумом согласовать нетрудно".

Несмотря на то, что обвинения против Татищева рассыпались одно за другим, следственная комиссия не прекращала против него дела. Этот факт со всей очевидностью свидетельствовал, что главный двигатель обвинительного процесса против Татищева Эрнест-Иоганн Бирон стремился во что бы то ни стало осудить его. Главная вина Татищева перед Бироном и другими иностранцами, окружившими российский императорский престол, заключалась в том, что он всегда оставался русским и потому мешал им беззастенчиво и беспрепятственно грабить Россию. По словам С.М. Соловьева, Татищев был в то время "главным представителем Новой России, новорожденной русской науки, русский человек, которого усердие и услуги императрице и ее власти были бесспорны; бесспорен был его горячий патриотизм - и его опала могла быть приписана только ненависти немцев к русской знаменитости или выказавшейся в чем-нибудь вражде русского патриота к ненавистному владычеству иноземцев"*(74).

Репрессии Бирона обрушились и на братьев Василия Татищева. Иван Никитич, занимавший должность воеводы Исетской провинции Оренбургского края, был в августе 1739 года вызван в Военную коллегию: на него также поступил донос и автор был тот же - полковник Тевкелев. В сентябре 1740 года старшего брата Василия Татищева отстранили от должности и отдали под следствие. Обвинения в его адрес оказались в такой же степени безосновательными, как в отношении Василия Никитича. В 1741 году дело по обвинению Ивана Никитича прекратили, а его самого отпустили со службы в отставку. Никифор Никитич Татищев оказался негодным к военной службе: у него плохо действовали левые рука и нога. Поэтому Василий Никитич подыскал ему место комиссара по финансовым делам в Оренбургской экспедиции. Его младший брат был честным человеком, поэтому это назначение было вполне оправданным. На основании доноса полковника Тевкелева (опять его) Никифор Никитич был уволен со службы 3 апреля 1739 года, несмотря на то, что никаких злоупотреблений в его деятельности обнаружено не было.

Смерть Анны Иоанновны, последовавшая 17 октября 1740 года, ничего не изменила в положении Татищева, поскольку Бирон остался на вершине власти - он стал регентом при двухмесячном императоре Иване Антоновиче. 9 ноября 1740 года Бирон был арестован, а регентшей стала мать ребенка-государя племянница Анны Иоанновны Анна Леопольдовна. Василий Никитич попытался добиться от Сената включения в состав следственной комиссии людей, настроенных по отношению к нему более доброжелательно, но сенаторы не стали рассматривать его прошение. Иностранцы, для которых Татищев был кость в горле (банально звучит, но в данном случае лучше не скажешь), все еще сохраняли свои позиции у российского императорского трона. Старый враг Татищева Генрих Иоганн Остерман уговорил Василия Никитича повиниться, но даже после этого дело против него прекращено не было.

И только 31 июля 1741 года статус Татищева немного прояснился: с подачи Остермана Анна Леопольдовна назначила его в Калмыцкую комиссию мирить кланы калмыцких феодалов, развязавших междоусобную войну.

25 ноября 1741 года в результате нового дворцового переворота на императорский престол взошла Елизавета Петровна. Татищев, не зная еще об этом событии, 29 ноября обратился к Остерману с докладом о выполнении Калмыцкой экспедицией всех возложенных на нее задач. Вместо награды просил уволить его в отставку с государственной службы. "Воистину, я уже и малейшие трудности сносить, по моей старости и слабости, не в состоянии", - жаловался он. Но в декабре к Татищеву прибыл из Петербурга офицер с известием о том, что воцарилась дочь Петра I, что Михаил Головкин арестован, а Иван Черкасов и Алексей Бестужев, с которыми Василий Никитич был в дружбе, в великой милости у новой государыни*(75), и его настроение переменилось на противоположное. В ответном послании Елизавете Петровне он искренне радовался переменам: "Присланный от Вашего Имп[ераторского] Величества капитан Приклонский объявил мне словесное Вашего Имп[ераторского] Величества всемилостивейшее о мне, недостойном рабе Вашем, напоминание. А понеже я чрез так многие годы за мои верные и радетельные к их величествам и государству службы от злодеев государственных тяжкое гонение и разорение терпел и в таком отчаянии находился, что ничего, кроме крайней гибели, ожидать не мог; ныне же нечаянно яко во тьме сидячего оставший свет Петра Великого паки на меня воссиял и единою печаль и страх отрешил: того ради наипаче сего Вашего Имп[ераторского] Величества показанную ко мне, недостойному, милость чувствуя, хотя возблагодарить и заслужить до гроба моего не могу, но только прошу всещедрого бога, да умножит лет живота Вашего Имп[ераторского] Величества и утвердит престол в наследии Петра Великого в бесконечные веки неподвижно"*(76).

Василий Никитич надеялся, что императрица Елизавета Петровна продолжит отцовскую политику, и его злоключения на государственной службе отныне закончились.

Татищев воспринял свое назначение на эту должность как новое наказание. В феврале 1742 года он писал Ивану Черкасову: "По воле Ее Имп[ераторского] величества, хотя и без объявления вины, в сие узилище я определен, где и чрез несколько дней, рассматривая с прилежанием, вижу, что сия губерния так разорена, как недовольно сведучей поверить не может, понеже люди разогнаны, доходы казенные растеряны или расточены, правосудие и порядки едва когда слыханы, что за так великим отдалением и недивно. Причина же сего есть главная что неколико губернаторов сюда вместо ссылки употреблялись и, не имея смелости, или ничего, или боясь кого по нужде, неправильно делали, а, может, и то, что, не имея достаточного жалованья, принуждены искать прибытка, невзирая на законы; особливо здешняя канцелярия более от того беспорядочна, что секретарям и подьячим дел таких, от которых достаточный доход иметь можно, мало, а жалованья нет, то принуждены коварствами и беспорядками доставать; купцы сильнейшие чем более торгуют или от чего им великое обогащение, как токмо от хищения казенных и разорения бессильных, они же, не желая к защищению их, как мню, не скупо предстателей закупили, то и видя их непорядки, нужно губернатору смотреть сквозь пальцы, опасаясь, чтоб и за верность, как я в том искусился и так равномерно о себе рассуждаю, что и от меня Ее Импер[аторское] Величество и сия губерния пользы видеть не могут, ибо мне, не имея надежды и смелости, более прежде бывших трудиться невозможно"*(77).

Сообщая в Петербург о невозможности в сложившихся в Астраханской губернии условиях исполнять должность губернатора, Татищев тем не менее старался превозмочь обстоятельства и делал все, что мог сделать, для улучшения состояния вверенной ему в управление территории. Он попытался упорядочить рыбный промысел, наладить производство шелка, разведение хлопка.

Государственная деятельность Татищева была подобна длительной военной кампании, в которой противники его постоянно менялись, но их военные действия против него оставались неизменными по своей жестокости. В одном из своих писем к Ивану Черкасову Василий Никитич взялся подводить итоги своей службы в Калмыцкой комиссии и в должности Астраханского губернатора да вольно иль невольно впал в воспоминания о прошлых своих злоключениях. "Что моей здесь горести и едва сносной трудности принадлежит, - писал он из Астрахани в конце 1744 года, - то я воистинно рад бы как можно [быстрее] отсюда освободиться, ибо вижу, что, хотя много трудился и верную услугу мою показал, яко вся Калмыцкая комиссия, в персидских, кабардинских, салтонутских и киргизских делах столько сделал, чего более требовать не могли, и в указах вижу, чего не надеялись; внутренние же: канцелярию весьма в лучший порядок привел, дела трудные, чрез много лет тянувшиеся, по крайнему разумению, не льстяся ни на какие посулы, по правости и законам перевершил, обиженных прилежу оборонить, и воров, и разбойников надлежаще осудил, здешнему городу многие пользы открыл и показал, доходы казенные умножил и тягостные народу или вредительные частию отставил, частию и рассмотрению представил, но за все оное не токмо награждения не вижу, но и надежды не имею, паче же от злодеев горестное оклеветание и поношение терплю, и, мой труд другим приписав, награждение и милость у ее величества исходатайствовали, мне же и жалованья дать не хотят. Ваше превосходительство довольно зная прежние мои приключения, сколько я терпел и, несмотря на злость сильных и чинительные мне препятства, верно государю и государству служить прилежал: 1) Демидов чрез адмирала графа Апраксина так меня пред его величеством (Петром В.) оклеветал, что все думали о моей погибели, но я, ведая мою правду, надеясь, что его величество сам дело внятно рассмотрит и неправую клевету наказать не оставит, смело поступал и, оправдався, большую его величества милость получил. 2) По смерти его величества сколько Меншиков за вымышленные им вредительные деньги на меня озлобился, что в ссылку послать указ в Сенат записал, но, устыдясь сам, и милостью ее величества тогда я избавился, яко невинный. 3) Долгорукие перво с вами в ссылку послать определили; потом, как они вознамерилися честь государя и целость отечества разрушить, которым я, сильно воспротивясь, с прочими удержал, они, мне виселицу и плаху суля, сами посрамились. 4) Бирон, ища себе ненадлежащей власти и силы, вздумал, что я ему в том, яко же и в похищении великого от сибирских заводов дохода, препятствовать буду, разными образы искал меня губить, перво ссоривал с Черкаским, Салтыковым и Головкиным, что всем было известно; но, видя, что недостаточно, принудил на меня плутов бить челом и беззаконно судить велел, дважды без всякой вины под караулом держали; но бог по невинности моей меня избавил. Ныне Долгорукий, вспомня ту злобу, смертельно меня обидит, поносит и бранит и может что и ее величеству клевещет; токмо я не ужасаюсь, ведая, если б я его злобу ему явно истолковал, то как он, так и другие со стыдом принуждены были меня в покое оставить"*(79).

Что бы ни говорили о российских бедах, сколько бы их ни называли: по-настоящему и всерьез одна у России беда - невозможность для честного человека безнаказанно служить своему Отечеству. Любой человек (какого бы звания и должности, каких бы способностей и характера он ни был), если делает он государственное дело так, как положено, если действует в интересах общества и государства, неизбежно сталкивается с ожесточенным противодействием, постоянно встречается со злобой и клеветой, подвергается гнусным оскорблениям и нападкам.

Василий Никитич Татищев сполна испытал это на себе. "Что же верности и ревности в службе государю и государству принадлежит, - писал он в своей "Духовной", - то весьма верно, ибо верно служащие как милости и награждении получают, так великим опасностям и горести подвержены, для того у всех плутов, хищников и прихотьми преисполненных ненависть, оклеветание и гнев претерпевают"*(80).

3 апреля 1745 года в Сенате был рассмотрен доклад следственной комиссии по делу Татищева, заведенному еще при императрице Анне Иоанновне. Все приведенные в докладе обвинения основывались лишь на доносах его недоброжелателей, и Татищев без труда отвел их еще во время следствия. Тем не менее сенаторы приняли решение взыскать с него те суммы, которые в доносах были объявлены взятками или ненадлежащим образом израсходованными казенными деньгами. Обер-прокурор Сената Иван Брылкин протестовал против этого решения, заявив, что имеет "сумнительства: 1) присужденные комиссиею ко взысканию с прочих деньги взыскать велено с одного Татищева, а те люди на него по нескольким пунктам не доказали; 2) вина ему отпущена по милостивым указам 1741 и 1744 годов"*(81). Но сенаторы проигнорировали это мнение. Василий Никитич также протестовал против сенатского решения, но и его протест был оставлен без рассмотрения.

21 мая канцлер Алексей Бестужев предложил Елизавете Петровне отставить Татищева от должности Астраханского губернатора, поскольку тот сам просит об этом и не в состоянии из-за ссоры с наместником Калмыцкого ханства вести калмыцкие дела. Императрица согласилась с такими доводами, в преемники Татищеву она наметила обер-прокурора Сената Ивана Брылкина. Но указ об этой перемене обещала подписать после того, как пройдут торжества по случаю бракосочетания великого князя Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны.

Свадьба наследника престола состоялась 21 августа 1745 года, и после празднеств, продолжавшихся десять дней, был издан указ об освобождении Василия Татищева от должности Астраханского губернатора. В указе ничего не говорилось о его статусе и местожительстве. Но Иван Черкасов передал письмом совет Василию Никитичу жить либо в Симбирске, либо в симбирской деревне сына и ни в коем случае не появляться в Петербурге. Таким было не выраженное в указе пожелание государыни.

К середине ноября 1745 года Татищев окончательно освободился от бремени губернаторства и переехал в принадлежавшее его сыну Евграфу имение в селе Тетюшское, которое располагалось в Казанской губернии в 35 верстах от Симбирска*(82). Отсюда Василий Никитич написал 27 декабря письмо Ивану Черкасову, в котором раскрыл свои тогдашние настроения: "О себе вам доношу: из Астрахани выехал я 17 ноября, а сюда, в симбирскую сына моего деревню, прибыл 22 декабря, и хотя мне дом приготовлен был в Симбирске, который я, будучи в Самаре, для приезда построил, но, избегая от людей беспокойства, рассудил жить здесь; однако ж и тут хотя благодарю бога, что в своем доме и от дел приказных досад не вижу, но другие не меньше досады наносят, во-первых, что такою трудною ездою болезнь паки отяготила, и для пользования не токмо доктора, но лекаря достать не могу; второе, хотя здесь недалеко драгуны на квартирах стоят, но разбои в самой близости чинятся: за пять дней до моего приезда близ моей деревни разбили завод винный, где вблизости стоял капитан с ротою, но никакого взыскания не учинил, и если сие для великой здесь в житах дороговизны происходит, то к весне, бессумненно, гораздо оных умножится, понеже многие крестьяне чем сеять не имеют. Третье, многие купцы и шляхетство, яко же и прочие, по знаемости приезжая, в разговорах с великою горестью и слезами приносят жалобы на воевод, полицеймейстеров, поставленных для искоренения воров по Волге и по винтер-квартерам офицеров и рядовых, и хотя я от них молчанием и рассуждениями причин отхожу, но по ревности моей к пользе отечества не могу без горести остаться, а паче видя, что за отдалением бедные люди скоро справедливости сыскать не могут, доходы же государственные невидимо умаляются, и притом, как вспоминаю намерение Его Импер[аторского] Величества (Петра В.) о учреждении коллегии государственной экономии, чрез которую надеялся правосудие восстановить, а наглые немощных обиды и коварные ябеды пресечь, доход государственный без отягощения народа умножить и расход по достоинству и потребности уравнять, чтоб войско жалованьем и прочим удовольствовать, а народ оному разорять способы и случаи пресечь, рассмотрение по пределам, где какие подданным пользы умножить, а вреды отвратить; о училищах, чрез которые б во всех обстоятельствах рассуждениями государству пользы приносились. Сие сначала, мнится, князь Яков Федорович сочинял, потом граф Брюс с Фиком и старым Любрасом изъяснял и дополнял, что я у него с немецкого на русский переводить давал. Начало оного было письмо в поллисте и на многих местах приписывано рукою его величества, токмо мне оного, кроме заглавия, читать не давал, а из перевоженных, может, нечто у меня осталось, все же оное, к великому государственному сожалению, кончиною его величества не токмо яко еще неизвестное угасло, но паче то сожалетельно, что весьма государству полезные дела, которые уже при Его Величестве в действо произведены были, по нем разными образы уничтожены и пременены, так что горшие коварства и ябеды в судах, а немощных от сильных обиды и разорения происходить начали было, что всякому верному подданному вспомянуть не безгорестно, ибо Ее Импер[аторскому] Величеству неудобно о всем том ведать. Для избежания таких в отдалении горестных обстоятельств намерен я весною, если жив буду, переехать в дмитровскую деревню, которая от Москвы 50 верст, где я надеюсь всех тех тягостей и недовольств избежать; токмо прошу вас, государя моего, дать мне знать, не будет ли то противно: хотя в указе, где мне жить, точно не написано, но ваше было рассуждение, чтоб мне здесь жить"*(83).

К весне 1746 года Татищев получил из Петербурга разрешение поселиться в своей деревне Болдино, располагавшейся в Дмитровском уезде (в настоящее время Солнечногорский район Московской области). В мае месяце Василий Никитич был уже там. Начался последний период его жизни.

Правительство не оставило отставленного от государственной службы Татищева без внимания, но приставило к нему двух солдат для надзора. Опальный сановник и ученый фактически находился под домашним арестом. Об этом не знали его знакомые в Петербурге, с кем он вел переписку. В апреле 1746 года секретарь Петербургской Академии наук И.Д. Шумахер, прослышав от кого-то, что Татищев собирается в Петербург, пригласил его зайти к нему - Василий Никитич отвечал: "Оное неправо, понеже я весьма болен и к езде дальней возможности" не имею, разве особливое повеление понудит"*(84).

Главной заботой Татищева в болдинские годы жизни была "История Российская", которую он стремился завершить, несмотря на физическую слабость и болезни, и подготовить к печати. В декабре 1748 года Василий Никитич отослал в Петербург Шумахеру предисловие к своему труду - "Предъизвесчение о истории обсчественное и собственно о русской" вместе с примечаниями. Он попросил передать все это М.В. Ломоносову и поручить ему написать посвящение к печатному изданию "Истории Российской".

Михайло Васильевич подготовил текст посвящения и передал его вместе с письмом Шумахеру для пересылки Татищеву. В письме, датированном 27 января 1749 года, он писал: "Милостивый государь Василий Никитич! Письмо, чрез которое ваше превосходительство изволили мне объявить об удостоении меня вашего снисходительства, принесло мне немалую радость, ибо, кроме того, что особою вашего превосходительства к почтению всяк побужден быть должен, имел я издавна желание изыскать случай, как бы вашему превосходительству показать мою услужность, для того что об охоте вашей к российскому языку слыхал довольно, к которому и я труд свой по силе прилагаю. Сие желание паче моего чаяния ныне исполнилось, и сообщенное мне от вашего превосходительства предызвещение о "Российской истории" и прочие ваши примечания, от г. советника Шумахера мне сообщенные, прочитал с великою охотою и радостию об успехах, которые ваше превосходительство в российской истории имеете".

В конце мая 1750 года Татищев завершил работу над первой частью своей "Истории Российской" и готовился отослать ее в Академию наук. 30 июня он сообщил И.Д. Шумахеру: "Я вам, государь мой, доносил от 10 числа иуния, что моя История первая часть доканчивается и уже, кроме посланных к вам глав, набело переписана, и намерен послать, токмо ожидаю от вас на оное мое письмо ответа, без которого послать не могу. Рассмотрение же оной намерен поручить господину профессору Миллеру, яко человеку, весьма к тому достаточному. Вторую часть зачали набело переписывать, ибо оную також докончал, осталось неколико примечаний рассмотреть. А всея второй части до 60 тетрадей, и оной часть при первой пошлю, понеже первая во многом на вторую ссылается, и без того, мню, к рассмотрению не весьма ясно. И чтоб сим поспешать, сочинение росписи алфабетической оставил на труд Академии"*(85).