Сергей Андреевич Муромцев (1850-1910)

Сергей Андреевич Муромцев родился 23 сентября 1850 года в Санкт-Петербурге в семье офицера лейб-гвардии Московского полка. Его мать - Анна Николаевна (1822-1901) - происходила из старинных дворянских родов Борщёвых и Костомаровых.

По данным, полученным Сергеем Андреевичем в результате собственных генеалогических изысканий, первый представитель его рода носил имя Афанасий и жил в начале XVII века. Его сын - Семен Афанасьевич Муромцев - служил царю Василию Шуйскому и в составе его ратников оборонял Москву от войска Лжедмитрия II. Никита Семенович Муромцев был стольником при царском дворе. Алексей Никитич Муромцев (1682-?) также состоял на государевой службе, в 1739 году он вышел в отставку. Его сын - Никита Алексеевич Муромцев - служил подпоручиком в Преображенском полку, вышел в отставку после издания в 1762 году "Манифеста о вольности дворянской". Он был довольно богатым помещиком: помимо родового имения Дудино, которое находилось в Медынском уезде Калужской губернии, у него были поместья в Орловской, Смоленской и Тульской губерниях. Никита Алексеевич был прадедом правоведа С.А. Муромцева. Дед Сергея Андреевича - Алексей Никитич Муромцев (1769-1838) - участвовал в чине секунд-майора Московского гренадерского полка в русско-турецкой войне, а во время Отечественной войны 1812 года, будучи в отставке, состоял в ополчении. Его имение Предтечево находилось в Тульской губернии. В 1800 году Алексей Никитич женился на дворянке Черниговской губернии Прасковье Семеновне Уманец, у них родилось 14 детей: самым младшим из них был отец Сергей Андреевича.

В 1854 году Андрей Алексеевич Муромцев был возведен в чин полковника. В следующем году его назначили командиром второго гренадерского запасного полка. С этой должности он вышел в 1858 году в отставку, купил находившееся в 40 верстах от Предтечево имение Лазавку в Новосильском уезде Тульской губернии*(46) и переехал туда на постоянное жительство вместе с семьей.

Сергей был четвертым ребенком в семье Андрея Алексеевича и Анны Николаевны Муромцевых. И первым из них, пережившим детство: никто из трех ранее родившихся у них детей не дожил и до двухлетнего возраста. Родившиеся у Муромцевых после Сергея еще один сын (Николай) и две дочери оказались более счастливыми: они избежали ранней смерти. Брат Сергея Андреевича - Николай Андреевич Муромцев (1852-1933) - в 1880 году окончил Императорское Московское техническое училище*(47), получив специальность инженер-механика. В начале XX века он был членом Московской городской управы. Его дочь Вера Николаевна Муромцева (1881-1961) известна как жена (до 1922 г. - невенчаная) писателя и поэта Ивана Алексеевича Бунина.

Дедом Сергея Муромцева по материнской линии был Николай Андреевич Костомаров, а бабушкой - Александра Михайловна Костомарова. Ей принадлежало имение Харино в Крапивенском уезде Тульской губернии. До того как родители Сергея обзавелись собственным имением, мальчик обыкновенно проводил здесь лето. Николай Андреевич, вышедший к тому времени в отставку в генеральском чине, любил рассказывать своему внуку о сражениях, в которых он участвовал во время Отечественной войны 1812 года и последующего заграничного похода русской армии.

По воспоминаниям Николая Андреевича Муромцева, его старший брат уже в возрасте девяти-десяти лет играл в "государство", у которого имелись своя территория и название, совпадающие с территорией и наименованием муромцевского имения. Главой воображаемого "государства Лазавка" Сергей объявлял себя, но и товарищам его по этой игре хватало высоких должностей. В "государстве Лазавка" имелся "парламент" с двумя палатами, размещавшимися в двух беседках сада: верхней палатой был "государственный совет", нижней - "палата депутатов".

Анна Николаевна и Андрей Алексеевич были образованными людьми и постарались дать своим детям хорошее домашнее образование. Глава семейства самолично учил своих сыновей арифметике.

В 1860 году семья Муромцевых была вынуждена переехать в Москву, поскольку пришла пора их сыну Сергею поступать на учебу в гимназию. Поселились Муромцевы в Скатертном переулке, в одном из двух деревянных домов с общим двором, принадлежавших родителям Анны Николаевны. Они находились на том месте, где в настоящее время стоит каменный дом под номером 22, построенный в 1914 году по проекту архитектора В.В. Воейкова.

Учился Сергей Муромцев в гимназии*(48) легко: добротная домашняя подготовка и природные задатки к умственной работе позволяли ему без особого труда получать высокие оценки. Но первым учеником в своей гимназии он не стал: более того, был случай, когда учитель латинского языка оценил его знания по этому предмету как неудовлетворительные. В семье Муромцевых факт получения Сергеем такой вполне обыкновенной для многих учащихся оценки восприняли как трагедию. Это заставило его учиться в дальнейшем с большим прилежанием. В результате гимназию он окончил с золотой медалью.

В гимназический период жизни Сергей Муромцев увлекся театром. Особенно ему понравились комедия в стихах "Горе от ума" (в ней тогда играл знаменитый актер М.Н. Щепкин) и комедия в прозе "Ревизор". Произведение А.С. Грибоедова он выучил наизусть. Сергей и сам пробовал писать небольшие пьесы и оперные либретто. И сам же их потом разыгрывал как режиссер. Письменный стол в своей комнате он превращал в сцену, на которой выстраивал из книг декорации, расставлял шашки, заменявшие ему актеров, передвигал их и говорил за них то, что им надлежало говорить в соответствии с текстом пьесы.

Иногда в доме Муромцевых устраивались настоящие спектакли с живыми актерами, в качестве которых выступали родные и двоюродные братья и сестры Сергея, его друзья. В этих спектаклях участвовал, например, Николай Валерианович Муравьев (1850-1908): он учился так же, как и Сергей Муромцев, в 3-й Московской гимназии, но на класс ниже, потом на юридическом факультете, но на курс ниже. В 1894-1904 годах Н.В. Муравьев занимал должность министра юстиции и совмещенный с ней пост генерал-прокурора Российской империи. Однажды в доме Муромцевых играли пьесу "Жених-мандарин", автором которой был Николай Муравьев. Несколько лет спустя он сам станет женихом и женится на двоюродной сестре Сергея Муромцева Александре Викторовне Муромцевой.

Гимназические годы С.А. Муромцева пришлись на время, когда в России начинались крупные государственные преобразования. Отмена крепостного права, финансовая, земская, судебная реформы существенно обновляли русское общество и систему управления Российской империей, создавали новый суд. В эту пору формировалось мировоззрение Сергея Муромцева. Большое влияние на него оказал старший брат его отца - Семен Алексеевич Муромцев, проживавший в Предтечево. Среди окрестного населения он имел репутацию образованного и справедливого человека. В период проведения крестьянской реформы Семен Алексеевич действовал в качестве мирового посредника, потом был мировым судьей. В общении с ним Сергей Муромцев усваивал критический взгляд на окружающую действительность, проникался сознанием необходимости вести борьбу за свои идеалы. Посылая в 1877 году своему дяде Семену Алексеевичу докторскую диссертацию, Сергей Андреевич писал ему: "Вы прикосновенны и очень прикосновенны к моему сочинению. Вы были человеком, у которого я с детства научился относиться критически к окружающему и не поддаваться чему-либо бессознательно, потому только, что оно есть старое.

Среди биографов С.А. Муромцева распространено мнение, что именно его дядя вызвал в нем интерес к юриспруденции. Семен Алексеевич действительно мог своими беседами с племянником подвигнуть его идти учиться на правоведа, но нельзя забывать, что к такому выбору подталкивала в то время любого способного молодого человека сама духовная атмосфера в русском обществе. Реформы 60-х годов XIX века и особенно принятие в 1864 году судебных уставов, создававших новый суд, новую судебную систему, сделали юридические профессии очень привлекательными в общественном мнении. На судебные процессы стали ходить как на театральные спектакли. Посещал их в свободные от гимназических занятий часы и Сергей Муромцев.

Адвокат, поэт и литературный критик С.А. Андреевский писал в своих мемуарах об этом времени: "Газеты были переполнены отчетами о процессах. Самые незначительные речи приводились целиком. Шумели новые имена. Повсюду между обвинением и защитой происходили публичные состязания в благородстве чувств, в правильном понимании закона и жизни, в остроумии, в блеске фраз и в постижении тончайших изгибов души человеческой... Все дышало возбуждением и поневоле казалось привлекательным. И потому наиболее художественные натуры из всего народившегося, свежего поколения ушли в судебную деятельность.

В этих условиях до небывалой высоты возрос авторитет юридической науки. Правовед С.В. Пахман признавал в 1882 году: "Серьёзная потребность в юридическом знании, как известно, была сознана у нас собственно с весьма недавнего времени, именно, со времени судебной реформы, когда деятельность суда была изъята из области канцелярской тайны и стала доступна гласному контролю общественного мнения. Только с этого времени юридическая наука могла выступить с свойственным ей авторитетом"*(52).

При таких обстоятельствах вполне понятным было решение Сергея Муромцева поступить после окончания гимназии на юридический факультет Императорского Московского университета.

Главной задачей данного факультета была подготовка молодых людей к гражданской государственной службе. Но Сергей Муромцев еще в самом начале учебы в университете знал, что не пойдет по этому пути. "С некоторого времени меня стал занимать вопрос о моей будущности, и я как-то чувствую, что я не совсем способен к государственной службе, что у меня гораздо больше склонности к кабинетным ученым занятиям"*(53), - признавался он осенью 1867 года в письме к двоюродному брату Владимиру Семеновичу Муромцеву.

Спустя два года представления Сергея Муромцева о своем будущем определились еще точнее. 27 октября 1869 года он уверенно сообщал кузену Владимиру: "Minimum через 6 лет я буду защищать диссертацию на степень магистра... А лет через 7 или 8, примерно сказать в 1877 г., начну читать лекции. А до тех пор буду жить без страстей и бурь, занимаясь и учась. Благодаря своей фантазии я уже представил себе картину первой моей лекции. Впрочем, фантазия была последовательна. Вслед затем она писала мне Высочайшее повеление об отставке за распространение либерализма"*(54).

На первом курсе самое большое впечатление на студента Муромцева произвели лекции профессора С.М. Соловьева по русской истории. По мнению П.Н. Милюкова, слушая эти лекции, Сергей Андреевич "окончательно укрепился в своем "западничестве"*(55). Русской историей Муромцев продолжал заниматься и позднее. Так, в феврале-марте 1870 года он написал сочинение по теме "Дружина и ее отношение к земщине до конца XII столетия".

На втором курсе наиболее интересными студенту Муромцеву показались лекции по русскому государственному праву, которые читал доцент Василий Иванович Сергеевич. Сохранилось литографированное издание конспекта данных лекций, сделанное однокурсником и другом Сергея Муромцева князем Л.С. Голицыным. Основной его текст занимает 239 страниц.

Начинались лекции В.И. Сергеевича с изложения общих понятий о государстве, государственном праве и политике. Затем давался обзор учений о возникновении и цели государств, после него излагались следующие темы: "общее учение о верховной власти", "формы государственного устройства", "устройство соединенных государств" (союз государств, союзное государство, личное и реальное соединение государств), "источники русского государственного права", "государственная власть", "верховная власть", "подданные", "судоустройство", "русское государственное управление".

При изложении понятий русского государственного права В.И. Сергеевич опирался на исторические факты, он старался показать, как эти понятия развивались на протяжении истории России. "Государство есть явление историческое. Все историческое развитие человечества совершается в форме государства"*(56) - с этих слов начиналась его первая лекция по данному предмету.

Во время обучения на третьем курсе Сергей Муромцев попал под влияние профессора Н.И. Крылова и увлекся историей римского права. В 1880 году он вспоминал о его лекциях: "Крылов действовал на умы своих слушателей; они жили, работали под влиянием его чтений и навсегда сохранялись следы этой работы и память о ней... Пред слушателем проходили последовательно мифический патриций, - сжатый тисками религиозно-родовых сочленений, сдавленный рядом авторитетов и в то же время сильный своею консервативною привязанностью к старине, - голодный и потому заносчивый и настойчивый плебей, шаг за шагом отвоевывающий себе права и основывающий тип гражданина цветущей эпохи Рима; проходил потом этот мощный тип во всей его величественной красе для того, чтобы смениться своевольным и развращенным гражданином конца Республики, в свою очередь преобразовавшимся в еще более развращенного, робкого и подловатого клеврета Империи. Необыкновенная пластичность представления и языка делали лекцию Крылова доступною и для неизбранных слушателей. В образной речи его всегда было достаточно глубины, чтобы дать работу голове самого пытливого слушателя и в то же время в умы обыкновенные, робевшие пред отвлечением, проникало немало, благодаря именно особенностям речи профессора. В счастливом сочетании глубины мысли с пластичностью ее передачи заключался источник могучей силы Крылова как профессора. Трудно передать на словах всю увлекательность его речи, изобразить напряженное состояние, которое переживала, слушая Крылова, его аудитория. Слишком слабыми покажутся в настоящем случае обычные эпитеты. На русских юридических кафедрах не было еще лектора более замечательного... Чтобы судить о его речи, надо было самому слушать и, кто слышал ее, тот знает ее силу. Крылов был профессор-поэт"*(57).

Под влиянием лекций профессора Н.И. Крылова студент Муромцев выбрал в качестве предмета своей специализации римское право. И по завершении в июне 1871 года университетского курса обучения со степенью кандидата прав*(58) он подал прошение об оставлении его при Московском университете для подготовки к преподавательской деятельности именно по кафедре римского права. По каким-то причинам оно было отклонено. После того как Муромцев обратился с такой же просьбой во второй раз, ему было предложено остаться в университете за свой счет... при кафедре финансового права. Сергей Андреевич согласился. 6 ноября 1871 года Совет Московского университета утвердил ходатайство юридического факультета об оставлении Сергея Муромцева "на два года для усовершенствования в науках и приготовления к профессорскому званию"*(59). Материальное обеспечение его дальнейшей учебы в размере 200 руб. в год взял на себя его отец.

Первый год своей магистратуры Муромцев провел в имении Зяблицкий погост во Владимирской губернии, принадлежавшем его другу князю Л.С. Голицыну. В марте 1873 года он отправился с князем совершенствовать свои познания в юридических науках в Германию. Сначала Муромцев и Голицын слушали в Лейпцигском университете лекции профессора Иоганна-Эмиля Кунце по римскому праву, затем в Геттингенском университете посещали лекции Рудольфа фон Иеринга. Упрощенные, абстрактные схемы этого немецкого ученого почему-то произвели на Муромцева огромное впечатление. Сергей Андреевич неоднократно обращался к профессору Иерингу за советами в стремлении разрешить некоторые "недоумения", мешавшие ему завершить свое магистерское исследование. Первый том произведения Р. Иеринга "Дух римского права" Муромцев считал лучшим произведением немецкой романистики, а его автора - своим учителем наряду с профессором Н.И. Крыловым*(60).

Свои впечатления о Германии Сергей Андреевич выразил в письме к двоюродному брату Владимиру Муромцеву: "Германия меня ужасно занимает. Тебе она пришлась бы по душе - все система, самая строгая система и порядок. Но я в ней уживаюсь плохо. Не то чтобы система была не по мне (как принцип): в противном ты, наверное, давно уже успел убедиться. Но в последние два-три года моей кочевой жизни я узнал и другое начало - независимость и отчасти беспорядок, а с этими качествами здесь являешься каким-то пугалом"*(61).

Весной 1874 года Сергей Муромцев возвратился в Россию и стал готовиться к экзаменам на степень магистра гражданского права. После их сдачи он завершил свою магистерскую диссертацию и представил ее к защите. Публичный диспут по диссертации С.А. Муромцева "О консерватизме римской юриспруденции: Опыт по истории римского права" состоялся на юридическом факультете Московского университета 5 апреля 1875 года. В качестве его официальных оппонентов выступили В.А. Умов и Н.П. Боголепов*(62). 21 апреля того же года Муромцев был утвержден в степени магистра на заседании Совета Московского университета. Тогда же он был избран доцентом юридического факультета по кафедре римского права*(63). Совет Московского учебного округа утвердил его в названной должности 26 апреля 1875 года. 31 августа 1875 года доцент Муромцев был возведен в чин надворного советника.

В своей магистерской диссертации, изданной в 1875 году в Москве в виде книги, Муромцев развивал, как он сам признавал, высказанную Рудольфом фон Иерингом в работе "Дух римского права" идею о том, что "объективное право, начиная с древнейшей эпохи его развития, представляет непосредственный продукт умственного труда, названного в данном случае юридическим мышлением или юриспруденцией в широком смысле слова"*(64). Русский ученый считал, что этот вопрос можно рассматривать по двум направлениям: по его словам, "во-первых, полезно было бы исследовать зависимость формы каждого отдельного института от юриспруденции и отметить, что именно в его конструкции должно быть отнесено на счет ее своеобразного действия. Во-вторых, не менее полезно было бы выделить различные свойства юридического мышления и исследовать каждое из них в его историческом развитии"*(65). Магистерская диссертация Муромцева была исследованием второго рода. Выбор же из свойств римского юридического мышления консерватизма Сергей Андреевич объяснял следующим образом: "Консерватизм составлял свойство, характеризовавшее римскую юриспруденцию в продолжение весьма долгого периода ее деятельности и служил важною образующею причиною в истории юридических норм Рима; благодаря консерватизму юриспруденции, в римском праве явился целый ряд определений, отличительная черта которых состоит в том, что их появление вызвано явно не потребностями правовой жизни, а самостоятельными потребностями юридического мышления. Известно, что эти определения не составляют явления, вполне незамеченного современною нам литературою, но все, что сделано по отношению к ним, довольно неудовлетворительно. Существует много исследований об отдельных, относящихся сюда предметах, которые по большей части диаметрально расходятся между собою в выводах, и даже тот факт, что все явления этого рода находятся в вышеуказанной связи с деятельностью юриспруденции, не может еще почесться бесспорным; при этом не существует сочинения, которое рассмотрело бы все эти явления под одною точкою зрения и определило бы их историческое соотношение"*(66). Своей магистерской диссертацией Муромцев намеревался "восполнить сколько-нибудь указанные недостатки"*(67). Он рассматривал это исследование в качестве начального этапа всестороннего исторического изучения консерватизма римской юриспруденции.

Консерватизм юриспруденции Муромцев видел в "ее наклонности сохранять по возможности долго, не стесняясь практическими требованиями гражданского оборота, раз установившиеся ассоциации юридических представлений"*(68). Он доказывал в своей работе, что в Риме "консерватизм юристов пришел в столкновение с их практическим чувством, подсказавшим им о необходимости идти вслед за потребностями развивавшегося гражданского оборота, а к примирению послужили две формы мышления, при которых старые юридические понятия сохранялись не изменившимися, а новые явления правовой жизни общества получали юридическую защиту"*(69). Этими формами в их исторической преемственности были, по его мнению, аналогия и дуализм в правовой системе.

Рассматривая указанный дуализм, Муромцев выявил его благоприятные последствия для развития юридической мысли: "юридические понятия, отнесенные юристами в новую самостоятельную систему, могли, как отрешенные от влияния старых идеалов, развиваться совершенно свободно и послужили центром, к которому примкнуло образование юридических понятий, представлявших собою действительно нечто новое"*(70).

Муромцев отмечал в своей диссертации, что консерватизмом отличалась не только римская юриспруденция, но и, например, юриспруденция английская. Однако в Древнем Риме это свойство юриспруденции имело особенно сильный характер. По его словам, "в римской правовой жизни развитие консерватизма юриспруденции было усилено тем особенным обстоятельством, что формулирование права находилось в руках двух органов, закона и претора, из которых второй, считаясь подчиненным первому, принимал между тем наиболее деятельное участие в создании и направлении объективного права. Ряд искусственных юридических конструкций, замечаемый в римском праве, имел своим назначением прикрыть в области теории вторжение претора в сферу закона. Сюда, между прочим, относятся: древние способы интерпретации закона, некоторые мнимые сделки, преторские стипуляции, отчасти юридические фикции; далее: параллельные институты, какова бонитарная собственность, параллельные иски и, наконец, юридическая теория exceptio"*(71).

2 сентября 1875 года началась преподавательская деятельность С.А. Муромцева на юридическом факультете Московского университета: его вступительная лекция была посвящена теме "Римское право как предмет науки". Текст ее был напечатан в том же году в шестой книжке "Журнала гражданского и уголовного права". "Первый год чтения лекций - штука нелегкая, пять дней в неделю у меня уходит на лекции и приготовления к ним"*(72), - сообщал он в сентябре указанного года Владимиру Муромцеву. В октябре же Сергей Андреевич жаловался своему двоюродному брату на постоянную усталость и недомогания. "Вся неделя уходит на лекции, - писал он, - с месяц уже чувствую себя нехорошо, как-то ослаб и энергия упала, спокойный сон совсем меня оставил"*(73).

Для поправки здоровья Сергей Муромцев исходатайствовал себе заграничный отпуск. Приказом Министерства народного просвещения от 6 марта 1876 года такой отпуск ему был предоставлен, и 17 мая того же года он выехал за границу. В Россию он возвратился уже в июне и с материалами, необходимыми для работы над докторской диссертацией, отправился в деревню. "Я работаю теперь над новым сочинением, которое должно послужить мне в качестве докторской диссертации, готовлю также несколько критических статей", - сообщал Сергей Андреевич летом 1876 года кузену Владимиру.

27 ноября 1877 года С.А. Муромцев успешно защитил в публичном заседании юридического факультета Московского университета диссертацию на степень доктора гражданского права под названием: "Очерки общей теории гражданского права"*(74). 3 декабря Совет Московского университета утвердил его в докторской степени.

Изданная в 1877 году в виде книги докторская диссертация С.А. Муромцева состояла из очерков, непосредственно посвященных вопросу научно-исторического изучения гражданского права, учению об образовании гражданского права и естественному праву*(75). В предисловии к своему труду автор писал: "Не будучи плодом претензии развить всецело общую теорию гражданского права, они содержат в себе только ряд опытов, назначенных к уяснению некоторых вопросов из числа многих, имеющих отношение к общетеоретическим задачам гражданского правоведения"*(76).

Наука гражданского права не может рассматриваться в отрыве от юридической науки в целом, частью которой она является. Поэтому, рассматривая общетеоретические проблемы цивилистики, Муромцев неизбежно выходил на вопрос о сущности научной юриспруденции как таковой. Он считал, что это явление свойственно только современному этапу развития правовой культуры. "Конечные цели юриспруденции, - отмечал он, - всегда и всюду остаются одинаковы. Они заключаются в регулировании правовой жизни общества, т.е. в образовании юридических норм, соответствующих обстоятельствам и в применении их к жизни. Но видоизменяются формы, в которых эти цели достигаются. Римская юриспруденция и рядом с нею юриспруденция всех цивилизованных народов в известный, ранний период своего развития дает образец полного соединения обеих функций на практической почве. Нормы гражданского права формулируются в судебной сфере по поводу и ради каждого отдельного процессуального случая, к разрешению которого и применяются. В каждом отдельном случае главный стимул, руководящий юридическим исследованием, заключается в необходимости удовлетворить данной практической потребности. Постепенно развивающаяся любознательность еще не изменяет характера правоведения и даже способствует развитию его казуальности, прибавляя к действительным казусам выдуманные. На этой ступени юриспруденции нет различия между теорией и практикой, и юриспруденция представляется практическим искусством. Такой вид образования права предполагает живую, непосредственную связь юриста с жизнью и самостоятельность его правового чувства относительно возможных посторонних влияний. Эти условия почти не существуют у современной нам юридической жизни. Юридическое мышление каждого образованного народа находится теперь под давлением целого ряда посторонних влияний и теоретических идеалов, сковавших европейскую цивилизацию еще в самом ее начале, наше правовое чувство формируется этими идеалами столько же, сколько и потребностями окружающей нас жизни, и столкновение идеалов с реальною действительностью, столь нередкое, устраняет всякую возможность идти в деле юридического творчества исключительно путем полусознательного приспособления к обстоятельствам, как шли римские юристы. Не устраняясь совершенно, этот путь уступает первенствующее место сознательной выработке руководящих принципов права"*(77).

Муромцев показал в своей диссертации ограниченность распространенного среди юристов представления о том, что предметом юридической науки является только действующее право, и ее задача заключается в уяснении лишь того, как нормы этого права применяются на практике. Признавая необходимость догматической разработки действующего права, ученый считал, что она будет плодотворной только в сочетании с изучением общественных отношений, из которых вырастают правовые институты, и познанием истории права. "Наука гражданского права, - отмечал он, - есть наука о порядке, в котором происходят комбинации различных элементов народной жизни, производящих в истории гражданские институты"*(78).

По словам Муромцева, "наблюдение над историей и жизнью показывает полную несостоятельность" мнения, полагающего, что дело "настоящего" юриста "может и должно ограничиваться изучением одной технической стороны правоведения, обнимающей собою все средства, необходимые для правильного применения закона". Факты правовой истории удостоверяют, например, что "законодательная функция не может быть отделена вполне от власти судебной вопреки всем направленным к тому мерам, и что толкование закона всегда содержит в себе явное или скрытое преобразование его. Современная конструкция догмы гражданского права и лежащее в ее основании учение о толковании закона игнорирует совершенно это обстоятельство и ведет к такому образованию юристов, которое не согласуется с существом их практической деятельности. Догма, основана ли она исключительно на формальной систематике, или же на раскрытии связи, существующей между юридическими определениями и вызвавшими их потребностями, дает более или менее верное представление о содержании действующих источников права, но, предоставленная одним собственным силам, не вырабатывает критерия для оценки его исторического значения, необходимого на случай столкновения закона с жизнью или бессилия его пред нею. Каждый раз, как юристу приходится навязывать жизни не соответствующие ей предписания объективного права, или же за неполнотою этого последнего прибегать к своим собственным средствам для формулирования новой нормы, он не владеет никаким указанием на путь, которого следует держаться"*(79).

Правильная методика правотворчества может быть усвоена, подчеркивал Муромцев, только при изучении истории права. В связи с этим он писал в своей докторской диссертации: "Понимать закон - значит понимать его как момент исторического развития; применять его - значит знать историческое соотношение принципов, образующих его содержание, и содействовать реализации прогрессивных начал, удерживая излишнее проявление начал отживающих. Так, вопреки всем догматическим теориям понимают и применяют закон на самом деле. Но в интересах дела необходимо, чтобы происходящее скрыто и бессознательно, делалось открыто и сознательно, чтобы наука и школа не оставляли практику в этом важном деле без помощи руководства. Чтоб быть хорошим юристом, мало владеть одною техникою правоведения, но надо прежде всего быть образованным гражданином"*(80) (выделено мной. - В.Т.).

Теоретические обобщения могут быть сделаны только на основе историко-правовых исследований. Поэтому догматическая юриспруденция, оторванная от истории права, не является юридической наукой. Муромцев же считал, что обособленная от историко-правового анализа догматическая разработка вообще бессмысленна: она не выполняет своих задач и не может дать необходимого результата. "Техника права удовлетворит лучше своему назначению, - отмечал он, - когда догматический анализ юридических определений станет в зависимость от анализа историко-философского. Путем этих изменений, не отказываясь вполне от прежних форм разработки права, но совершенствуя их, юриспруденция преобразится в науку в наиболее строгом значении этого имени"*(81).

Докторская диссертация С.А. Муромцева имела программное значение. Ее основные положения составляли идейное содержание нового (для того времени) направления в правоведении, которое отличалось в подходе к праву, с одной стороны, от естественно-правового учения, с другой - от учения "исторической школы". Муромцев рассматривал его как дальнейшее развитие и соединение верных элементов обоих учений - естественно-правового и исторического. Он не дал этому направлению определенного названия, обозначив его просто как "новое воззрение". Историки же правовой мысли назовут его "социологическим позитивизмом"*(82).

Характеризуя "новое воззрение", Муромцев отмечал, что оно было выработано "путем самостоятельного изучения истории права". Начало его разработки было положено историко-правовыми исследованиями Рудольфа фон Иеринга. Именно его произведения Муромцев имел в виду, когда писал: "Новейшие исследования о происхождении и дальнейшем развитии культуры, по своей глубине принадлежащие, без сомнения, к числу лучших "историко-философских" трудов нашего времени, приходят к тому заключению, что порядок общественной жизни, и в частности, правопорядок, даже в своих первых зернах, дался людям не сам собою, но приобретен ими посредством долгой и упорной работы"*(83). Отданной идеи, проводившейся в работах Р. Иеринга "Дух римского права", "Борьба за право", "Цель в праве", Муромцев отталкивался при формулировании основных положений своего "нового воззрения".

Признав, что право вырабатывается деятельностью человека и общества, русский ученый констатировал далее, что "каждый акт этой деятельности не составляет чего-либо произвольного и изолированного, но обусловлен результатами предшествовавших ему актов и всеми сопровождающими его обстоятельствами, между которыми главное место принадлежит совокупности условий, вытекающих из природы человека и общества"*(84).

В качестве следующей идеи "нового воззрения" Муромцев выделял идею постепенности развития. "Этой идеи, - отмечал он, - чуждалось учение, господствовавшее до исторической школы, допуская возможность полного произвола мудрого законодателя. К означенной идее не было особенно близко и "историческое" правовоззрение, так как вследствие объективизма право представлялось им как бы изначала готовым и, следовательно, не требовало постепенной выработки. Согласно с новым воззрением ничто в праве не дается готовым сначала, но и ничто не вносится в него человеком вдруг. Право есть продукт постепенного исторического развития направленной к тому деятельности человечества"*(85).

Из приведенных идей Муромцев выводил мысль о том, что "в процессе правообразования следует различать два элемента его: совокупность фактических отношений внутри общества (в связи со всеми обусловливающими их обстоятельствами), подлежащих регулированию юридическими нормами; и совокупность психической деятельности общества (в связи с ее условиями), направленной к отысканию и реализации этих норм, или вообще правопорядка". По словам ученого, "в сфере гражданского права к первому элементу применимо название гражданского оборота, ко второму - юриспруденции в широком смысле этого слова. Оба элемента могут быть предметом самостоятельного исследования. Каждый правопорядок есть результат взаимодействия обоих элементов"*(86).

Представив право в качестве результата психической деятельности людей, направленной к созданию юридических норм для регулирования фактических отношений в обществе, и проведя тем самым идею о том, что в праве нет ничего существующего изначально и независимо от людей, Муромцев неизбежно должен был обратиться к теме естественного права, поскольку под ним понималось то, что дается людям само собой, от природы и, соответственно, без каких-либо усилий с их стороны. Сергей Андреевич вполне сознавал, что такое понимание естественного права, выраженное уже в самом названии этого явления, противоречит основным положениям его диссертации. "Существует мнение, - признавал он, - распространенное одинаково как в науке, так и вне ее пределов, полагающее, что познание многих юридических определений дается людям само собою, не требуя с их стороны такого активного участия духовной деятельности, какое бывает необходимо в случаях другого рода. Совокупность подобных определений, под именем естественного права, противополагается обыкновенно праву историческому, выработанному непосредственно человеком"*(87). Муромцев постарался показать ложность подобного мнения. Он заявил, что, во-первых, в данном случае мы имеем дело "с отражением неправильно понятого философского объективизма, влияние которого побуждает юристов искать в праве непосредственное выражение объективного правопорядка и находить его в "естественном" праве. Во-вторых, мы встречаемся здесь с продуктом слишком поспешного обобщения наблюдений над правом за сравнительно короткий промежуток времени"*(88). "С точки зрения истории, - продолжал свою критику Муромцев, - приведенное воззрение несостоятельно, потому что не покоится на достаточно доказанных основаниях. Вечность правоопределения и неизменяемость его во все время его существования могли бы служить доказательством его естественности, если бы только действительно существовали"*(89).

Рассмотрев, на каких основаниях покоится представление о естественности норм естественного права, их независимости от человеческой деятельности, Муромцев сделал вывод о том, что оно проистекает всего лишь из ощущения людьми этих норм в качестве естественных. По его словам, "правоопределения, отнесенные в разряд естественных, обладают такими свойствами, которые, не свидетельствуя о действительной естественности их, могли при известных субъективных условиях породить уверенность в том". Выявлению таких свойств и описанию, каким образом они привели к идее естественного права, Муромцев и посвятил третий очерк своей диссертации. Он обратился, в первую очередь, к римским концепциям естественного права и показал, что многие ссылки римских юристов на природу вещей или на естественный разум не имели никакого отношения к вопросу о естественном праве. Естественность норм, приписывавшихся юристами в Древнем Риме естественной справедливости, заключалась в действительности лишь в их логической очевидности или в соответствии потребностям гражданского оборота или в чем-либо еще. Но в любом случае сущность естественности правовых норм, констатировал Муромцев, не определялась "содержанием самого понятия об "естественном", потому что это понятие не имеет никакого определенного содержания"*(90). Конечный его вывод из рассмотрения значения определения "естественное" гласил: "Все гражданское право естественно в том смысле, что каждое отдельное определение его образуется, как историческое явление, закономерным взаимодействием условий образования гражданского права - свойств человека (его потребностей и способностей), общественного организма и внешней обстановки их деятельности; но ни одно из определений права не естественно в смысле определения, дарованного самою природою помимо усилий мысли и дела людей"*(91).