ПРЕДИСЛОВИЕ

Иван Дмитриевич Беляев родился 15 июля 1810 г. (здесь и далее все даты приводятся по старому стилю) в Москве. Он был первым ребенком в семье диакона церкви св. Троицы на Троиц­ком Дмитрия Николаевича Беляева (который в 1818 г.

Когда Иван подрос, то отец стал учить его церковнос­лавянскому языку и катехизису, первой части арифметики, а также основам греческой грамматики и латинского языка. В сентябре 1821 г. мальчик был отдан в Дмитровское духовное училище, где смотрителем был родственник Беляевых - про­тоиерей Козьма Иванович. Впоследствии Иван Дмитриевич всегда служил благодарственный молебен 8-го сентября в вос­поминание начала своего школьного учения.

Проживая у отца-смотрителя, помимо названных выше предметов Иван занимался также Священной историей, гео­графией и нотным пением^[2]. О том, что из себя представляло обучение в духовном училище (правда, более позднего време­ни) можно узнать по такому интересному (ныне переизданно­му) повествованию, как «Устинушка» И. М. Малеина.

В семье протоиерея Козьмы Ивановича, где мальчика все полюбили, особенное влияние на него оказала старшая дочь, Надежда, приохотившая Ивана к чтению серьезной художе­ственной литературы. Впоследствии Иван Дмитриевич чтил ее память и называл не иначе, как благодетельницей.

После публичного испытания в июле 1924 г. для про­должения учебы Иван был послан в Вифанскую семинарию, где при митрополите Платоне (Левшине) воспитывался и его отец. В семинарии в низшем отделении преподавали рито­рику, всеобщую историю, греческий и один из новых языков (французский или немецкий), в среднем отделении - историю философии, логику, математику и т.д.^[3] Особую пользу Иван Беляев видел в изучении латинского языка и впоследствии не раз говорил о том, что ему он обязан стройно и понятно из­лагать свои мысли^[4].

Думая о своей дальнейшей жизни, Иван предполагал по­ступать в Духовную академию или монастырь. Но отец отсове­товал и то и другое. У Ивана Дмитриевича был выворот ноги, а отец (как человек старых строгих правил) считал, что служитель Церкви не должен был иметь физического несовершенства.

Проведя в среднем отделении семинарии год, в августе 1929 г. Беляев поступает в Императорский Московский уни­верситет на нравственно-политическое отделение, которое впоследствии станет юридическим факультетом. По свиде­тельству самого Ивана Дмитриевича, в университете из всех преподаваемых специальных предметов (гражданское и уго­ловное право, политическая экономия и др.) особенно сильное впечатление на него производили лекции по русской истории М. П. Погодина, от которого студенты «за один раз узнавали ... и новое исследование, и способ, как дойти до результата.»^[5].

Погодин предлагал своим слушателям переводить на русский язык разного рода сочинения по истории, занялся этим и Беля­ев. С этих пор между учителем и учеником возникли теплые дружеские отношения, которые продолжались более 40 лет.

В университетские годы Иван Дмитриевич самым тщательным образом записывал лекции, очень много чи­тал, общался в основном с друзьями, с которыми сошелся еще в семинарии, приходилось ему и давать уроки, что он делал с обычной своей добросовестностью. Со временем у него появилась возможность поехать за границу в качестве воспитателя и учителя детей одного из богатых московских семейств, но он и «слышать не хотел оставить Москву, уни­верситет и родных».

Беляев постоянно углублял не только свои знания по русской истории, особенно древней, и археологии (в том виде, как ее тогда преподавал Н. И. Надеждин), но и основательно познакомился с трудами западноевропейских историков. Од­нако как человек впечатлительный, с детства живший среди коренного русского народа, знавший его нравы, обычаи и пре­дания, основное внимание Беляев, конечно, уделял русской истории и ее главному деятелю - простому народу.

Летом 1833 г. Иван Дмитриевич окончил университет четвертым кандидатом и по совету священника-родственника в феврале следующего года поступил на службу канцеляр­ским чиновником в Московскую Синодальную контору^[6]. Со временем Ивану Дмитриевичу пришлось отыскивать разного рода документы, необходимые при проверке прав старинных монастырей и т.д. Он приносил домой целые вороха доку­ментов и просиживал за ними целые ночи. Кроме этого он отыскивал памятники в уездах Московской губернии (в част­ности каменные кресты близ Коломны)^[7]. Все более станови­лось ясно, что нужно определяться: продолжать ли служить протоколистом в конторе или полностью сосредоточиться на архивных и исторических занятиях.

В июле 1841 г., не без содействия, как полагают, Погоди­на, по дополнительному штату Беляев поступает в Государ­ственный архив при Московском департаменте Правитель­ствующего Сената.

С этого же времени начинается его литературная дея­тельность. Иван Дмитриевич регулярно помещает в отдел критики журнала Погодина «Москвитянин» (единственного журнала на ту пору в Москве) рецензии и заметки^[8]. В них по­стоянно обращается внимание на важность и необходимость разработки археологических сокровищ. С марта 1842 г. Беля­ев избирается соревнователем Московского Общества исто­рии и древностей Российских.

В свободное от службы время он иногда посещал театр, любил музыку, особенно русские песни, с детства неплохо рисовал. Вообще вся семья Беляевых отличалась художе­ственными способностями: брат Ивана Дмитриевича - Васи­лий - стал художником, сестра - Елена Погожева - известной детской писательницей.

В июле 1844 г. Иван Дмитриевич был назначен на долж­ность письмоводителя к инспектору Московских Сенатских архивов. В декабре того же года он был причислен к Депар­таменту Министерства юстиции на должность правителя дел. Помимо составления разного рода официальных бумаг он с головой ушел в изучение неисчислимых архивных богатств, касающихся истории Московского государства.

В августе 1845 г. Беляева командируют в Московский Сенатский архив, в Архив старых дел и в Вотчинный депар­тамент с поручением приискать указы и другие узаконения, не вошедшие в состав Первого Полного Собрания Законов Рос­сийской Империи. Его деятельность привела к открытию мно­гих исторических и юридических документов, «неизвестных дотоле никому»^[9]. В определенном смысле это было и спасе-

ние документов (летописных сводов, документов Посольского приказа, статейных списков и т.д.) от гибели, и извлечение из них интереснейшей информации.

Архивное дело было Ивану Дмитриевичу «по сердцу», несмотря на то, что архивы тогдашнего времени представляли собой бесчисленные груды связок и столбцов, заполонявшие тесные помещения. Во время службы Беляев ознакомился с более чем 20 000 юридических актов, старых книг и столб­цов. По свидетельству близко знавшего его С. А. Петров­ского, Иван Дмитриевич «вкладывал душу в свои занятия»: «С жаром принялся за чтение всевозможных книг, грамот и столбцов, содержащих богатейшие сведения о форме, соста­ве и деятельности наших старых приказов, о делах судебных и административных. Ив. Дм. любил вспоминать это время и с удовольствием рассказывал, как он сидел и зачитывался архивными документами, приходя раньше, чем полагается, и уходя после всех»¹.

В 1846 г. кроме прямых обязанностей по текущему дело - производству Беляеву было поручено ознакомление вновь по­ступавших чиновников с древними почерками, вышедшими из употребления. Для этого дела Иван Дмитриевич составил своеобразное методическое пособие, а затем написал и ста­тью о древних чернилах.

К этому же времени относится начало активного соби­рательства Беляевым различных старинных актов, вообще древних рукописей для своего собственного собрания. По мере увеличения своего денежного достатка Иван Дмитрие­вич заводил все более обширные связи с торговцами старин­ными книгами и документами.

К собиранию его могла побудить еще одна причина. В на­чале 1840-х гг.

времени достигло внушительных размеров и превосходило со­брание графа Н. П. Румянцева и библиотеку Св. Синода. Здесь находилось большое количество списков Священного Писа­ния, летописи, хронографы, юридические сборники, иконы, кресты, монеты, оружие и т.д.^[10] Только в период с 1844 по 1846 гг. Иван Дмитриевич описал в погодинском древлехранилище до 500 рукописей, исписал до 200 листов^[11] Всего же у Погодина Беляев работал около 10 лет, до начала 1850-х гг.

Одновременно Иван Дмитриевич начинает заниматься и научным осмыслением изучаемого им материала. В 1844 г. в «Москвитянине» появляется его первый самостоятельный на­учный труд (хотя в нем еще чувствовалось сильное влияние Погодина) «Город Москва с его уездом»^[12], свод значительного числа летописных и документальных свидетельств.

Будучи с 1846 г. действительным членом Общества исто­рии и древностей Российских, Беляев начинает публиковать свои статьи по русской истории в «Чтениях» Общества. Среди прочих особенно выделялась статья «О Несторовой летописи» (1847), в которой автор защищает древнерусского летописца от чрезмерной критики, выступает хранителем любимой рус­ской старины и все более освобождается от влияния Погодина, сближаясь в своих воззрениях со славянофилами, особенно П. В. Киреевским.

Много пишет Иван Дмитриевич по военной истории^[13] (во - енная критика особенно сочувственно встретила появление его сочинения «О русском войске в царствование Михаила Федоровича...», назвав эту работу «откровением»; подчерки­валось, что автор собрал «множество занимательных подроб­

ностей о нашем старинном ратном деле, и труд его, во всяком случае, достоин уважения, как пособие и источник для буду­щего историка русского войска»^[14].

Спустя десятилетия основатель кафедры истории русско­го военного искусства, Д.

Начитанность и работоспособность Беляева были столь ве­лики, что он брался за самые разные вопросы русской истории, так что Погодин счел необходимым посоветовать ему не разбра­сываться, а сосредоточиться на одном каком-либо предмете.

В марте 1848 г., по определению министра юстиции, Бе­ляеву, как специалисту по архивным делам, было дано новое поручение - разобрать и привести в порядок собрание 17 000 древних грамот Коллегии экономии^[16]. В ноябре того же года он был назначен советником в Московский Государственный ар­хив старых дел, а с мая 1849 г., оставаясь в прежней должности, был определен в члены Комиссии для печатания официальных и частных разрядных книг.

В письме А. Н. Попову от 2 августа 1848 г. Иван Дми­триевич писал: «В Государственном архиве старых дел при Мо­сковском департаменте Сената открылась вакансия советника, должность эта по многим причинам мне по сердцу и особенно потому, что я здесь мог бы действовать свободно в пользу науки, а документов в архиве тьма, так что разработка их и приведение в известность могут занять всю деятельность моей жизни»^[17].

Всем этим назначениям сопутствовали и многочисленные публикации. С 1848 г. Беляев был избран (вместо О. М. Бодян­ского) секретарем Общества истории и древностей Российских

(в этом звании он состоял до 1858 г, когда у его предшественни­ка вновь появилась возможность занять свое прежнее место).

Вместо «Чтений» Общества Беляев решил издавать под своей редакцией «Временник» по плану, им разработанному и одобренному Обществом. А вместо докладов членов Общества новый секретарь приступил к публикации архивных докумен­тов или исследований, основанных на них. Он лично проре­дактировал 25 книг «Временника». В них Иван Дмитриевич помещал и свои многочисленные изыскания по самым разноо­бразным историко-юридическим вопросам, здесь же им были изданы многие важные памятники древности.

Из крупных сочинений, помещенных во «Временнике» особенно обратили на себя внимание специалистов источни­коведческие исследования: «Русские летописи по Лаврентьев­скому списку с 1111 по 1169 гг.»^[18], «О разных видах русских летописей»^[19] и др., в которых автору удалось разъяснить вопрос о существовании особого свода летописи, лежащего в основе и Лаврентьевской, и Ипатьевской летописей. Неизменной новиз­ной отличалась практически каждая публикация: «Дружина и земщина в Московском государстве»^[20], «Служилые люди в Мо­сковском государстве»^[21] и мн. др.

С конца 1840-х гг. становится все более очевидным, что различные по тематике работы Беляева схожи не только тща­тельностью в использовании неизвестного материала, но и единством идеологических воззрений автора.

В 1840-е гг. Беляев много пишет по истории Церкви, о святых, публикует первую подлинно научную специальную работу об Александре Невском^[22]. Источником материалов для

этого сочинения стали в основном летописи, встречается нема­ло ссылок на труды В. Н. Татищева, Н. М. Карамзина, Н. С. Ар­цыбашева, новгородские синодики, ливонские хроники.

Автор обосновывает заслуги великого князя как замеча­тельного полководца, опытного дипломата и благочестивого христианина. Едва ли не выше всех подвигов св. Александра Невского, Иван Дмитриевич ставит его умение отстоять сво­боду для своего народа под игом татар: «не поднимая оружия», Русь получала права «державы почти самостоятельной»^[23].

Да, «мудрый ратоборец за Русскую землю знал, чего до­бивался» и поэтому «вполне заслуживает благоговение и бла­годарность потомства, которое, зная уже последствия Алек­сандровых забот, может с большею правдивостию оценить его труды»^[24].

Результаты последней поездки князя в Орду Беляев оце­нивает чрезвычайно высоко: «. Александр и здесь опять явил­ся обычным ходатаем и спасителем Русской земли, с уповани­ем на помощь Божию и на правость своего дела. он шел в Орду почти на верную смерть. об этом подвиге Александра нельзя вспоминать без благоговения к высокому характеру подвигоположника»; более того: «.он шел как добровольно обреченная искупительная жертва за Русскую землю»^[25].

Нельзя не отметить, что в своем исследовании о святом благоверном князе Иван Дмитриевич открыто выступает как православный ученый. В этом смысле его работа разитель­но отличается от трудов С. М. Соловьева и др. историков- западников.

В апреле 1848 г. Беляев был избран в члены Одесского Общества истории и древностей, а в декабре 1850 г. - Импера­торского Русского Географического общества. Кроме того он был также членом Археографической комиссии и Общества любителей естествознания, где впоследствии стал председате­лем Антропологического отдела. В эти же годы он занимался

изданием записных и разрядных книг о придворной, военной и гражданской службах и т.д.

Сразу по выходу I тома «Истории.» С. М. Соловьева (1851 г.) Иван Дмитриевич выступил с большой статьей^[26], в которой подверг аргументированной критике не только тео­рию «родового быта», но и многие другие положения соло­вьевской «Истории.». Это так задело Соловьева, что даже спустя десятилетия он язвительно замечал: «Беляев, по своей способности борзописания, взял на себя задачу по косточкам разбирать “Историю России”, не оставить ни одной строки без возражения»^[27].

Между тем Иван Дмитриевич не только критиковал, но и сам разрабатывал те же вопросы, что и оппонент, но - с других позиций. В основательных исследованиях о Русской земле до и после Рюрика^[28] он, согласно дореволюционной энциклопеди­ческой статье, «много способствовал раскрытию устройства и внутренней жизни русской земельной общины. Хотя тогда еще и сам не вполне отказался от влияния теории родового быта и доказывал, что у одних из славян (новгородцев и кривичей) вполне выработалось общинное устройство, другие (северяне) оставались и при Рюрике в родовом быте, у третьих, наконец (древлян и отчасти полян), замечается и то, и другое, и общин­ное, и родовое устройство; он, по выражению из последующих критиков, в этом труде как бы строит мост для перехода от тео­рии родового быта к теории общинного»^[29].

Плодотворная деятельность Беляева не могла остаться незамеченной, и в декабре 1852 г., в связи с уходом из Москов­ского университета Н. В. Калачова, он был назначен исправ­ляющим должность адъюнкта по кафедре истории русского

законодательства. С этих пор и до самой смерти жизнь Ивана Дмитриевича была связана с Московским университетом.

В письме к А. Н. Попову от 21 октября 1852 г. он сооб­щал, как принял такую «новость» в своей жизни: «.я с своей стороны, соглашаясь занять кафедру, в тоже время желал бы удержать и настоящую свою должность по архиву, ибо архив­ные документы, как источник истории права, необходимы для преподавателя истории русского законодательства»^[30].

К 1850-м гг. систематического университетского курса по истории русского права еще не существовало. Поэтому снача­ла Иван Дмитриевич читал преимущественно курс внешней истории законодательства, в котором излагал источники исто­рии законодательства (предания, летописи, памятники древ­него законодательства и особенно административные книги). Затем он взялся за разработку более обширного круга вопро­сов, исходя из того, что памятники законодательства являются выражением народной жизни, с которой находятся во взаимо­действии и органической связи.

Соответственно его история законодательства состояла из обзора внутренней жизни народа за определенные перио­ды и рассмотрения памятников в таком порядке: определение их значения и отношения к жизни общества, изучение каждой мысли памятника отдельно, руководствуясь уже добытым пре­жде понятием о жизни народа, потом соображать связь мыслей в целом памятнике или в одновременном ряду памятников и допытываться основной и главной мысли целого законодатель­ства в данное время^[31].

Третий отдел в преподавании предполагал рассмотрение того, как памятники прилагались к жизни.

Что касается основных идей курса, то прежде всего в нем развивалась мысль о существовании в Древней Руси общинно­го быта, отдельные разделы были посвящены дружине и зем­щине, их взаимоотношениям и отношению к князю, народу и государственной власти (здесь особенно ярко проявились сла­

вянофильские воззрения автора), первоначальным городским поселениям-общинам, переходу из рода в общину вследствие переселения и поселению среди иноплеменных туземцев.

В феврале 1856 г. в Москве начал выходить славянофиль­ский журнал «Русская беседа», где уже в первом номере появи­лась статья Ю. Ф Самарина «Два слова о народности в науке», вызвавшая оживленную полемику между «Русской беседой» и «Русским вестником» (да и сами «Два слова...» были ответом «Московским ведомостям»). Суть разногласий впоследствии Самарин определил так: «Русская беседа» доказывала, что «общечеловеческие идеи вырабатываются из живых народных стихий, и... народ, заимствуя у другого плоды его умственной жизни, не просто переливает их в свое сознание, а претворяет их в свое духовное существо»^[32]. «Русский вестник» «смотрел на дело иначе»: «Оба лагеря стояли теперь друг против друга, во всеоружии, каждый со своим органом».

В первом номере «Русской беседы» за 1856 г. в разделе «Смесь» была опубликована и заметка К. С. Аксакова «О рус­ском воззрении», вызванная «нападениями и толками» на выражение «русское воззрение». Эта заметка в свою очередь также вызвала полемические отзывы, и автор вынужден был добавить в следующем номере журнала «Еще несколько слов о русском воззрении». В этих заметках показывается сущность и соотношение народного и общечеловеческого.

Одновременно с этим шел спор и об общине в древ­ней Руси. Вызван он был статьей Б. Н. Чичерина в «Русском вестнике»^[33]; вскоре Беляев ответил на нее большой статьей «Обзор исторического развития сельской общины в России, соч. Б. Чичерина»^[34] . Чичерин же опубликовал статью «Еще о сельской общине (Ответ г. Беляеву)»^[35]. Иван Дмитриевич, в свою очередь, подготовил обширный общеисторический ком­

ментарий к тексту чичеринской работы^[36]. Впоследствии в этот спор вмешался еще и С. М. Соловьев^[37].

«Русский Вестник» отстаивал родовую теорию. «Русская беседа» смотрела на народ не как на пассивное орудие в руках правительства, а как на живой организм общины.

Чичерин еще долго не мог без озлобленного волнения обра­щаться к остро задевшему его сюжету. «Произошел гвалт, - вспо­минал он об этом через три десятка лет в своих мемуарах, - сла­вянофилы ополчились на меня как на человека, оклеветавшего древнюю Русь. Главные вожди партии были однако слишком слабы по части фактических исследований и не решались высту­пить на эту почву. Они выдвинули Беляева, архивного тружени­ка, который всю свою жизнь рылся в древних грамотах, но был совершенно лишен способности их понимать. У него не было ни смысла, ни образования, и он готов был фантазировать без конца, внося в старые тексты свои собственные дикие измышления»^[38].

В действительности картина выглядела иначе. Иван Дми­триевич Беляев последовательно разбирал каждое положение оппонента и или отвергал его, приводя свои данные, или пред­ставлял этот факт в свете общинной теории.

Спор, начавшийся с сельской общины, продолжился по другим вопросам, так или иначе затрагивающим отношение к русской старине и ее внутреннему быту. И здесь Беляев вы­ступил строгим и нелицеприятным критиком западнических мыслей, в том числе и под псевдонимом выступая против С. М. Соловьева и Ф. И. Буслаева.

В «Русской беседе» всего за неполных 5 лет Беляев опу­бликовал 17 своих сочинений, в том числе большую статью, по­священную «небывалому в России» сочинению «трудолюбивого и даровитого» В. Н. Лешкова, его ровесника и коллеги по Мо­сковскому университету. Иван Дмитриевич писал о том, что в

книге Лешкова «Русский народ и государство. История русского общественного права до XVIII в.» читатели «найдут множество живых вопросов древней общественной жизни нашего отече­ства, в первый раз поднятых наукою и рассмотренных автором с полною достоверностию и глубоким знанием дела»^[39]. Это сочи­нение, по мнению Ивана Дмитриевича, должно было сделаться «настольной книгой русских ученых».

Вслед за «Русской беседой» с апреля 1857 г. начала вы­ходить и славянофильская газета «Молва», главным инициа­тором создания которой был К. С. Аксаков. Из-под его пера вышла двадцать одна передовая статья (жанр, русской журна­листике до того неведомый), а также ряд заметок и очерков. Несмотря на то, что уже в начале 1858 г. издание газеты по ряду причин было прекращено, а Аксаков еще раньше отошел от ре­дакционной работы, значение аксаковских кратких передовиц, по отзыву дореволюционных издателей, велико и заключается в том, что «учение так называемого славянофильства» «нигде не изложено так последовательно и ясно», как в них^[40].

Напечатал в «Молве» несколько очерков и Беляев. Прав­да, при соблюдении «строжайшей тайны об имени автора». Это были очерки «Богомольцы и богомолки», которые отли­чались «большим мастерством рассказа, мягким колоритом и чарующею задушевностью, теплотою чувства»^[41].

В 1858 г. Беляев защитил в Московском университете ма­гистерскую диссертацию «О наследстве без завещания по древ - ним русским законам до Уложения царя Алексея Михайловича». Факультет дал этой работе очень лестный отзыв. Даже идейные оппоненты признавали «громадные познания» диссертанта по истории древнерусской жизни и допетровского права.

Хотя в газетах были и недовольные отклики, но они ка­сались скорее бытовавшего тогда устройства диспутов, в ходе которых не все могли возражать и вступать в полемику^[42].

Особенно велика заслуга Беляева в исследовании судеб русского крестьянства и русской общины. В 1859 г. в шести номерах «Русской беседы» был опубликован основной его на­учный труд (докторская диссертация) «Крестьяне на Руси», который в дореволюционной России переиздавался еще 3 раза^[43]. А спустя почти сто лет после последнего из переизда­ний, в 2004 г., этот труд Беляева был вновь напечатан Госу­дарственной публичной исторической библиотекой России и наконец-то перестал быть библиографической редкостью. Этот труд стал первым в отечественной историографии ис­следованием, посвященным истории крестьянства и охватив­шим все периоды истории сословия с древности и до XIX века. Хотя сам автор в конце своего труда и оговаривался, что его цель «состояла только в том, чтобы на основании памятников показать постепенное развитие той болезни нашего обще­ства, которая известна под именем крепостного состояния»^[44], по своему содержанию книга очевидно переросла изначально заданные рамки.

В этом 0классическом труде была изложена вся истори­ческая жизнь русской общины. Достоинства его были при­знаны и Академией наук, увенчавшей названное сочинение двумя премиями, Демидовской и Уваровской, а Московский университет удостоил автора степени доктора гражданско­го права. Спустя десятилетия В. И. Семевский писал «Труд Беляева был замечательным явлением для своего времени и одного его достаточно для того, чтобы сохранить благодар­ную память в русской историографии об этом ученом . по его книге мы все начинали учиться истории русских кре­стьян, и до сих пор это единственное сочинение, обнимающее всю их прошлую жизнь до начала X1X века»^[45].

Кроме чисто академического интереса, в эпоху подготов­ки отмены крепостного права эта работа имела и несомнен­ное общественное значение: ученый убедительно доказывал,

что крестьянам с давних пор принадлежало право на владение землей на общинных началах.

В этом труде Беляев явил себя сторонником теории «указного» прикрепления крестьян, относя время появления закрепощающего указа к 1590-1592 гг. При этом, отмечает он, личную свободу и право владения землей крестьяне сохраня­ли до петровских реформ. Тем самым собственно крепостное право Беляев относит прежде всего к XVIII в., отмену же его называет явлением «процесса “постепенного выздоровле­ния”». Начало раскрепощения (такой же указной процесс, как и «закрепощение») автор выявляет в русском законодательстве первой половины XIX века.

Что же касается «общественного значения крестьян», то тут Беляев видит «три времени»: до конца XVI в., до и после первой ревизии Петра I (1719 г.). Полное же развитие «крепост­ного права» последовало при Петре III и Екатерине II. Таким образом, основываясь на скрупулезном изучении первоисточ­ников, исследователь показал историю той болезни, которая была известна под именем «крепостного состояния» и пришел к выводам, во многом близким к положениям славянофилов.

Вот что писал 6 января 1858 г. Беляев о своем труде А. Н. Попову: «На чреде моих занятий на нынешний год стоит история крестьянства в России, которую я кончил; это будет книга листов в 25 печатных; начало ее уже печатается, и вы увидите его в первой книге “Рус. Бес.” нынешнего года. В этом труде своем, конечно, я не судья; но могу только сказать, что мне посчастливилось разобрать множество никому еще не из­вестных материалов, относящихся к сему предмету. Например, печатно нам известны десятка полтора порядных крестьян­ских записей; а я прочел их более ста только за время Уложе­ния 1649 года до единодержавия Петра Великого. Кроме того я имею несколько господских приказов управляющим и старо­стам, в которых наглядно изображаются отношения крестьян к владельцам в разное время. У меня также есть довольно ка­бальных и поступных записей, в которых проливается яркий свет на общественное значение крестьян. Вообще материа­

лы, находящиеся у меня в руках, раскрывают даже в печатных памятниках много такого, чего прежде нельзя было видеть»^[46].

Беляев нисколько не преувеличивал значение своей кни­ги. В монографии есть анализ всех важнейших актов о кре­стьянском сословии, освещается состояние крестьянской об­щины в каждый из периодов ее существования. Значимость первой монографии о русских крестьянах высоко оценивалась советскими историками.

Советская историческая энциклопедия обращала внима­ние на интересный фактический материал и важность отдель­ных конкретных выводов Беляева (о постепенности процесса закрепощения и ряда других); подчеркивалось, что он первым из русских историков широко использовал актовые материа- лы^[47], а авторитетнейший историк профессор Н. И. Цимбаев на­звал беляевский труд «блестящей работой»^[48].

Еще во время исследования о крестьянах Беляев заду­мал обширный труд, в котором хотел представить всю рус­скую историю в ее целостности, преимущественно с бытовой и правовой стороны^[49]. Труд этот, «Рассказы по русской исто­рии», он начал составлять уже в конце 1850-х гг.^[50], и не остав­лял его до самой кончины, стараясь сделать как можно более доходчивым и понятным.

Еще в статьях, помещенных во «Временнике» в 1850-е гг., Беляев представлял историю Руси не только с внешней стороны (история государственной власти), но и с внутрен­ней (история народной жизни), тщательно используя истори­ческие источники.

Впоследствии, однако, он попытался дать общий характер русской истории в разные эпохи не путем группировки фактов и обращения к источникам, а путем изложения основных впе­чатлений, вынесенных им из фактов. Таким образом, из-под пера Беляева выходил своеобразный опыт художественной истории. Подобный подход требовал четкой системы для осве­щения истории разных земель.

В первой книге «Рассказов. » Иван Дмитриевич рассма - тривает историю Русской земли в целом. Необходимо было уяснить общий ход событий, сформулировать его смысл. Жизнь народа становится для Беляева выражением руководя­щей им Высшей Воли.

Но общие начала, действовавшие во всей Русской земле, принимали своеобразный вид в зависимости от местных осо­бенностей. Вот как об этом писал ученик Беляева С. А. Петров­ский: «Ив. Дм. задумал план обширного труда - объяснить историю Московского государства, возвеличения Москвы в сердце и столицу России, объяснить успех и объединение всех русских княжеств под властию московских князей». «Чтобы понять естественное прирастание к Москве одного княжества за другим, одной области за другою, чтобы уяснить слабость сопротивления их, а подчас и добровольное тяготение к цен­тру - к Москве, желание слиться с нею, - обыкновенно говари­вал он, - надо рассмотреть историю бывших независимых кня­жеств, кольцом окружающих Москву, посмотреть на их судьбу, отношения к соседям русским и не русским, православным и иноверцам, посмотреть на прочность и крепость их внутренне­го быта и отсюда уже перейти к окончательному акту - потере ими самостоятельности и слитию с Москвой»¹.

Беляев стремился главным образом понять внутреннюю жизнь отдельных земель, сравнивая их между собой, выяснить смысл всей русской истории. Описав в первой книге общую историю русских княжеств, три последующие книги иссле­дователь посвятил историям Великого Новгорода, Пскова и

Полоцка^[51]. Изучение каждого из вечевых устройств, как про­явления земской силы, придает особый оттенок рассказам уче­ного. На примере всех этих земель автор показывает главные причины утраты ими самобытности: внутреннее разложение, развитие самолюбивого аристократизма, пренебрегавшего ин­тересами низших слоев общества.

Последняя из выпущенных книжек оканчивается исто­рией Северо-западной Руси до Люблинской унии.

Беляев подготовил много материала и для других выпу­сков (по целой книге он хотел посвятить Смоленску, Черниго­ву, Киеву, Рязани и самой Москве), но они, к сожалению, оста­лись неизданными. По некоторым данным, в своих изысканиях Иван Дмитриевич «добирался» до екатерининских времен, - и вместе с тем с сожалением чувствовал, что цельный замысел останется незавершенным. Иван Дмитриевич даже предлагал окончить это начинание своим друзьям и последователям, од­нако приглашение это осталось без ответа.

В начале 1860-х гг. Беляев активно сотрудничает в газете И. С. Аксакова «День», откликаясь на самые разные вопросы, волнующие общество и имеющие непосредственное отноше­ние к национальным особенностям истории русского народа^[52]. Здесь, по сути дела, он продолжает излагать свои взгляды, как раньше делал это в «Русской беседе».

Внимание Беляева постоянно сосредоточено на духов­ной жизни древнерусского и современного общества, Иван

Дмитриевич публикует исследования о святых, много печа­тается в духовных журналах («Православном Обозрении», «Душеполезном Чтении»)^[53].

В 1864-1866 гг. по просьбе Великой княгини Елены Пав­ловны и по совету и плану Ю. Ф. Самарина в связи с проводив­шейся тогда земской реформой, Беляев пишет работу «Судьбы земщины и выборного начала на Руси». Но только часть ее была издана при жизни автора^[54]. Целиком же работа увидела свет в начале XX в.^[55], а затем более ста лет ни разу не переиздавалась. Это был сжатый, но чрезвычайно содержательный очерк исто­рии «земского и выборного начала на Руси», истории русского местного самоуправления с IX по XIX век.

Беляев в то же время занимался разработкой самых раз­личных сторон жизни русского общества, помещая свои мно­гочисленные исследования в «Русской старине», «Известиях Академии Наук», «Русском вестнике», «Журнале Министер­ства юстиции», «Юридическом журнале», «Зрителе» и др.

Беляев первым из русских историков не ограничился для характеристики имущественного положения женщин в X-XV вв. нормативными документами, обратившись и к актовым ма­териалам. Именно он обнаружил и описал развитие норм рус­ского права, относящихся к женщинам.

За время своей научно-литературной деятельности Беляев напечатал многочисленные разборы сочинений: А. Вельтмана,

М. И. Горчакова, Т. Н. Грановского, И. Е. Забелина, Н. Д. Ивани- шева, Н. Д. Иванчина-Писарева В. Н. Лешкова, Осокина, А. Пав­лова, М. П. Погодина, И. М. Снегирева, С. М. Соловьева и др.

Во многом Беляев обращался к тем же проблемам, что и славянофилы, но подражателем его назвать никак нельзя. На основании многолетних исследований множества источников он делал полностью самостоятельные выводы. Иван Дмитрие­вич состоял в дружеских отношениях с Хомяковым, братьями Аксаковыми, Киреевскими, Самариным. По словам Е. В. Бар­сова, из всех лиц, принадлежавших к славянофильской школе, «никто так тщательно не воскрешал былого, никто так рев­ностно не допрашивал этого духа жизни в его истории, в ста­рине, как покойный Иван Дмитриевич Беляев»^[56].

Вот что писал П. А. Безсонов об отношении к Беляеву князя В. А. Черкасского: «.от Карамзина перешел он прямо к Погодину, его (в деле истории) всегда внимательно читал и слушал, хотя и не сходился с его политическими воззрения­ми, в особенности на славянский вопрос; а от Погодина еще прямее и скорее обратился к И. Д. Беляеву. Замечательно это постоянное, глубокое уважение его и доверие к сему последне­му, к ученому, которого, конечно, славянофилы ставили всегда очень высоко, а наука начинает теперь (написано в 1878 г. - А. К.) ценить повсюду, но которого в ту пору чуть не “загна­ли” своим высокомерным пренебрежением рьяные школяры и сухие пропагандисты узеньких теорий. Казалось, частое по­вторение о “государственном наряде и строе” скорее могло бы завлечь государственный ум князя в сторону этих новаторов, тем больше, что Беляев по каким-то недоразумениям, был дол­го врагом Бодянскому: вышло иначе, и живое чутье народного смысла в русской истории сблизило князя по преимуществу с Иваном Дмитриевичем. У него бывал князь очень часто (в тесном, почти убогом жилье на конце Проточного переулка под Смоленским рынком), сиживал долго по приемным вос­кресеньям, выслушивал терпеливо чтение длинных столбцев, аршинных актов и сотни беляевских статей, вытвердил “Исто­

рию крестьян на Руси” и громко утверждал всегда, что самыми точными и дельными сведениями о русской общине обязан он Беляеву. Это и помогло князю много при последующем реше­нии крестьянского вопроса»^[57].

По свидетельству Забелина, в кружке Хомякова Беляев был истинным знатоком по вопросам русской истории и к нему часто обращались за консультациями по самым разным вопро­сам. А публикация сочинения «Крестьяне на Руси» в «Русской беседе» красноречиво свидетельствует об отношению к этому труду со стороны славянофилов^[58].

Кроме профессорства Иван Дмитриевич исполнял в уни­верситете и другие обязанности. В 1867 г. он был избран уни­верситетским судьей и секретарем юридического факультета (при декане В. Н. Лешкове), в феврале 1868 г. - попечителем бедных студентов^[59].

По отношению к последним, кстати, Иван Дмитриевич проявил себя одним из самых отзывчивых и добрых профессо­ров. Правда, вечно занятый своей работой в архивах, он внача­ле производил на них впечатление большого чудака и оригина­ла; долгие лекции казались некоторым достаточно скучными, но при более близком знакомстве с ним студенты находили в этом скромном профессоре очень приветливого человека.

Иван Дмитриевич любил, когда студенты занимались из­учением источников в его библиотеке и охотно разъяснял непо­нятное. Среди его учеников были и выдающиеся впоследствии юристы, такие, например, как профессор В. И. Сергеевич. По семейной традиции, в 1863 г. молодой В. К. Плеве поступил на юридический факультет Московского университета, где акку­ратно посещал лекции, семинары, в том числе, конечно же, и беляевские. По словам одного из его учеников, студенты при­выкли по самым разнообразным делам факультета обращаться не к кому другому, как к Беляеву. Даже будучи тяжело больным,

Иван Дмитриевич подсказывал молодым ученым, где именно следует искать необходимые документы в делах московских ар­хивов, когда их не могли найти даже опытные работники.

Вот как один из учеников впоследствии вспоминал о сво­ем профессоре: «И. Д. Беляев хоть и вступил впервые на уни­верситетскую кафедру уже в мое время, но по всему своему складу принадлежал к порядкам доброго, старого времени. За то он всегда был особенно дорог моему сердцу. Старый холо­стяк, простодушный как младенец, чуждый всяких светских условий, приличий, недоступный голосу тщеславия и често­любия, не знавший никаких развлечений, не знакомый с ком­фортом жизни, вечно зарытый в своих рукописях и книгах, бескорыстно и беззаветно преданный изучению русской исто­рии, - И. Д. Беляев принадлежал к числу тех аскетов науки, которые переводятся теперь даже в Москве; это был (как вы­разился про него один его приятель) “евангельский человек”. Кто его знал, тот не мог не любить его и не уважать. Как теперь вижу я его невидную, некрасивую, вечно наклоненную вперед фигуру с вихрастой головой и кривой ногой. Как живой рису­ется он передо мною, когда он, бывало, ковылял на лекцию в университет в картузе и камлотовой шинели, или когда, бы­вало, на вечерних сходках в домах своих собратьев по службе или литературе, “прифрантившись” в поношенный сюртук, в какой-нибудь клетчатый жилет, с серебряной луковицей в кармане и в миткалевой манишке без воротничков. Замеча­тельно, что, несмотря на всю его чудаковатую внешность, в нем не было ничего смешного, ничего режущего глаз, - может быть потому, что в нем не было ничего напускного, деланного. Он был прост в обращении и одинаков всегда - сидел ли он в своем убогом кабинете, среди своих учеников-студентов, или находился в каком-нибудь великолепном салоне московского мецената. Он не знал тех различий в обхождении с людьми, смотря по их общественному положению, на которые так изо­бретателен русский человек, по замечанию Гоголя»^[60].

В своей личной жизни Беляев был не только человеком добрым, отзывчивым, но и необыкновенно религиозным. Так, он ежедневно ходил к церковной службе. Происходя сам из ду­ховного звания, он к духовенству относился с большим уваже­нием и ратовал за его нужды.

По свидетельству приходского священника И. Ф. Некра­сова, последние дни земной жизни Беляева были «не менее, если не более поучительны»: «Как истинный христианин не­однократно прибегал он к спасительному врачевству - таин­ству тела и крови Христовой. С какими горячими слезами он исповедовал пред Богом грехи свои. с каким благоговением и смирением приступал к принятию самого таинства, - это трудно и даже невозможно передать, это надобно было видеть. Он не роптал на болезнь, но благодарил Бога за нее. “Я смотрю на болезнь, - говорил он, - как на величайшую милость Божию ко мне грешному. Болезнь изменила мои взгляды на многое в жизни. Как мне хотелось бы еще пожить, чтобы поближе по­дойти к Господу своему”. Слова эти выливались у покойного прямо из сердца. За два дня до смерти он принял таинство еле­освящения, причем необыкновенно горячо целовал подноси­мые к его устам святое Евангелие и св. крест»^[61].

Умер Иван Дмитриевич 19 ноября 1873 г. Очевидцы вспо­минали, что во время похорон 22 ноября, несмотря на непо­году, студенты несли на своих руках тяжелый дубовый гроб с покойным от университетской церкви на далекое Даниловское кладбище, а один из его учеников сказал задушевную про­щальную речь.

Беляев был похоронен там, где уже покоились Гоголь, Хо­мяков и другие его хорошие знакомые.

Как мы уже отмечали, Беляев в течение многих лет рев­ностно занимался собиранием книг, древних рукописей и от­дельных актов. Жил он в доме своих однофамильцев, что давало повод считать его домовладельцем. В 1870-х гг. в окрестностях его дома случилось два пожара, во время которых часть руко­писей погибла или затерялась. И все же после него осталась до­

вольно значительная библиотека. Она состояла из 2425 томов исторических и историко-юридических книг, из собрания лето­писей, сборников, хронографов, разнообразных актов, книг раз­рядных, расходных, дел приказных и т. п.; всего в этом собрании было 257 номеров памятников древнего периода (1404-1613 гг.), тысячи актов более позднего происхождения (1613-1725 г.). Коллекция эта признавалась знатоками «единственной в своем роде», которая «имеет кроме историко-юридического значе­ния высокий палеографический и дипломатический интерес»; впоследствии ее приобрел Московский Румянцевский музей (описание составил Д. Лебедев), где с тех пор она и хранится^[62](ныне - Отдел рукописей РГБ (фонд 178)). Туда же поступили собственноручные работы и бумаги Беляева (ученые статьи и ко­пии актов). Хотя многое из собранных материалов использовал сам Иван Дмитриевич, но далеко не все. В последующие годы А. Г. Ильинский, В. О. Ключевский, П. Н. Мрочек-Дроздовский, о. М. И. Горчаков, С. Ф. Платонов и другие в своих исследовани­ях активно пользовались документами, собранными Беляевым

После кончины одного «из лучших знатоков архивного материала по истории русского права»^[63] осталось много неиз­данных сочинений, подготовительных материалов и т.д. Неу­дивительны поэтому неоднократные сетования на отсутствие собрания сочинений Беляева. Курс истории русского права, или, как он сам обыкновенно его называл, - «истории русского законодательства», не только не был издан при жизни автора, но и не подготовлен им к печати.

Один из друзей Ивана Дмитриевича и ценителей его тру­дов, А. И. Кошелев, попросил наследников собрать все подготов­ленные покойным тетради лекций и взял на себя все издержки по изданию этих лекций. В то же время Кошелев предложил С. А. Петровскому, ученику Беляева, привести тетради Ивана Дмитри­евича в порядок и присмотреть за их печатанием. Из нескольких редакций Петровский выбрал позднейшую, как лучшую. Кроме

того, он использовал и записки студентов^[64], потому что на лекци­ях Иван Дмитриевич нередко дополнял заранее подготовленный текст примерами и более подробными пояснениями.

Выдающийся труд Беляева «История русского законо­дательства» является одновременно и капитальным научным исследованием, и удачным учебным пособием. В качестве по­следнего этот труд был весьма популярны в пореформенной России, и рекомендовались по юридическим специальностям.

Историю русского законодательства И. Д. Беляев не мыслил в отрыве от истории русского государства. Этот государственно­правовой фактор автор видел в определении Собора 1551 г.: «В коейждо стране закон и отчина, а не приходят друг к другу, но своего обычая кийждо закон держит». Единство государственно­правового развития Иван Дмитриевич рассматривал в четырех периодах русского законодательства.

Беляев внес огромный вклад в исследование истории оте­чественного законотворчества. Свои книги он писал простым, доступным языком, избегая излишней терминологии и теоре­тических отступлений. Многие положения его исследований не только нельзя назвать устаревшими, они и в настоящее вре­мя интересны и полезны как для профессионалов, так и для широкого читателя.

Один «из трудолюбивейших ученых, каких знает наша литература»^[65], Иван Дмитриевич Беляев «кропотливой работой проникал в тайники русского духа» и «может оттого-то и оста­навливался он с такою любовью на всех скромных частностях исторической жизни, что перед ним ярче и отчетливее, чем перед другими историками, вырисовывался величественный образ главного героя русской истории - русского народа»^[66].

А. Каплин