Патронат, которым занимается Фюстель-де-Куланж, - это разные тропинки, которые соединились и привели к феодальному быту при других подходящих условиях, конечно.

Теперь мы знаем, о каком патронате идет речь в исследовании г. Павлова-Сильванского. Он полагает, что это и есть наше закладничество! Это очень сомнительно. Наши закладники "живут во льготе", за них есть кому заступиться, это "заступные люди".

Все остальные признаки нашего закладничества прямо противоположны признакам отдельных видов патроната французского ученого. Автор доказывает, что закладник, поступая в частную зависимость, уходил от подчинения государственному суду и управлению; в Риме и в Западной Европе ничего подобного не было. Там это отношение частной жизни, не оказывавшее никакого влияния на положение человека в государстве. Я отрицаю теперь судебную зависимость нашего закладника от господина; но и в этом случае он не приближается к западноевропейскому клиенту, ибо он связан заемным обязательством, а западноевропейский - связан только нравственно. Наше закладничество стоит в самой тесной связи с системой обложения, причиняет правительству убытки, а потому постоянно им запрещается, с XIII-го и по конец XVII века.

Русский ученый, однако, говорит вот что: "Как московское, так и римское правительство издают ряд узаконений против закладничества, одинаково грозят наказаниями, конфискацией земель, штрафами патронам и клиента и, как кажется, одинаково не достигают цели".

Оказывается полное сходство там, где мы его так решительно отрицаем. Для доказательства своей мысли автор приводит даже закон Феодосия. Чего бы, кажется, сильнее!

Это тесное сближение Востока с Западом нуждается в рассмотрении. Об указанном запрещении говорит и Фюстель-де-Куланж, на которого наш автор здесь и ссылается. Дело вот в чем. Сильные римские патроны оказывали великую помощь своим клиентам: доставляли им места и помогали выигрывать процессы. Это было причиной, что в клиенты поступали не только бедные, но и достаточные люди, поземельные собственники. Они поступали в патронат не лично только, но и со своей землей, чтобы и ей было оказываемо покровительство. Номинально земля переходила, как дар, в собственность патрона. "Находясь в руках богатого собственника, - говорит французский ученый, - земля не освобождалась от налогов, но он платил их иначе и по другому порядку сбора. От этого различия возникала некоторая выгода и для патрона и для клиента, а для казны убыток. Вот почему римские законы времен империи IV века запрещали под страхом наказания богатым людям принимать в число своих клиентов поземельных собственников" (с. 242-244). И там запрещение, и у нас запрещение, но в западных запрещениях IX века очень мало общего с запрещениями нашего закладничества. У нас запрещается закладничество лица, а не земли. В Римской империи патронат лиц не был запрещен, а только патронат земель; а при их посредстве и патронат лиц; патронат же лиц сам по себе не причинял убытка и запрещен не был.

Русское закладничество, по мнению нашего автора, было состояние, близкое к холопству.

Итак, материал для сравнения избран не очень удачно. А ведь можно было указать у нас на некоторое явление, весьма сходное с теми, которые Фюстель-де-Куланж объединяет под именем патроната. Это не закладники, а вольные слуги, члены дружины. Принимаются они не из тяглых, а из вольных людей. Они, конечно, состоят под покровительством князей, бояр, владык, к которым приказываются на службу, и в широком смысле этого слова. Они обещают им верность и скрепляют свое обещание клятвой; также давали своим патронам клятву галльские comites и familiares (по названию, употребительному среди римских писателей). Римские клиенты также "передавались" патрону. "Me totum tibi commendo et trado", - говорили они. Это и есть коммендация. Таким образом, между патроном и клиентом установлялись отношения попечительства и дружбы, которые, по мнению Фюстель-де-Куланжа, всего лучше выражались латинским словом - fides, французским fois etre dans la foi (217). Это и будет наша дружина. Наши вольные слуги были воины и жертвовали жизнью за своих покровителей. Галльские и германские comites - также носили оружие и проливали свою кровь для защиты патронов. Наши вольные слуги перешли в придворные чины, наполнили княжеский двор и все приказы под именами бояр введенных, окольничих, стольников; они были советниками московских государей при отправлении ими суда, издании законов и пр. Та же судьба выпала и на долю императорских клиентов в императорском Риме. "Эта великая императорская клиентура, - говорит Фюстель-де-Куланж, - завладела всеми публичными должностями. В то время как вольноотпущенные наполняли все бюро, занимавшиеся контролем и направлением администрации, друзья (amici, высший разряд клиентов) исполняли самые доверенные поручения и назначались начальниками отдельных частей управления. Те, кто оставался при дворе, составляли судебный совет, окружавший государя при отправлении им дел правосудия. Антонин Благочестивый, говорит его историк, не принимал никакого решения, не переговорив с друзьями, по их совету он издавал указы" (233).

Какая богатая тема для сравнений! Но с людьми, игравшими такую роль, надо сравнивать не закладников, а вольных слуг и бояр. Тут, действительно, есть большое сходство.

Институт патроната французского ученого стоит на распутье средних веков и приводит к феодализму. На том же распутье стояли и наши вольные слуги.