Неограниченность и самоограниченность Самодержавной власти

Можно ли назвать Верховной властью ту, которая не является полновластием и не может сделать то, что ей желательно? Яснее ясного, что такую власть назвать настоящей Верховной властью никак нельзя.

Закрепленная в русском государственном праве юридическая неограниченность Самодержавия в Российской Империи естественно подразумевала, что фактически Самодержавная власть самоограничивала себя массой религиозных и национальныхтрадиций. Нормы же права исходят от Верховной власти, которая одна только и может законодательствовать.

Неограниченность Верховной власти заключается в том, что никакая другая власть не имеет в государстве равенства с Верховной властью, никакая другая власть не имеет возможности ограничить свободу Верховной власти и нет никаких юридических или фактических препятствий, которыми Верховная власть должна ограничиваться в своей деятельности. Верховная власть является неограниченной, если свободе ее властвования в государственном организме не положено границ и препятствий, если она не имеет себе юридических конкурентов и если она не подчинена никакой другой власти в государстве или вне его.

Различие между понятиями верховенства и неограниченности очень емко определил профессор П. E. Казанский. B 1913 году он писал: «Если верховенство понимается как власть, стоящая над правом и над подзаконным управлением, то неограниченность есть отрицание всяких возможностей, при которых эта власть могла бы оказаться ниже какой-либо другой или хотя бы на одной плоскости с какой-либо другой, а в результате этого и подправной. Неограниченность есть действительно только отрицательное выражение верховенства»*.

B дальнейшем неизбежно встает вопрос о соотношении неограниченности власти и деспотичности власти. Где граница между этими двумя понятиями?

Деспотическое правление никак не связано законом, при деспотии воля правителя, ясно выраженная им, тем самым уже и становится законом.

Самодержец владеет Верховною властью не для утехи вседозволенностью, а для исполнения своего долга и для побуждения других к его исполнению. Посему, будучи ограниченным самой сущностью монархического принципа, Самодержец должен быть образцом служения долгу, правде. Л. А. Тихомиров даже считал Самодержца органом абсолютной правды и справедливости в государстве, так же как, например, суд — органом законности, армию — органом мужества.

Столь же самоограничивающее влияние на Верховную власть имеет нравственное единение Царя и нации, единение, коим poc-

Казанскии II. E. Власть Всероссийского Императора. M., 1999. С. 306.

ло и крепло государство русское. Именно в факте единения Государя и народа можно увидеть смысл олицетворения государства в образе Царя, а также возможности династической монархии вообще. Только единение народа и Верховной власти способно создавать династии, то есть единение в историческом прошлом, настоящем и будущем. Наследственный Монарх гораздо чаще является ближе нации, чем временный и недавний ее правитель. Наследственный Государь не добивался своей власти, а получил ее от своих предков по праву рождения наследником Престола, что не затрагивает никакого чужого самолюбия, и главное — наследственно полученная власть не обязывает ее носителя никому и ничем, что сохраняет одинаковое отношение Царя ко всем подданным без изъятия.

Важнейшим фактором единения является обязательное исповедание Русским Императором православной веры, веры русского народа, что дает самую сильную связь — религиозно-нравственную — между Царем и народом в России.

«Государь, — писал профессор В. Д. Катков, — ограничен рамками Православной Церкви и ответственностью перед Богом. Этим, с одной стороны, опровергаются нелепые обвинения в “олимпийстве” Верховной власти (“нет больше олимпийцев!..”) или в возможности ее столкновения с велениями религии и Христа; а с другой стороны, подчеркивается невозможность для самого Государя собственной волей изменить характер власти, освященной Православной Церковью: он не может вводить таких в ней, власти, изменений, которые бы шли наперекор верованиям народа»*.

Это подчеркивает предпочтение, выказываемое Самодержавием как религиозно-политическим принципом началу нравственному, что, собственно, и составляет большое ограничение при юридической неограниченности Верховной власти.

Самодержавие — нравственно ценный государственный институт, «диктатура совести» (В. С. Соловьев), содействующая как нравственному росту общества, так и росту его материального благосостояния. Служение Самодержавию никак не противоречит христианскому служению человека вообще, это не раздвоение человека

♦ Катков В. Д. Нравственная и религиозная санкция русского самодержавия. Харьков, 1907. С. 37-38.

между Церковью и государством, а единение в служении нравственному совершенствованию страны в целом.

Идеал Самодержавия возрос в России не в безвоздушном пространстве, а в среде русскою народа, посему принцип этот на нашей почве впитал многое из самобытной народной психологии. Преданность Самодержавию была для многих синонимом преданности высшим интересам нации. Сие положение совершенно неизбежно в таком огромном государстве, как Россия, поскольку для его скрепы, кроме православной веры, наследственного и неограниченного Самодержавия, необходимо еще и господство, преобладание какого-нибудь одного народа, наиболее потрудившегося на поприще укрепления государства.

Как епископы есть «свидетели веры», так Государь есть выразитель «духа нации». Как власть в Церкви не у паствы, а у епископов, так и в государстве власть должна быть не у нации, а у Императора, который является персонифицированным и единственным представителем народной воли.

Идея Самодержавия есть вечная, всегда возможная идея государственного возрождения для России. Эта идея универсальна при решении проблем, стоящих перед нашим Отечеством. A потому применение ее к нашему ослабевшему под влиянием «нравственных кислот» либеральной демократии государственному телу есть путь самого эффективного и решительного излечения современной демократической смуты.

Михаил СМОЛИН