С.А. Муромцев участвовал в работе комиссий, разрабатывавших проекты учредительных документов партии кадетов
На учредительном съезде конституционно-демократической партии, который работал с 12 по 18 октября 1905 года, он был избран в состав ее Центрального комитета*(112). Второй съезд кадетской партии, проходивший с 5 по 11 января 1906 года, добавил к ее названию словосочетание "партия народной свободы".
Он избрал на своем заседании 8 января Центральный комитет. В его состав вошел и С.А. Муромцев, получивший 68 голосов. Сергей Андреевич оказался среди членов ЦК партии шестнадцатым по числу поданных за него голосов*(113).Вскоре после второго съезда кадетской партии состоялись выборы в Первую Государственную Думу. Московское городское избирательное собрание избрало 14 апреля 1906 года в депутаты Думы С.А. Муромцева, Ф.Ф. Кокошкина, И.Ф. Савельева и М.Я. Герценштейна. Лидер кадетов П.Н. Милюков, которому не удалось стать депутатом*(114), писал впоследствии в своих воспоминаниях: "Наша победа на выборах оказалась вовсе не такой полной, как нам казалось сгоряча. Кадетов было в Думе только треть всего ее состава - 34% (153 члена вначале; потом это число поднялось до 179, то есть 37,4%)"*(115).
Тем не менее в союзе с другими политическими группировками кадетским депутатам удалось создать пусть шаткое, но большинство. Вследствие этого еще до начала работы Думы было предрешено избрание на пост ее председателя члена кадетской партии. Наиболее удачной кандидатурой на эту роль сочли С.А. Муромцева.
Первый день работы Государственной Думы - 27 апреля 1906 года - начался с торжественного приема депутатов государем в Зимнем дворце. Оттуда они направились в Таврический дворец на первое заседание, на котором предстояло выбрать председателя Думы. С.А. Муромцев был избран почти единогласно - за него подали свои голоса 426 депутатов из 436 присутствовавших.
Вечером в тот же день кадеты собрались в помещении своего клуба, чтобы отметить произошедшее событие, которое они склонны были считать началом новой эры в истории России.
И.В. Гессен вспоминал много лет спустя об этом собрании: "Депутаты говорили речи, и все были возбуждены до опьянения. Пожаловал и С.А. Муромцев, в апогее величавости, чтобы проститься с партией - председатель Думы не должен быть партийным. По заслугам перед конституционным движением право на председательское место бесспорно принадлежало Петрункевичу*(116), и не будь Муромцева, который лишь в последний год примкнул к общественному движению, он и был бы на этот пост выдвинут. Но Муромцев как бы для того и был рожден, чтобы стать председателем парламента. Красивое, с правильными чертами бледное строгое лицо, умные черные глаза, размеренная повелительная речь - каждое слово падало веско, величественная осанка представляли на редкость гармоническое сочетание... Когда он восседал на высокой кафедре своей, как статуя неподвижный, с гордо поднятой точеной головой, он казался прекрасным мраморным изваянием, о которое должны сокрушиться волны возбуждения. Страстный Петрункевич в роли председателя был больше на своем месте среди своих соратников - он и был председателем центр, комитета, а в Думе - председателем авторитетным многочисленной, выдающейся по умственному и образовательному уровню фракции и сам снял в пользу Муромцева свою бесспорную кандидатуру, против которой - тоже с точки зрения летописца - стоял Милюков"*(117).Став председателем Государственной думы, С.А. Муромцев не прекратил своей адвокатской деятельности, но выступать в судах он считал вследствие своего нового статуса не вполне удобным. И.В. Гессен написал в своих мемуарах о том, как однажды Сергей Андреевич просил его "закончить ведение одного дела выступлением в Сенате для поддержания поданной им кассационной жалобы". За это Муромцев обещал Гессену выплатить гонорар в 4000 руб.*(118)
Председательство в Первой Государственной Думе не могло не быть тяжким бременем уже по одной той причине, что Дума была первой. Не имелось еще опыта парламентской деятельности у депутатов, не сложилось обычаев, общепризнанных норм, регламентирующих парламентские процедуры, правительство не обладало навыками обращения с парламентом, а парламент не знал, как работать совместно с правительством.
Член ЦК партии кадетов А.В. Тыркова, на глазах у которой происходили описываемые события, высказала в своих воспоминаниях мнение о том, что Муромцев давно готовил себя к посту председателя Государственной Думы. "Он изучил порядки западных парламентов, наметил, как должен председатель относиться к различным положениям и случаям, которыми богата парламентская жизнь, как надо направлять и вести заседание. Все мелочи продумал. Русских прецедентов, если не считать обычаев земских собраний, в его распоряжении не было. Надо было все создать, проявить творческий почин"*(119).Председателю предстояло сформировать аппарат Думы, ее канцелярию. И при этом надлежало еще вести думские заседания. М.М. Винавер кратко описал в своих мемуарах распорядок работы Муромцева во время председательства в Государственной Думе: "В 11 часов он уже сидел на трибуне. Заседания идут часто дневные и вечерние. Предельных часов для заседаний нет, - их быть не может: работы так много и такой спешной. Дневное заседание кончается в 7-8 час., вечернее затягивается далеко за полночь. А тут только начинается канцелярия, работа с секретарем, сношения с властями. Машину надо еще только налаживать, никто ее не приготовил, а между тем необходимо ее сразу двигать - двигать в совершенстве, как подобает канцелярии муромцевской Думы"*(120).
Взойдя на пьедестал председателя Государственной Думы, Муромцев обнажил в своем характере такие свойства, которые прежде те, кто лично знал его, не замечали. Теперь же эти люди совсем другими глазами смотрели на него. Одним из таких людей был философ и писатель В.В. Розанов. "Муромцев, Ковалевский и Милюков - вожди "кадетской" партии, все москвичи, все универсанты, и хотя разных возрастов, но одного университетского времени. Их всех я помню в аудиториях Московского университета 80-81 года", - рассказывал Василий Васильевич. "Муромцев в том же 1880-81 году читал в Московском университете римское право. Я бывал на лекциях у него: он читал очень хорошо, хотя без выдающегося блеска, без "личного" в себе, без характерного.
Умный, тогда еще совсем молодой, красавец брюнет, хорошего роста, сложения, манер, всегда серьезный. Нет человека менее гениального, чем он, и нет человека, к которому понятия "неумного", или "бестактного", или "ошибочного" шли бы менее, чем к нему. Он был тою умеренною, солидною формою ума, характера и красоты, на которою невольно любуешься и за которою никогда не следуешь. Таким он, в сущности, остался и сейчас: удивительно, как за 25 лет люди, в сущности, нисколько не изменились. Величественная пассивность его соделывает из него идеального председателя прений: без него парламент просто не смог бы, не сумел бы так начаться, как начался. Это - врожденный, ничего не делающий барин, но умный, но зоркий, но наблюдательный, бесстрастный, холодный, безгранично терпеливый. Самые черты его лица, имея только в себе общечеловеческое и европейское, не имея ни чуточки русского, чего-нибудь "этакого" в носе, в губах, чего-нибудь характерного в улыбке, во взгляде, - удивительно походят к роли и смыслу председательствования. "Родятся же... без плюса и без минуса... без пороха и мороза", - думаешь, глядя на него. Мне кажется, он так и родился уже - солидным мужем, солидным гражданином, солидным ученым - и именно по кафедре римского права, науки умной и беспристрастной. И нельзя, невозможно представить его ребенком, шалуном, школьником, студентом, клакером в театре, энтузиастом около рампы, женихом, политическим бойцом. Сидит... И как хорошо сидит!... Единственный, так удачно вылившийся у природы, дар восседания... Если не Зевс, то трон Зевса, или точнее, что-то слившееся из трона и того места, которое сидит на нем..."*(121)Созданная для смягчения конфликтов, накопившихся в русском обществе к концу 1905 года, Первая Государственная Дума сама стала источником конфликтов. "Светлый день 27 апреля, - отмечал в своих мемуарах И.В. Гессен, - и остался единственным, уже на завтра началась открытая непримиримая война между Думой и правительством"*(122).
К началу июля кадетам стало казаться, что правительство терпит в этой войне поражение. В столице появились устойчивые слухи о том, что император Николай II стал склоняться к мысли о том, чтобы отправить его в отставку и создать новое правительство из представителей думских фракций и авторитетных общественных деятелей, которое будет пользоваться доверием со стороны Государственной Думы. Как впоследствии обнаружилось, слухи эти были не беспочвенными. Переговоры между представителями государя и думских фракций о формировании такого правительства действительно велись. Так, их вел дворцовый комендант Д.Ф. Трепов с лидером кадетов П.Н. Милюковым, министр внутренних дел П.А. Столыпин с председателем Думы С.А. Муромцевым. В ходе подобных переговоров составлялись списки возможных составов нового правительства. В числе кандидатур на пост Председателя Совета Министров во всех этих списках фигурировал С.А. Муромцев. Я.В. Глинка, служивший при нем в канцелярии Государственной Думы, писал об этом в мемуарах: "Уже к концу первого месяца нашей работы я стал близким человеком для Муромцева, и он деспотически не отпускал меня от себя и [тогда,] когда заговорили о перемене в Царском [Селе]*(123) курса в сторону образования ответственного министерства, что имело, очевидно, какое-то основание, так как Муромцев говорил об этом и мне, намекая на то, что если ему будет поручено составить кабинет, то не пойду ли я с ним. Я знаю, что в один из дней он с несколькими своими софракционерами должен был ехать в Царское Село. Все сидели во фраках и ждали сигнала к отъезду. Но правительство не дремало, и вдруг поездка была отклонена"*(124). Приведенное свидетельство Я.В. Глинки подтверждается в воспоминаниях князя Д.И. Бебутова*(125) и М.М. Винавера*(126). О том, что Муромцев надеялся в конце июня 1906 года стать премьер-министром России, написал в мемуарах и П.Н. Милюков. Он рассказал, в частности, что однажды во время заседания Думы к нему в корреспондентскую ложу пришел думский пристав и сказал, что председатель Думы просит его немедленно прийти к нему в кабинет. Когда Милюков зашел к Муромцеву, тот поднялся с кресла и без всяких предисловий спросил: "Кто из нас будет премьером?" Павел Николаевич, невольно засмеявшись от такого приема, ответил, что по его мнению, никто не будет. Но Муромцев продолжал настаивать на ответе на его вопрос. И тогда Милюков якобы сказал ему: "Что касается меня, то я с удовольствием отказываюсь от премьерства и предоставляю его вам". По словам Милюкова, Муромцев, услышав такой ответ, "не мог скрыть охватившей его радости - и выразил ее в жесте, который более подходил на антраша балерины, нежели на реакцию председателя Думы"*(127).Надеждам Муромцева и его соратников не удалось сбыться. В конечном итоге император Николай II пришел к мнению разрешить конфликт между Государственной Думой и правительством роспуском Думы. Высочайший указ об этом был подписан 8 июля 1906 года.
Первая Государственная Дума просуществовала, таким образом, всего 72 дня. Правительство, конечно же, не хотело работать в союзе с парламентом*(128), но в этом нехотении было больше страха перед неизвестным, чем сознательного неприятия представительного органа. Парламенты давно уже действовали в Великобритании, Франции, США, Германии, и вряд ли кто из членов российского правительства считал такой орган чем-то ненормальным и сомневался, что он рано или поздно станет неотъемлемой частью политической системы и Российской империи. Бьлыпая часть вины за неудачу первой попытки утвердить в России парламентаризм лежала на лидерах партии кадетов, направлявших работу Первой Государственной Думы. Они не сумели правильно оценить политическую ситуацию, сложившуюся в России к весне-лету 1906 года. Они преувеличивали революционность народных масс и преуменьшали силу правительства. Им казалось, что если Государственная Дума будет решительна в своих действиях, то царь Николай II пойдет на дальнейшие уступки и позволит думскому большинству сформировать состав правительства. Поэтому вожди конституционно-демократической партии отвергали какие-либо компромиссы с царем.
С.Ю. Витте говорил в одном из своих интервью о позиции, которой придерживались вожди партии кадетов в конце 1905 - в первой половине 1906 года: "К сожалению, они так увлеклись своим энтузиазмом, что рассуждали по-детски. Они тогда хотели не такого образа правления, который во Франции существует теперь, а желали одним прыжком учредить в России французскую республику далекого будущего"*(129).
Л.Н. Толстой отзывался о Первой Государственной Думе более негативно. В интервью корреспонденту газеты "Новое время" Ю. Беляеву писатель заявлял: "У меня от Думы три впечатления: комичное, возмутительное и отвратительное. Комичное потому, что мне все кажется, будто эти дети играют "во взрослых". Ничего нового, оригинального и интересного нет в думских прениях. Все это слышано и переслышано. Никто не выдумал и не сказал ничего своего... У депутатов все перенято с европейского, и говорят они по перенятому, вероятно, от радости, что у них есть "кулуары", "блоки" и прочее и что можно все это выговаривать... Возмутительным в ней мне кажется то, что, по справедливым словам Спенсера, особенно справедливым для России, все парламентские люди стоят ниже среднего уровня своего общества и (вместе с тем) берут на себя самоуверенную задачу разрешить судьбу ста миллионов населения. Наконец, отвратительное по грубости, несправедливости выставляемых мотивов, ужасающей самоуверенности, а главное - озлобленности..."*(130) (курсив мой. - В.Т.).
Но самую жесткую оценку дал поведению кадетов в Первой Государственной Думе В.В. Розанов, который писал в статье "Кадетская критика итогов Думы": "Эти "политики чистой воды" показали, что в них ничего кроме честолюбия и властолюбия не содержится, что это те же всевластные и самоупоенные бюрократы, но только одетые в пиджак, а не в мундир. Под их аграрного программою, которую они пассивно приняли от "левых ослов", не вложив в нее ничего оригинального от себя, - не содержалось ни малейшей любви к крестьянству, ни малейшей заботы о народе; да и вообще это была та "фальшивая карта", которую кадетский игрок эффектно бросил на стол, зная хорошо про себя, что она будет "убита", и ни малейшее не смущаясь этим результатом, потому что "что же им Гекуба"! Не для крестьянского же благополучия кадеты вошли в Таврический дворец: они вошли туда для собственного благополучия. Портфели министров для глав партии и должности директоров департаментов для вторых лиц ее - таковы были подспудные вожделения. Никакого настоящего патриотизма и никакого горячего интереса к России не было у этой партии, половина которой состояла из инородцев. Партия эта прямо шла к разложению России, все поставив на карту ради личного куша, ради личных прожорливых инстинктов. Никто так не повредил русскому конституционализму, как она, на первом же шагу обмакнув его в грязь, отняв у него тот идеализм, который так необходим всякому новому движению именно в первую пору его существования. Это вред никак не мог быть возмещен тою умелостью в парламентской технике, тем знанием ее приемов и манер, которым напыженно обучал первую Думу ее председатель, г. Муромцев, и ее закулисный диктатор, г. Милюков. Умелость пришла бы потом неопытному учреждению; да и вообще эти практические умения вырабатываются сами собою в будничной практике. Но ничто не заменит высокого порыва бескорыстного одушевления, одушевления не личными и не партийными интересами, а высоким благом отечества"*(131) (курсив мой. - В.Т.).
Весомость приведенным словам Розанова придает оценка, которую дал политике кадетов в Первой Государственной Думе член Центрального комитета этой партии В.А. Маклаков. По его признанию, кадеты не хотели унизиться до совместной работы с царской властью, а соглашались быть только хозяевами России*(132).
С.А. Муромцев не относился к числу радикалов: он был готов сотрудничать с правительством. И потому прямой его вины в неудаче, которая постигла Думу, не было. Однако после ее роспуска о нем уже не говорили как о человеке, наиболее подходившем на роль председателя Думы. "Муромцев авторитетом, и немалым, обладал, - отмечала в своих мемуарах А.В. Тыркова. - Красивый, с правильными чертами лица, с седой, острой бородкой и густыми бровями, из-под которых темнели выразительные глаза, Муромцев одним своим появлением на трибуне призывал к благообразию. Когда страсти разгорались, особенно в те дни, когда в министерской ложе появлялись министры, внушительный вид председателя, его такт, выдержка не давали законодательному собранию превратиться в необузданный митинг. Впрочем, даже ему это не всегда удавалось. Удивительно, что при таком чувстве меры, при таком уважении к форме Муромцев не сумел или не постарался повлиять на самую сущность кадетской политики в Государственной Думе. Правда, став председателем, он от партийной жизни отстранился, вышел из центрального комитета, никогда не бывал на собраниях парламентской фракции. По его мнению, идеальный председатель обязан быть выше партии. Но все-таки какая это расточительность, что весь свой трезвый аналитический ум он направил на созидание обличья Государственной Думы, ничего не вкладывая в ее подлинную, кипучую жизнь. Муромцев не пытался стать посредником между властью и Думой, найти пути к соглашению, хотя все это входит в обязанности председателя, особенно в такой переломный момент истории. Ему мешало общее настроение оппозиции, к которой он по-прежнему принадлежал, хотя в партийных сборищах и не участвовал. Мешала также должностная самоуверенность и гордыня. Он говорил: "Председатель Государственной Думы второе после государя лицо в империи". Ревниво и замкнуто стоял он на созданной им высоте"*(133).
9 июля - в день, когда был опубликован Высочайший указ о роспуске Государственной Думы - группа бывших депутатов (главным образом те из них, которые представляли в Думе кадетскую партию) отправилась в Финляндию для выработки и принятия воззвания к населению России. Муромцев поехал в особом вагоне первого класса, весь его занимая своей персоной - он продолжал ощущать себя председателем Думы, хотя такого учреждения уже не существовало. После непродолжительного совещания, состоявшегося в Выборге поздним вечером 10 июля, бывшие думцы приняли документ, которому дали возвышенное наименование "Народу от народных представителей"*(134).
Обращаясь к гражданам "всей России", они утверждали в этом воззвании, что исполняли поручение народа своим представителям "добиваться земли и воли": "составляли законы для обеспечения народу свободы", "требовали удаления безответственных министров, которые, безнаказанно нарушая законы, подавляли свободу"*(135). В качестве главной причины роспуска Государственной Думы Выборгское воззвание называло желание народных представителей "издать закон о наделении землею трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих". "Правительство, - говорилось в рассматриваемом документе, - признало такой закон недопустимым*(136), а когда Дума еще раз настойчиво подтвердила свое решение о принудительном отчуждении, был объявлен роспуск народных представителей".
В заключительной части Выборгского воззвания, призвав граждан России крепко стоять "за попранные права народного представительства", бывшие думцы заявляли: "Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда правительство распустило Государственную Думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег. Если же правительство, чтобы добыть себе средства, станет делать займы, то такие займы, заключенные без согласия народного представительства, отныне не действительны, и русский народ никогда их не признает и платить по ним не будет. Итак, до созыва народного представительства не давайте ни копейки в казну, ни одного солдата в армию"*(137).
Выборгское воззвание подписало в общей сложности 232 бывших депутата Государственной Думы*(138). Многие из них не скрывали при этом своего отрицательного отношения к содержанию данного документа и ставили свою подпись исключительно из чувства солидарности со своими товарищами или потому, что не желали слышать в свой адрес обвинений в трусости.
В сентябре 1906 года против ста шестидесяти девяти бывших депутатов Думы, подписавших Выборгское воззвание, было возбуждено уголовное дело по статье 51 и п. 3 части 1 статьи 129 Уголовного уложения Российской империи 1903 года*(139). С 12 по 18 декабря 1907 года это дело рассматривалось на заседании Особого Присутствия Санкт-Петербургской Судебной Палаты*(140). 167 из 169 обвиняемых были признаны виновными в совершении преступления, предусмотренного указанной статьей, и приговорены за намерение "возбудить население России к неповиновению и противодействию закону посредством распространения особого воззвания, обращенного к народу" к трехмесячному тюремному заключению. В числе осужденных оказался и С.А. Муромцев. Адвокаты подсудимых пытались обжаловать этот приговор, ссылаясь на допущенные судом процессуальные нарушения. Но Уголовный кассационный департамент Правительствующего Сената на своем заседании, состоявшемся 11 марта 1908 года, отверг их кассационные жалобы*(141).
Назначенное судом наказание Муромцев отбывал в период с 13 мая до 11 августа 1908 года в московской Таганской тюрьме ("Таганке"). Скучную тюремную жизнь он, как и положено ученому, скрашивал чтением научных книг. Из библиотеки Московского университета ему передали, по его просьбе, книги германских правоведов о древнееврейском праве. Сидя в тюремной камере, он писал программу и план-график лекций по гражданскому праву, набрасывал черновики статей, отвечал на многочисленные письма, которые получал часто от совершенно незнакомых людей.
Последнюю свою ночь в тюрьме Муромцев не спал, сидел одетый и ждал освобождения. И оно пришло с рассветом. В 4 часа утра 11 августа тюремный надзиратель открыл камеру и объявил, что бывшие думцы свободны. Так завершилась история Первой Государственной Думы... и политической деятельности Сергея Андреевича Муромцева.
Согласно статье 26 Уголовного уложения Российской империи 1903 года "присуждение к заключению в исправительном доме сопровождается лишением прав состояния...". В соответствии же со статьей 7 Высочайше утвержденного 6 августа 1905 года "Положения о выборах в Государственную Думу" лица, "подвергшиеся суду за преступные деяния, влекущие за собой лишение или ограничение прав состояния", не имели права избирать и избираться в Государственную Думу. Бывших думцев, попавших за распространение Выборгского воззвания под следствие и под суд, как правило, не лишали прав состояния, но запрещали участвовать в выборах в новую Государственную Думу. Муромцева, в отличие от других думцев, все же исключили из сословия дворян. А это, в свою очередь, означало, что Муромцев не мог быть присяжным поверенным. Единственным способом заработка для него оставалась с этих пор преподавательская деятельность.
Еще в то время, когда Муромцев являлся председателем Государственной Думы, произошло его возвращение в Московский университет. 18 марта 1906 года декан юридического факультета А.С. Алексеев и секретарь В.М. Хвостов направили в Совет Московского университета ходатайство следующего содержания: "Юридический факультет в заседании своем 17-го сего марта выслушал заявление, подписанное 9-тью членами факультета о желательности, ввиду предложенного факультетом расширения преподавания, усилить состав факультета приглашением 4-х нижеследующих лиц: М.М. Ковалевского, С.А. Муромцева, кн. Евг. Трубецкого, Г.Ф. Шершеневича; факультет единогласно присоединился к этому заявлению. Ввиду сего факультет имеет честь ходатайствовать перед Советом о возбуждении перед министром народного просвещения ходатайства о назначении означенных лиц на следующие должности в Московском университете: бывшего профессора Московского университета, доктора государственного права Максима Максимовича Ковалевского - на должность сверхштатного ординарного профессора по кафедре государственного права без содержания; бывшего профессора Московского университета, доктора гражданского права Сергея Андреевича Муромцева - на должность штатного ординарного профессора по кафедре гражданского права; профессора университета Св. Владимира, доктора государственного права кн. Евгения Николаевича Трубецкого - на должность штатного ординарного профессора по кафедре энциклопедии права и истории философии права; профессора Казанского университета, доктора гражданского права Габриеля Феликсовича Шершеневича - на должность штатного экстраординарного профессора по кафедре торгового права и торгового судопроизводства. При этом факультет имеет честь просить Совет возбудить ходатайство о сохранении за С.А. Муромцевым права остаться присяжным поверенным Московской Судебной Палаты"*(142).
29 марта 1906 года на заседании Совета Московского университета было рассмотрено обращение юридического факультета. При последовавшем затем закрытом голосовании посредством записок оказалось, что в пользу проф. Ковалевского высказалось 39 из 43 присутствовавших членов Совета; проф. Муромцева - 32, проф. Трубецкого - 35 при одном воздержавшемся, проф. Шершеневича - 28. На основании этих результатов члены Совета приняли решение ходатайствовать перед министром народного просвещения о назначении профессоров Ковалевского, Муромцева, кн. Трубецкого и Шершеневича на должности профессоров Московского университета, согласно представлению юридического факультета*(143).
27 июля 1906 года из канцелярии попечителя Московского учебного округа было направлено в Совет Московского университета следующее сообщение: "Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 24 июня с. г. за N 48, определен на службу из отставных статский советник, доктор гражданского права Муромцев сверхштатным ординарным профессором по кафедре гражданского права... К сему действительный статский советник Извольский счел нужным присовокупить, что профессор Муромцев назначен на вышеназванную должность без содержания"*(144).
С 1907 года Муромцев читал лекции также в Демидовском юридическом лицее, в 1908 году - лекционный курс по гражданскому праву в Высшем коммерческом институте. С 1 октября 1908 года профессор Муромцев преподавал в Народном университете им. Шанявского, читая в первый учебный год лекции по энциклопедии права, а во второй - еще и лекции по гражданскому праву. В начале 1909 года Муромцев приступил к чтению лекций по гражданскому праву в рамках Высших женских курсов. В результате учебная нагрузка Муромцева составляла в последний год его жизни по 20 часов в неделю. "Обозрение преподавания на юридическом факультете Императорского Московского университета на 1910-1911 учебный год" показывает, что в своей alma mater он должен быть читать курс системы римского права по 6 часов в неделю.
Профессор М.М. Ковалевский писал о том положении, в котором оказался С.А. Муромцев после роспуска Государственной Думы: "Кто, подобно мне, занимался с 23-летнего возраста преподавательской деятельностью, знает, что лекция требует затраты большой нервной энергии. Мне никогда не приходилось читать лекции без подготовки, иногда требовавшей не нескольких часов, а дней и недель. Но и хорошо подготовленную лекцию всегда начинаешь при некотором сердечном волнении, разумеется тщательно скрываемом от аудитории. Читать более 20 лекций в неделю, как это делал Муромцев в последние дни своей жизни, это своего рода самоубийство"*(145).
В сентябре 1910 года к супругам Муромцевым, проживавшим в скромной квартире вместе с сыном, приехала дочь Ольга. Сергей Андреевич уступил ей свою комнату, а сам снял на время номер в гостинице "Националь": университет находился совсем рядом - удобно было ходить на лекции. Воскресный день 3 октября он провел со своей семьей, но на ночь отправился в гостиницу, сказав, что вернется домой не позднее 9 часов утра. Однако домашние его не дождались. Чтобы узнать, что случилось, в гостиницу поехал сын. В номер отца он достучаться не смог и вызвал в гостиницу мать с сестрой. Вместе с полицией они вошли в номер - Сергей Андреевич был мертв. Врачи дали заключение о том, что он скончался во сне от внезапного сердечного приступа.