МИНИСТЕРСТВО ДУХОВНЫХ ДЕЛ И НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ KAK СРЕДСТВО НОВОЙ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ ГОСУДАРСТВА

Изменения, внесенные в синодальное управление и ду­ховное образование в начале церковных реформ XIX века, в целом сохраняли традиции, заложенные еще Петром Великим. Александр I продолжал осуществлять идею огосударствления Русской Православной Церкви как идеологического института.

На самом деле повышенная набожность императора не являлась главной причиной, сделавшей религиозную политику особенно актуальной в Российской Империи после 1812 года. Изменилась геополитическая концепция государства, вызван­ная новой религиозной ситуацией в стране. «В предшествующее столетие границы страны расширились, — пишет Е.А. Вишлен- кова, — и в состав общества влилось значительное количество неправославного населения — прежде всего католиков, проте­стантов, иудеев, униатов западных губерний» (2). Политическая целесообразность требовала от верховной власти решения про­блемы религиозного объединения всех народов России на ос­новах некой новой христианской веры. Первым носителем и основным идеологом «евангельского государства» должен был стать Александр I как глава государства (3).

Поддерживали Александра I в его особой христианской миссии в этот период многие высокопоставленные чиновники. Среди них, как уже упоминалось, были и К.В. Нессельроде, и Адам Чарторыйский, и член Государственного Совета Р.А.

Особая христианская миссия Александра I легла в основу внешней и внутренней политики. В 1812 году было учреждено Российское библейское общество, в 1815 году — сформирован Священный союз, а через два года после этого — Министер­ство духовных дел и народного просвещения.

Двойное Министерство должно было служить дальнейшей глубокой интеграции церквей отдельных направлений в хрис­тианстве наряду с другими вероисповеданиями в России. Новое министерство должно было также осуществить интеграцию си­нодального управления и народного образования. Процесс ин­теграции был связан с изменением статуса Синода как высше­го законосовещательного, административного и судебного пра­вительственного органа по делам Русской Православной Церк­ви. Уменьшение коллегиальности этого органа в принятии ре­шений, как уже говорилось, наметилось еще в октябре 1803 года и связано также с личностью князя А.Н. Голицына. В этом году он был назначен обер-прокурором Синода. В этом же году император утвердил новую инструкцию с более широкими для него полномочиями. С того времени в канцелярии А.Н. Голицы­на стали сосредоточиваться наиболее важные вопросы по цер­ковным делам. Но при ослаблении коллегиальности этого выс­шего государственного органа его статус все же оставался неиз­менным до 1817 года.

В 1816 году была предпринята очередная кадровая переста­новка в высших органах власти.

Это «желание» императора вносило своеобразие в прежнюю систему просвещения. Общую концепцию, которую определил в этой области еще Петр I, Александр I сохранил. Смысл ее был в развитии и укреплении государственного влияния на ду­ховное образование. Данный процесс, как известно, имел по­степенный, эволюционный характер. Особенность политики Александра I в области развития духовного образования была выражена в задачах уже упомянутого манифеста от 24 октября 1817 года. Одна из задач касалась объединения «практических дел духовных всех вероисповеданий в России». Решение другой задачи предполагало улучшение учебных программ «во имя усо­вершенствования по знаниям» во всех учебных заведениях неза­висимо от их ориентации (7). Это послужило поводом многих ученых не без основания считать, что новое министерство было данью религиозной политике мирового протестантизма. Извес­тно, что в 1817 году «протестанты всего мира праздновали трех­сотлетие Реформации. В честь этого события произошло соеди­нение всех протестантских церквей и сект в одно исповедание. Оно было подготовлено широким мистическим движением в Европе» (8).

Задачи манифеста вытекали из главной цели, поставлен­ной перед новым министерством, — христианизации всей сис­темы народного просвещения путем объединения народного и духовного образования и церквей всех вероисповеданий под единым руководством Министерства духовных дел и народного просвещения. Так предполагалось воплотить в жизнь идею об «истинном просвещении» на основах христианского благочес­тия, которая сформулирована в начале этого правительствен- ного документа.

Согласно цели и задачам Министерства духовных дел и народного просвещения, определялась и его структура. Она рас­крыта во второй части манифеста под названием «Особенный наказ Министерству духовных дел и народного просвещения». Здесь, прежде всего, подчеркнуто, что «степень и пределы вла­сти» Министерства, а также правила его взаимоотношений с другими органами государственной власти и с подчиненными ему организациями «определяются подробно общим учрежде­нием министерств, состоявшимся 25 июня 1811 года» (9), где определены функции министерств как центральных исполни­тельных органов (10).

Этой ссылкой на более ранний закон подтвержден неиз­менный курс реформ государственного управления Российс­кой империи по учреждению министерств как исполнительных органов самодержавной власти. В данном смысле новое мини­стерство стало результатом следующего шага в реформирова­нии государственного аппарата управления. Но цель двойного предназначения его, а именно управление всеми духовными делами и народным просвещением, отразилась на внутренней структуре. Новое министерство состояло из Департамента ду­ховных дел, Департамента народного просвещения, Главного правления училищ и двух комитетов — ученого и хозяйствен­ного.

Каждый департамент этого центрального органа исполни­тельной власти состоял из нескольких отделений, а министр должен был иметь свою канцелярию и через нее управлять на местах органами среднего звена в губерниях, округах и волос­тях. Особое место в манифесте отведено структуре Департамен­та духовных дел. Департамент объединял собой все церкви хри­стианских конфессий России, а также мечети и синагогу (11). Но при этом православной церкви было уделено специальное внимание. Оно проявилось следующим образом. Департамент духовных дел состоял из двух отделений. Одно из отделений управляло делами только православной церкви, другое — като­лических и протестантских церквей, мечетей и синагоги. Пра­вославное отделение Департамента имело два стола. Номенкла­тура дел по докладам и отчетам Синода являлась «предметом занятий первого стола».

Второй стол отделения греко-российского исповедания занимался документами «по части исполнительной Министер­ства духовных дел и народного просвещения». Перечень доку­ментов этого стола разделен на четыре категории по признаку их составления на том или ином уровне государственной власти. Высочайшие повеления государя отнесены к категории «А», представления Синода на основе высочайших повелений — к категории «Б», исполнительные дела по представлению самого министра составили категорию «В», остальные две категории «Г» и «Д» состояли из дел, основанных на представлениях ду­ховного и светского «начальства» среднего звена управления.

Судя по списку перечисленных дел того и другого стола, оставалось непосредственное вмешательство Александра I в дела епархиальных архиереев и митрополитов в связи с формирова­нием состава Синода из их числа, а также в дела духовенства в придворных церквах. В остальных случаях император осуществ­лял свое влияние через Синод и нового министра. В частности, за Синодом сохранялось право, действовавшее до 1817 года, назначать и увольнять «присутствующих в синодальных конто­рах», состав которых формировался в провинциях из местного духовенства. Но при этом сделана существенная оговорка, что синодальные документы подобного рода имели силу лишь с «высочайшего повеления» государя, т. е. на этих документах дол­жна стоять подпись императора, разрешающая их реализацию.

В руках нового министра сосредоточивались дела по назна­чению и увольнению обер-прокурора и обер-секретаря Сино­да, правителя дел Комиссии духовных училищ, прокуроров синодальных контор, дела по награждению «духовных особ зна­ками монаршей милости...

Может сложиться впечатление, что Синод и новый ми­нистр, которым стал князь А.Н. Голицын, находились в равном положении по отношению к императору. Но содержание вто­рой части манифеста не подтверждает этого первоначального впечатления. Здесь расписаны порядок взаимоотношений ми­нистра с Синодом, при которых министр «по званию своему находился в таком же отношении к Святейшему Правитель­ствующему Синоду, в каком Генерал-Прокурор к Правитель­ствующему Сенату». Эти отношения построены на основе ново­го «порядка подачи докладов и отчетов обер-прокурора... по ча­сти Святейшего Синода и Комиссии духовных училищ». Адре­сатом подачи этих документов, как уже говорилось, оставался «Государь Император». Но сам процесс представления изменился. Если в бытность А.Н. Голицына обер-прокурором Синода сино­дальные документы подавались Александру I на подпись без посредников, то в 1817 году появился посредник в лице нового министра. Отныне П.С. Мещерский, новый обер-прокурор Си­нода, обязан был представлять свои доклады и отчеты мини­стру духовных дел и народного просвещения. Министр имел право решать, допустить ли обер-прокурора с докладом к им­ператору или идти к государю самому. Манифестом предусмот­рено такое же посредничество министра между государем и ар­хиереями Русской Православной Церкви (15).

Содержание параграфа 115 второй части манифеста свиде­тельствует о еще более глубокой зависимости Синода от мини­стра. В нем говорится, что «министр сносится со Святейшим Синодом двояким образом: он дает предложения сам или пред­лагает их через посредство обер-прокурора» для обсуждения на заседании Синода. При принятии решения Синод обязан был учитывать эти предложения. В противном случае министр имел право, ознакомившись с протоколами заседаний, вернуть их обратно «для совокупного рассмотрения с мнением министра» (16). С целью прямого сношения нового министра с Синодом был предусмотрен и специальный стол для него на синодаль­ных заседаниях.

Таким образом, Синод утратил свою самостоятельность в управлении делами православной церкви, а П.С. Мещерский не стал полноправным преемником А.Н. Голицына на службе в качестве обер-прокурора Синода. В отличие от нового мини­стра, он не имел права на личный доклад императору без по­средника, каковым стал А.Н. Голицын (17).

В этом же параграфе говорится о том, что министр «по званию своему является членом Комиссии духовных училищ» (18). Синод, при котором еще в 1808 году была создана эта Ко­миссия, утратил свою власть над ней в новой системе служеб­ных отношений. Комиссия духовных училищ была переподчи- нена лично министру А.Н. Голицыну.

17 октября 1818 года князь написал распоряжение прави­телю дел Комиссии духовных училищ А. Ястребцову о том, ка­кие и как должны готовиться им документы по делам духовных школ на подпись министру. Согласно этому распоряжению пра­витель дел Комиссии должен был «в сношениях своих... к уп­равляющему Государственным заемным банком об отпуске де­нег из числа комисских капиталов... к Опекунскому Совету... с другими министрами и прочими Главноначальствующими свет­скими местами и лицами... когда сие потребно... по всем делам вообще» готовить письменный вариант определения, затем пред­ставлять министру «немедленно полные и ясные выписки» из них, «дабы можно было без затруднения делать по Департамен­ту духовных дел потребное исполнение» (19).

Совершенно очевидно, что в данном случае обер-проку­рор Синода утратил свои контролирующие функции над дела­ми Комиссии духовных училищ. Его участие в этих делах в но­вом правительственном документе не упомянуты. Показана пря­мая связь правителя дел комиссии и министра духовных дел и народного просвещения.

Правитель дел комиссии А. Ястребцов не замедлил про­явить свою готовность подчиниться распоряжению министра и 21 октября 1818 года написал рапорт на его имя, в котором уверял князя, что «надлежащее исполнение имеет быть чинено во всей силе данного предписания» (20).

Кроме того, дела духовных учебных заведений, которыми до 1817 года ведала комиссия, сосредоточивались теперь не толь­ко в отделении греко-российского исповедания. В зависимости от «свойства» дел они могли быть переданы министром либо во второе отделение департамента духовных дел, либо ученому и хозяйственному комитету. Комиссия перестала быть централь­ным органом управления духовными школами православного толка. Была стерта грань по линии управления духовными шко­лами католического, православного и других исповеданий, а также грань между духовными и светскими школами. Одновре­менно с утратой своих прежних функций комиссия через ново­го министра получила дополнительную возможность влияния на народное образование в целом.

Таким образом, в результате переподчинения комиссии и самого Синода новому министерству они превратились во вспо­могательные органы при министре духовных дел и народного просвещения. Через комиссию как канцелярию А.Н. Голицына проходили дела не только духовных школ православного веро­исповедания, но и других учебных заведений. При этом назва­ние Комиссии духовных училищ осталось прежним.

Повышенное внимание государства к синодальной струк­туре управления и упразднение прежнего статуса Синода по­влекли за собой изменения и в положении духовной цензуры. До 1817 года духовная цензура, как уже отмечалось ранее, фор­мировалась при духовных академиях, а высшей цензурной ин­станцией была Комиссия духовных училищ. Вследствие измене­ния статуса комиссии, этой инстанцией стало Министерство духовных дел и народного просвещения. Функции цензуры пе­решли в ученый комитет, а хозяйственные проблемы духовных академий стали проблемами хозяйственного комитета министер­ства, а также отделения Департамента духовных дел.

Ученый и хозяйственный комитеты организовывали дея­тельность подчиненных им учреждений и обеспечивали их связь с министром. Комитеты по представлениям министра занима­лись, как уже отмечалось, цензурой учебных пособий, а также цензурой лекций преподавателей и их научных трудов. Кроме того, комитеты обеспечивали соответствующее материальное положение училищ, библиотек, учебных кабинетов и бурс (21).

В том же 1817 году в преддверии открытия министерства на основании именного указа от 6 января состоялась передача

А.Н. Голицыну от Синода дел по изданию и продаже священ­ных книг (22). В сущности, А.Н. Голицын в качестве президента Российского библейского общества и до 1817 года был причас­тен к изданию и распространению духовной литературы среди населения страны. Январский указ императора узаконил за ним право заниматься этой деятельностью уже не только в качестве презцдента библейского общества, но и как министра духов­ных дел и народного просвещения. Синод при этом был ущем­лен в своих правах на издание священных и богословских книг.

Тем не менее члены Синода и в этом случае проявили свою покорность по отношению к императорской власти. В при­нятом ими определении они признали всеобъемлющую власть над ними нового министра и выразили согласие «с соединени­ем дел Министерства народного просвещения с делами всех вероисповеданий в состав одного управления под названием Министерство духовных дел и народного Просвещения» (23). Видимо, уроки истории, полученные синодальными архиерея­ми в XVIII веке, не прошли для них даром. Как известно, бла­годаря церковной политике Петра I и его преемников право­славное духовенство лишилось патриаршей кафедры, а Русская Православная Церковь была подчинена государству. Этот про­цесс не был простым и безболезненным для духовенства. Но российским императорам XVIII века удалось снять недоволь­ства архиереев и священников и осуществить свой план подчи­нения Русской Православной Церкви светской власти. Алек­сандру I как преемнику этой протестантской государственной идеи было намного проще заниматься церковной политикой в духе XVIII века. Его церковная политика уже не встречала тако­го откровенного противостояния, которое было при Екатерине II со стороны архиерея Арсения Мациевича (24). Согласие си­нодальных архиереев с манифестом Александра I об учрежде­нии Министерства духовных дел и народного просвещения было вполне исторически объяснимо.

После обнародования манифеста об учреждении Мини­стерства духовных дел и народного просвещения последовали практические шаги А.Н. Голицына по формированию этого но­вого органа власти. Министр духовных дел и народного просве­щения перепрофилировал Комиссию духовных училищ в свою канцелярию. Сделав А. Ястребцова управляющим этой канцеля­рией по составлению деловых бумаг для министра, А.Н. Голи­цын продолжил формирование состава канцелярии по своему усмотрению. В «Подлинных определениях тайного советника князя А.Н. Голицына по Комиссии духовных училищ за 1817— 1819 годы» имеется двадцать девять его распоряжений по при­ему и увольнению чиновников этой комиссии.

Новых копиистов, регистраторов, экспедиторов, помощ­ников бухгалтеров, курьеров и прочих «трудящихся чиновни­ков» министр, как правило, подбирал из числа известных ему людей различных ведомств. Так, из канцелярии Синода были переведены в комиссию «копиист» В. Розенберг, регистратор Л. Сафайлов. По прошению синодского канцеляриста Е. Михайло­ва в канцелярию министра был определен его сын Павел. А.Н. Голицын перевел также в комиссию несколько служащих и из подчиненного ему попечительского Совета Императорского Человеколюбивого Общества. Например, некоего коллежского секретаря Рожановского он определил на службу помощником экспедитора по ученой части, а другого коллежского секретаря Савинова — помощником бухгалтера Комиссии духовных учи­лищ. Уволенного из комиссии снабжения солью курьера И. Гор­бунова князь принял на «вакансию курьера, с жалованием по штату положенным». В 1819 году Павел Михайлов, который слу­жил около двух лет помощником экспедитора по ученой части, был переведен «в экспедицию по экономической части». На его прежнее место министр принял уволенного из Московской ду­ховной академии бакалавра, магистра Петра Рогачева (25).

Список уволенных и принятых на службу в Комиссию ду­ховных училищ за первые три года руководства А.Н. Голицына можно было бы продолжить. Но и приведенные примеры сви­детельствуют о тщательном подборе служащих по принципу профессиональной «опытности» чиновников и их личного зна­комства с князем. Но не только это имело значение при назна­чении чиновников на службу. Учитывалась также их религиоз­ная ориентация и лояльность к религиозной политике государ­ства. Известно, что все служащие нового министерства разделя­ли протестантские настроения правительства, а многие из них были сами протестантами, как, например, П.П. фон Гетц, Е.П. Сиверс, К.А. Ливен и др. (26) На чиновничество по управлению церковью и образованием возлагались большие надежды с це­лью реализации идеологии о «евангельском государстве».

При подготовке того или иного распоряжения по комис­сии министр ссылался, как правило, на Высочайший указ от 8 августа 1808 года, утвердивший штатное расписание канцеля­рии прежней Комиссии духовных училищ. Тем самым подчер­кивалась неизменность внутренней структуры этого органа, ко­торый находился тогда в составе Синода.

Тем не менее комиссия, как и планировалось, занималась проблемами религиозно-нравственного воспитания и в гимна­зиях, и в университетах. Это стало возможным по причине двой­ственности прав и обязанностей самого министра и его много­численного аппарата ревизоров и попечителей светских и ду­ховных школ, которые руководствовались в своих действиях одними и теми же распоряжениями министра, составленными на основе указов императора.

Претерпела некоторые изменения процедура ревизии кон­спектов лекций учителей духовных школ. Она была передана императорским манифестом от 24 октября 1817 года в ведение канцелярии Комиссии духовных училищ при новом министре. В 1818 году была организована первая министерская проверка конспектов учителей Казанского, Нижегородского, Пензенс­кого, Санкт-Петербургского и других духовных учебных акаде­мических округов. Объектами внимания ревизоров министер­ства стали, главным образом, профессора духовных академий и семинарий. В названном году не были проверены конспекты лекций учителей лишь Пермской, Иркутской и Оренбургской семинарий. Но инициатива по отмене проверки конспектов лек­ций исходила не от учителей. Эта проверка не состоялась из-за затянувшегося процесса утверждения ректоров указанных се­минарий. В новых условиях управления рекомендовали ректоров «преосвященные», т. е. епархиальные архиереи. Список рекомен­дованных поступал к министру духовных дел и народного про­свещения, который вносил свои предложения в этот список и вновь рассылал его по епархиям, с целью получения от епар­хиальных архиереев согласия на изменения в списке. После это­го, получив список обратно, А.Н. Голицын согласовывал его с императором. Александр I ставил на нем свою резолюцию «быть по сему». Получив таким образом согласие и государя, А.Н. Го­лицын подписывал министерское постановление, утверждаю­щее список рекомендованных ректоров. Такая громоздкая про­цедура назначения ректоров при бесконечных согласовываниях в данном случае еще более затянулась. А.Н. Голицын по какой- то причине отложил свое утверждение ректоров «до некоторо­го времени» по Пермской, Иркутской и Оренбургской семина­риям. Поэтому в условиях вынужденного безвластия просто не­кому было в этих семинариях собрать и отослать в Комиссию духовных училищ конспекты занятий и лекций на проверку.

Проверка конспектов занятий также имела свою процеду­ру. Конспекты сначала поступали к главному ревизору комис­сии, роль которого в это время исполнял архиерей Филарет (Дроздов). Он составлял свое предварительное письменное мне­ние о них и вместе с мнением клал конспекты на стол мини­стра А.Н. Голицына. Министр прочитывал их вместе с заключе­нием Филарета (Дроздова), делал свои замечания и вновь отда­вал главному ревизору комиссии. После этого владыка Филарет от имени министра через его канцелярию возвращал конспек­ты по учебным округам с замечаниями А.Н. Голицына для об­суждения их на академических конференциях. По этим обсуж­дениям духовные академии составляли отчеты и отсылали на утверждение министру. В конце каждого отчета члены академи­ческих конференций непременно ставили свои подписи. После утверждения отчетов министром конспекты, наконец, возвра­щались к своим владельцам, т. е. к профессорам духовных акаде­мий и семинарий (27).

Процедура увольнения и перемещения выпускников ду­ховных учебных заведений тоже усложнилась в связи с деятель­ностью Министерства духовных дел и народного просвещения. Министр с согласия императора утверждал кандидатуры про­фессоров не только для университетов, но для всех семинарий и духовных академий. Он назначал учителей в гимназии, уезд­ные и церковноприходские школы (28). Новый министр давал также разрешение ученикам духовных училищ, «не окончив­шим курс наук, устраиваться на статскую службу» (29). Нако­нец, А.Н. Голицын был последней инстанцией для детей свя­щенников и церковнослужителей во время их перехода на свет­скую службу (30). Впрочем, Синод также принимал участие в решении этих вопросов. По крайней мере, дело о распределе­нии выпускников духовных училищ на преподавательскую служ­бу в светские учебные заведения обсуждалось на заседаниях Синода. Основанием для обсуждения были, как правило, доне­сения епархиальных владык в адрес Синода с просьбой «о на­правлении на вакантные места учителей в университеты и гим­назии выпускников семинарий и духовных академий, а также желающих преподавателей духовных школ».

В частности, 9 января 1818 года такие донесения составили архиепископ Тобольский Амвросий и епископ Иркутский Ми­хаил. Они просили Синод о разрешении направить учителя То­больской семинарии Василия Плотникова по «средней грамма­тике... студента философии Петра Булатникова», студентов се­минарского курса Христо-Рождественской церкви, а также Иркутской семинарии на учительскую службу в Иркутскую и Тобольскую гимназии преподавать грамматику, философию, риторику, богословие и закон Божий. Их донесения обсужда­лись на заседании Синода в присутствии министра А.Н. Голи­цына. Было принято совместное решение, по которому назван­ные архиереями лица увольнялись из духовного звания и на­правлялись служить учителями в гимназии. Это решение назва­но синодальным, но подписано оно министром духовных дел и народного просвещения и утверждено императором (31).

До 1817 года ученики духовных школ дворянского проис­хождения в отличие от детей духовенства имели право перехо­дить из духовного учебного заведения в светское. В период прав­ления нового министерства этот переход для них стал невоз­можным. Начало этому было положено в 1818 году после по­пытки ученика Могилевской семинарии Ксенофонта Скребня, который с разрешения своего отца бросил семинарию и посту­пил на службу в Рыльский пехотный полк, «куда был принят подпрапорщиком по праву дворянства». Первыми забили тре­вогу по поводу случившегося члены правления Могилевской семинарии. Они написали об этом представление в правление Санкт-Петербургской духовной академии, поскольку входили в ее учебный округ. Правление Санкт-Петербургской духовной академии, в составе ее ректора Филарета (Дроздова), ответ­ственного за сектор «семинарии» архимандрита Иннокентия, инспектора академии архимандрита Григория и других архи- ереев-профессоров академии, осудило поступок ученика К. Скребня и его отца священника Феодора, подробно изложив свое осуждение в представлении для Комиссии духовных учи­лищ.

Однако это представление заканчивается просьбой, обра­щенной к министру духовных дел и народного просвещения, «войти к Государю Императору с докладом о том: не повелено ли будет сделать постановление... чтобы дети, обучающиеся в духовных училищах священнослужителей из дворян, не были принимаемы ни в какую службу без предварительного сноше­ния с духовным начальством» (32). А.Н. Голицын передал просьбу архиереев Санкт-Петербургской духовной академии императо­ру. Александр I согласился с мнением архиереев и одобрил со­ответствующее постановление министра. 22 декабря 1818 года А.Н. Голицын довел до сведения членов Комиссии духовных училищ о мерах, предпринятых к возвращению в Могилевскую семинарию ученика Скребня. Эти меры были следующими. Че­рез дежурного генерала главного штаба Его Императорского Величества министр дал распоряжение о возвращении сбежав­шего ученика в духовное ведомство. После чего командир Рыль- ского пехотного полка полковник Некрасов уведомил свое на­чальство, «что помянутый ученик Скребень выключен из пол­кового списка и отправлен в Могилевскую духовную консисто­рию» (33).

Но Скребень никак не хотел возвращаться в Могилевскую семинарию, ссылаясь на то, что «не имел расположения к ду­ховному званию». Бумажная волокита по этому делу длилась целый год. Скребень продолжал упорствовать в своем нежела­нии учиться в Могилевской семинарии. Наконец, 23 декабря 1819 года вышло постановление Комиссии духовных училищ, запрещающее кому-либо из учеников духовных школ выходить из духовного ведомства без разрешения министра духовных дел и народного просвещения (34). Это постановление распростра­нялось и на учеников, которые позволяли себе без ведома ми­нистра устраиваться на службу в пределах епархиального ве­домства (35).

9 сентября 1820 года вышел в свет высочайше утвержден­ный доклад Комиссии духовных училищ «О чинах и преимуще­ствах в духовных училищах». В нем преподаватели духовных школ были поставлены в особое положение, которое во многом оп­ределяло специфику их деятельности. Узаконивалось присвое­ние научных степеней и званий не только за научные достиже­ния, как в светских школах, но и за выслугу лет, за отличные успехи в педагогической и просветительской деятельности. При­казывалось обязательно соблюдать условие, по которому док­тор, магистр, бакалавр и кандидат богословских наук должны быть духовного звания.

Проблему выхода учителей духовных школ в светское зва­ние в связи с их переводом на службу в Консисторию или дру­гой орган государственного управления церковью рекомендо­валось не решать на местном епархиальном уровне (36). Эта ре­комендация нашла свое отражение в более позднем положении Комиссии, датированном 12 августа 1823 года. Положение окон­чательно лишило архиереев всякого маневра в распределении на службу выпускников духовных школ в пределах епархии. Им было оставлено только право контролировать этот процесс и доносить о его нарушениях в Комиссию духовных училищ, а затем, выше по инстанции, министру (37).

Положение Комиссии от 1823 года окончательно разру­шило местное епархиальное право назначать на службу священ­но- и церковнослужителей из числа выпускников духовных школ. Оно еще больше укрепило централизованное управление ду­ховными учебными заведениями и Русской Православной Цер­ковью. Центральную исполнительную власть в данном случае олицетворял министр духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицын. Данное положение было отменено лишь 22 мая 1867 года после отмены крепостного права в России (38).

Непосредственно церковные дела тоже стали постепенно переходить в руки министра. В 1818 году император предпринял несколько мер, способствовавших этому переходу. Согласно высочайше утвержденному докладу Главного правления учи­лищ от 25 марта в министерство перешли капиталы эдукацион- ного фундуша, «обращенные на воспитание юношества». В док­ладе говорилось, что владельцы имений на государственных землях, т. е. арендаторы, прибыль с имений должны отдавать на развитие образования. Они не имели права продавать и пере­продавать свои земли без разрешения А.Н. Голицына. Прибыль от земель владельцы должны были направлять на счет Мини­стерства духовных дел и народного просвещения (39).

Эта форма государственного финансирования существо­вала еще при Екатерине II. Капиталы эдукационного фундуша распределялись через одноименные комиссии в каждой про­винции и предназначались для развития светских и духовных школ, преимущественно духовных академий. Соответственно эдукационный фундуш, или прибыль с арендных земель, пред­назначенная на развитие образования, поступала при Алексан­дре I на счет Министерства народного просвещения и Синода. Начиная с 1808 года, когда стали формироваться учебные ака­демические округа и были найдены другие источники матери­ального содержания духовных школ, эта прибыль перестала поступать на счет Синода. В 1818 году эдукационный фундуш перестал поступать и на счет Министерства народного просве­щения, поскольку само министерство, как и Синод, еще в 1817 году утратило свой прежний статус.

В этом же 1818 году состоялась передача министру А.Н. Голицыну синодальных дел по паломничеству к гробу Господ­ню в Иерусалим. Дела были переданы на основании письмен­ного предложения министра в адрес Синода. Мотивацией его предложения стали неблагоприятные политические отношения между Россией и Турцией. Путь на Иерусалим «испокон веку» лежал через Турцию, а турки «чинили препятствия... многочис­ленной братии» паломников из России. Не желая обременять Синод политическими проблемами, писал А.Н. Голицын, им­ператор поручил решить назревшую проблему ему. Министр «снесся» с турецкими властями, достиг соглашения о том, что «духовная братия» может совершать паломничество в любое время года, а светские паломники — не раньше сентября теку­щего года. Контроль за выполнением достигнутых договоренно­стей с турецкой стороной по паломничеству А.Н. Голицын так­же предложил синодальным архиереям оставить за ним. Синод согласился с изложенными министром доводами и передал ему свои полномочия по этому вопросу (40).

Успешно осуществлялось на практике данное императо­ром А.Н. Голицыну право поощрения и награждения «за хоро­шую службу на благо Отечества и Государя» представителей духовенства. Это право было закреплено высочайше подписан­ным синодальным постановлением «О раздаче в епархиях духо­венству бронзовых крестов в ознаменование 1812 года самим епархиальным архиереям». Постановление датировано 14 фев­раля 1818 года. В нем говорится о том, что руководит награжде­нием крестами Святого Владимира министр А.Н. Голицын. Он являлся ответственным за рассылку бронзовых крестов в про­винции, а также за то, «чтобы они на узкой ленте были одеты на шеи настоятелей церквей, монастырей и архиереев» (41). Последняя фраза постановления проникнута какой-то осторож­ностью и недоверием к духовенству, которое будто бы могло ослушаться высочайшего повеления и не надеть поверх своей рясы светские награждения. Впрочем, основание для такой ос­торожности у императора было.

Правительственная мера благодарности и поощрения слу­жителей церкви была введена еще Павлом I. Тогда во время процедуры награждения архиереи не желали принимать светс­кие награды и пытались выражать недовольство Павлу I. Неко­торые из них, например, митрополит Платон, категорически отказались повесить на свою рясу светские ордена. Александр I помнил этот конфликт и не желал его новой вспышки. Однако он также не желал отказываться от введенного Павлом I нов­шества, поскольку оно способствовало «приравниванию» пред­ставителей духовенства к светским чиновникам и подчеркива­ло, что для императора они являлись такими же подданными, как и все остальные россияне, что они выполняли не Божью волю на земле, а волю государя — помазанника Божия. Поэто- му-то и благодарность за службу должна исходить от государя, а не от самих архиереев. Во избежание возможных проблем во время процедуры награждения архиереев светскими орденами Александр I и повелел Синоду передать это дело министру А.Н. Голицыну, в преданности, организаторских и дипломатичес­ких способностях которого не сомневался (42). Одновременно с этим следует предположить, что православное духовенство, понимая опасность открытого противостояния императору, тай­но все же относилось негативно и к деятельности министерства и к религиозной политике государства в целом. В противном случае Александр I не был бы столь осторожным и недоверчи­вым к демонстрируемой лояльности некоторых православных иерархов по отношению к его конкретным решениям в осуще­ствлении религиозной политики.

Ущемление прав Синода как высшего органа управления проявилось и в сенатском постановлении от того же 14 февраля 1818 года, составленном вследствие именного указа «О донесе­нии духовных лиц министру духовных дел и народного просве­щения в случае употребления в воскресные дни сельских жите­лей на господские работы». Эти правительственные документы были вызваны сведениями с мест, которые «дошли до Его Императорского Величества, о том, что в воскресные дни» сель­ские жители используются на господских работах и потому не бывают в церквах и не слушают «Слово Божие». В связи с этим государь указал Сенату «сделать предписания от министра ду­ховных дел и народного просвещения по его части, дабы ду­ховные лица о всех таковых случаях доносили каждый раз по своему начальству министру, а он доводил бы о том до сведе­ния Комитет господ министров» (43).

Надзор за эксплуатацией крепостных крестьян помещика­ми считался делом государственным и до Александра I. Напри­мер, Екатерина II в 1864 году издала указ об обязательном по­сещении воскресной службы в церкви крестьянами и всеми подданными России. Это было обусловлено рациональным под­ходом к использованию человеческих возможностей, которые имеют свойство истощаться и нуждаются в воспроизводстве. Чтобы восстановить свою работоспособность, крестьяне долж­ны были отдыхать в субботу и воскресенье, посещая церковные службы. Контролировать выполнение указа императрица в свое время обязала Синод. До 1818 года эта синодальная обязанность была неизменной. В 1818 году Синод уже не принимал участия в надзоре за выполнением указа об обязательном посещении цер­кви крестьянами.

От Синода Министерству были переданы и другие тради­ционные дела греко-российской церкви, например, бракораз­водные. Это было связано с религиозной политикой правитель­ства после 1815 года, направленной на сближение различных христианских конфессий, особенно в западных провинциях Рос­сийской империи, где наиболее активно функционировали про­тестантские и католические церкви.

Так, в 1819 году в Синод через Лифляндскую обер-конси- сторию поступили жалобы лютеранских священников на пра­вославных священников, которые «брачевали людей», не спра­шивая их вероисповедания. Лютеране считали этот факт вопию­щим и, ссылаясь на именной указ от 20 декабря 1813 года, в котором император «изволил объявить по всей справедливости Высочайшее неодобрение свое на счет всякого обращения из одной веры в другую», просили Синод запретить православным священникам «отбирать» у лютеранской церкви паству.

Однако, заявлено Лифляндской обер-консисторией, «еже­ли могут быть терпимы сами по себе таковые перемены испове­даний, то они, по крайней мере, не должны быть позволяемы легковерным несведущим мальчикам и девочкам, не познав­шим еще учения той церкви, в которой они окрещены, умал­чивая о том, чтоб они были в состоянии познавать чуждое им вероисповедание».

Иначе говоря, лютеранские священники выступали про­тив крещения и исповедания детей, не достигших совершенно­летия. В свете всего сказанного Лифляндская обер-консистория просила не разрешать «Духовенству Православной Греческой церкви... венчать молодоженов, принадлежащих к Протестантс­кой церкви, пока не представят от пастыря своего свидетель­ства в том, что они оглашены в их приходе три раза», т. е. изучи­ли канон протестантской церкви и трижды были приняты в приход, и «что не оказалось никакого препятствия их бракосо­четанию». Вторая просьба консистории касалась несовершенно­летних и незаконнорожденных детей. Лютеранская церковь про­сила не обращать их в православную веру, пока они не смогут принимать самостоятельного решения.

В постановлении Синода, основанном на предложении министра духовных дел и народного просвещения, было при­знано, что первые «жалобы Лифляндской обер-консистории... справедливы». Необходимо сделать «предписание епархиальным и армейским священникам, чтобы они венчали только со сви­детельством пастора: священники должны уведомлять пастора о таковых браках и о времени их повенчания». Вторая просьба консистории — не крестить малолетних до их совершеннолетия — министром и Синодом была отклонена, поскольку «это про­тивно Евангельскому духу». «На сем основании» Синод поста­новил «принимать и присоединять к нашему исповеданию про­тестантов, имеющих понятие и совершенный возраст (мужской пол от 15 лет, женский... от 12 лет)». Малолетним же детям так­же не запрещать «приходить к нашей Церкви; но обряд присо­единения... совершать в том случае, когда и родители тех детей

подтвердят произволение их своим согласием» (44).

Таким образом, постановление, принятое Синодом на основании предложения министра А.Н. Голицына, было в пользу православной церкви. Ей разрешалось увеличивать число при­хожан за счет желающих принять православную веру независи­мо от их территориальной принадлежности, даже если на этих территориях традиционно функционировали церкви других хри­стианских конфессий. Государство стремилось решить проблему сближения различных христианских конфессий с помощью рас­ширения прав православного духовенства и уменьшения прав католических и протестантских пастырей. Подобное решение, направленное на сохранение статуса «господствующей» церк­ви, на котором настаивал А.Н. Голицын и Синод, вызывало недовольство у католиков и протестантов. «С точки зрения като­ликов, оно нарушало каноническую структуру церкви, подме­няло власть папы светской властью. Протестантов беспокоило благосклонное отношение правительства к религиозному воль­номыслию» (45).

Следующий шаг в этом направлении был сделан в 1820 году. 13 марта этого года император утвердил доклад министра духовных дел и народного просвещения «О высылке из России иезуитов и об упразднении Полоцкой иезуитской академии и подведомственных ей училищ». Основной причиной этой меры стало «обольщение иезуитами христиан греко-российской цер­кви» (46). Католическим монахам не разрешалось увеличивать число своих прихожан за счет их уменьшения в православной церкви.

Такая религиозная политика государства способствовала расширению влияния русской церкви на подданных империи, принадлежавших другим христианским конфессиям. Эта поли­тика являлась для российских императоров традиционной. Даже известный сторонник протестантизма Петр I при укреплении своей власти на вновь завоеванных территориях опирался на православное духовенство, правда, замененное в православной церкви на священников малороссов.

Александр I сохранил традицию укрепления императорс­кой власти на вновь присоединенных к России территориях с помощью православных архиереев. Поэтому в возникшем споре протестантских пастырей с православными священниками на западных территориях империи министр А.Н. Голицын защи­щал интересы православных священников.

А.Н. Голицын был высокообразованным и преданным го­сударю человеком. Не случайно Александр I ему более других доверял исполнение государственных дел по церковным про­блемам и образованию. Но А.Н. Голицын, как уже упомина­лось, еще при его назначении на службу обер-прокурора Сино­да в 1803 году откровенно признавался своему царственному другу, что чувствовал себя убежденным атеистом и поэтому не хотел бы занимать чужого служебного места. Этот серьезный довод Александр I не принял во внимание, потому что ему нужен был свой и преданный ему человек на этой службе, ка­ковым считал А.Н. Голицына. Отсутствие религиозных убежде­ний у князя не имело значения для императора.

Тем не менее, занимаясь долгое время церковными дела­ми и духовным образованием, А.Н. Голицын не мог не пред­принимать попыток понять смысл христианского учения. Ему это было необходимо, прежде всего, в силу служебного поло­жения. Поэтому несмотря на свое широкое светское образова­ние и атеистические убеждения, он еще до 1812 года, в канун назначения его президентом Петербургского библейского ко­митета, имел в своем доме Библию, чтобы изучить ее содержа­ние (47).

Позже А.Н. Голицын записал в своем дневнике (эта запись не датирована, но по ее контексту можно предположить, что она сделана после 1815 года), что пытается понять, «что есть Бог для человека», какова природа «творения... греха», роль че­ловеческого разума в этом творении и отношение Бога к чело­веку. В рассуждениях на подобные богословские темы А.Н. Голи­цын, на первый взгляд, не отступал от учения церкви, хотя и не употреблял необходимое при этом словосочетание «Русская Православная церковь». Он по правилам христианской пропо­веди писал, что «творение греха не что иное, как явления, про­исходящие от вкоренившихся в сердце страстей», что Бог ми­лосерден, стоит лишь покаяться в грехах, что «разум много вре­дит», когда мы стараемся познать то, что запрещено Всевыш­ним. В этом случае надо просто усмирить свою гордыню и «ве­рить слепо слову Божию и Его откровению, пока сделаемся достойными познавать то, что нам открыл Бог» (48).

Что значит «верить слепо» и как практически А.Н. Голи­цын представлял себе эту слепую веру для себя, он в своем дневнике не объяснил. Но зато он признался в том, как трудно ему было понять христианские догмы и как он обращался за помощью к некой духовной особе (имя не названо), которой жаловался, что при всем старании он никак не мог обратить себя к Богу. На это ему особа ответила: «Надобно терпеливу быть в обращении себя к Богу, так как мы должны быть терпе­ливы к постороннему лицу и молиться Богу, чтоб Он помог» (49). Иначе говоря, А.Н. Голицыну было предложено относить­ся к себе, как к постороннему человеку, чтобы лучше видеть недостатки, мешавшие ему обратить себя к Богу.

Вероятно, А.Н. Голицыну было трудно заниматься медита­цией и научиться свое «Я» отделять от собственного физичес­кого тела. Но, желая все же испытать на себе момент обращения к Богу, министр духовных дел и народного просвещения пред­принимал к этому попытки. Этим можно объяснить известный исторический факт, что А.Н. Голицын посещал мистические секты и любил беседовать с монахами о христианском учении, соответствуя тем самым духу александровской эпохи.

В записях дневника отражено также и особое отношение министра духовных дел и народного просвещения к Священ­ному Писанию, которое он считал по примеру протестантов единственным Божьим откровением (50). Судя по всему, не­смотря на то, что в своей государственной деятельности А.Н. Голицын в ряде случаев пользовался услугами православных священников, он относился неуважительно к обычаям русской церкви и не признавал такие почитаемые атрибуты церковной службы, как иконы и кресты, а также не видел в православных священниках посредников между Богом и людьми.

Тем не менее его поиски пути к Богу вызывали симпатии и у православных архиереев. В частности, в письмах архиманд­рита Фотия к князю А.Н. Голицыну от 16 и 17 марта 1824 года выражено уважение к министру духовных дел и народного про­свещения за его желание найти в своей душе «Христа и Лю­бовь». В конце второго письма архимандрит пожелал князю: «Мир тебе... теперь-то тебе благословенная твоя суббота настанет. С нами Бог». В начале своего общения с А.Н. Голицыным через переписку Фотий был терпелив и снисходителен к «поискам

истины» князя и так же, как другая, уже упомянутая духовная особа, надеялся ему помочь своими беседами при личной встрече

(51) .

Но в апреле того же года терпение архимандрита Фотия кончилось, потому что он понял: министр духовных дел и на­родного просвещения А.Н. Голицын не видел в нем своего ду­ховного наставника и учителя, каковым хотел себя считать Фотий, не намерен был подчиняться ему в духовном смысле слова, как посреднику между Богом и людьми. Министр А.Н. Голицын, наоборот, считал Фотия подчиненным себе. Это выз­вало к жизни гневное письмо архимандрита от 22 апреля 1824 года. В нем Фотий возмущенно вопрошал: «Кто тебе возгласил, что в противу жив? — Ты знаешь, что есть по закону, по сове­сти, по любви и по вере и правде Богу и Царю, Церкви и Оте­честву служить?... в разум верь в светлый и праведный Христов... Знай, что по власти, мне данной, я твой отец, — а ты мне есть божий слуга; подними ты руки вверх и узришь, что или земля вас пожрет вскоре, или гнев Божий всяко постигнет вас всех»

(52) .

Это разногласие, возникшее между министром и архиман­дритом, не осталось незамеченным для другого, не менее вли­ятельного в государстве чиновника, А.А. Аракчеева, который ждал только повода, чтобы уменьшить влияние князя на импе­ратора. К генералу в этом вопросе примыкал А.С. Шишков. Он давно, начиная с 1812 года, когда стал обсуждаться вопрос о переводе Библии на русский язык, выражал свое несогласие относительно этого перевода, считал, что эта священная книга должна оставаться написанной на церковно-славянском и древ­них языках. А.С. Шишков был против создания Российского библейского общества и тем более против объединения всех христианских конфессий, т. е. против главной цели, во имя ко­торой было учреждено Министерство духовных дел и народно­го просвещения. Поэтому среди своих современников А.С. Шиш­ков прослыл ортодоксом православия (53). Естественно, А.Н. Голицын как президент Российского библейского общества и одновременно министр являлся для А.С. Шишкова основным идейным противником, что и сближало его с А.А. Аракчеевым.

После гневного письма Фотия А.Н. Голицын посчитал не­обходимым встретиться лично с архимандритом, который с 1822

года периодически навещал в Санкт-Петербурге графиню Ор- лову-Чесменскую, его поклонницу. При встрече с Фотием А.Н. Голицын надеялся снять возникшие между ними разногласия (54). Об этом стало известно А.А. Аракчееву. В августе 1824 года он списался с Фотием, пригласил его в Петербург на аудиен­цию с государем и попросил «по приезде прежде посетить его дом» (55). Фотий принял предложение генерала. Будучи его го­стем и уже сторонником, архимандрит перед аудиенцией с го­сударем дважды бывал на встречах с А.Н. Голицыным по обо­юдному желанию. Встречи были организованы сначала в доме графини А.А. Орловой-Чесменской, затем — у вдовы поэта Да­рьи Державиной (56). Поскольку Фотий еще более был настро­ен А.А. Аракчеевым против А.Н. Голицына, то эти встречи не принесли последнему желаемого результата. Архимандрит вел себя крайне неуравновешенно, пишет Е.П. Карнович, «вопил» на министра, грозился ему Божьей карой и не давал возможно­сти ему что-либо объяснить. В обоих случаях А.Н. Голицын вы­нужден был прерывать эти встречи и, уходя, с досады хлопать дверьми.

Если верить Е.П. Карновичу, об этом инциденте стало из­вестно императору. Он потребовал к себе Фотия для объясне­ния, «принял его грозно... но чистосердечная смелость монаха против высокого сановника и, к тому же, лица, пользовавше­гося дружбой императора, поразила Александра I. Он выслушал Фотия, который обвинял А.Н. Голицына в безбожии, в «рево­люционных стремлениях» и в ниспровержении православной церкви. «Александр I поддался искренности, с которой монах обвинял министра. Он сделал его своим ближайшим советни­ком» и неоднократно приглашал на беседы. На одной из таких бесед император спросил Фотия: «Как предотвратить угрожаю­щую России революцию?» Архимандрит ответил: «Сменить преж­де всего министра, князя Голицына» (57).

Критика Фотия в адрес министра отражена также в его донесениях и письмах к государю, датированных концом апре­ля 1824 года. В донесении от 29 апреля архимандрит предупреж­дал, что введение Министерства духовных дел и народного про­свещения «способствует пагубе России» (58). В письме Фотия программного характера «Как пособить, дабы остановить рево­люцию» была продолжена мысль о «противном» ему министер­стве. Фотий посоветовал государю «Министерство духовных дел уничтожить, а другие два (народного просвещения и Главное управление почтовым ведомством) отнять от известной особы» (59). Под «известной особой» автор письма, конечно, подразу­мевал князя А.Н. Голицына.

Среди недоброжелателей министра и сторонников А.А. Аракчеева оказался в 1824 году и попечитель Казанского уни­верситета М.Л. Магницкий. В этом качестве последний фигури­рует не только в воспоминаниях В.И. Панаева, но и в «Запис­ках» Н.И. Греча. Н.И. Греч указал на непосредственное участие М.Л. Магницкого в организации встречи митрополита Серафи­ма с императором для беседы об А.Н. Голицыне. Он сообщает, что М.Л. Магницкий «и его сообщники упросили и почти при­нудили митрополита Серафима ехать во дворец и лично пред­ставить государю, какая опасность угрожает церкви... Для этого нарочно было избрано необыкновенное время — шесть часов вечера, чтобы необычайностью самого посещения встревожить императора. Митрополит упал к ногам его и требовал удаления князя Голицына, управление которого, по его словам, колеб­лет церковь православную... Государь, стараясь успокоить мит­рополита, сказал, что обратит внимание на его жалобу и, если найдет действия министра ошибочными, устранит от управле­ния вверенными ему частями» (60).

Н.И. Греч не назвал дату встречи митрополита и импера­тора (61). Но известно, что она была не последней. За ней следо­вала аудиенция Фотия у государя, которая состоялась в августе 1824 года. Вероятно, Н.И. Гречу это было известно, но он при­давал большее значение встрече митрополита и императора.

Считая М.Л. Магницкого одним из главных виновников падения А.Н. Голицына как министра, Н.И. Греч продолжил свое повествование о том, что М.Л. Магницкий во время этой встречи стоял в толпе у парадного подъезда дворца с доволь­ным и веселым выражением лица. По мнению Н.И. Греча, это свидетельствовало о положительном результате визита митро­полита к императору. Удостоверившись, «что дело идет хоро­шо», М.Л. Магницкий поспешил в «Невский монастырь», что­бы там поздравить митрополита Серафима с успехом (62).

Как и другие современники событий, Н.И. Греч считал главным мотивом поведения М.Л. Магницкого его чрезмерное честолюбие и карьеризм. Эти качества его характера и сделали М.Л. Магницкого, по мнению Н.И. Греча, сторонником А.А. Аракчеева. Такое же мнение выражено и в очерке Е.П. Карнови- ча, который использовал воспоминания одного из чиновников нового министерства фон Гетца (63). Н.И. Греч написал свой рассказ о визите митрополита Серафима к императору на осно­ве других, но не менее достоверных источников. Его рассказ написан по устным воспоминаниям очевидцев происходящего. Судя по настроению этого рассказа, Н.И. Греч сочувствовал князю А.Н. Голицыну в данной ситуации. Он, как и другие сто­ронники князя, считал, что А.Н. Голицын «ничего не ведал о заговоре против него». Вероятно, это так и было. В противном случае министр духовных дел и народного просвещения, кото­рый имел непосредственное влияние на императора и обладал большой государственной властью, предпринял бы какие-то меры, какие-то шаги по раскрытию этого заговора. Но нам не­известны какие-либо подобные попытки министра.

Император не мог не прислушаться и к мнению «первен­ствующего члена» Синода митрополита Серафима. Жалоба Се­рафима на Голицына, с которой он пришел к царю, явилась толчком к ликвидации министерства. «На другой день после ауди­енции к Серафиму пришел Аракчеев и просил Серафима по­мириться с Голицыным», чтобы лишний раз убедиться, на­сколько серьезно настроен митрополит против князя. «Выслу­шав его, митрополит снял клобук, сложил свои ордена и по­просил Аракчеева отнести все это государю, сказав: «Вот как я помирюсь с ним».

Такая бескомпромиссность позиции Серафима была, оче­видно, на руку А.А. Аракчееву. Он использовал ее, чтобы убе­дить Александра I в необходимости ликвидации Министерства духовных дел и народного просвещения. Попытка графу уда­лась. Во время одной из бесед с государем в 1824 году А.Н. Голи­цын почувствовал непрочность своего положения и попросил императора уволить его. В ответ Александр I сказал: «И я, лю­безный князь, не раз уже хотел объясниться с вами чистосер­дечно. В самом деле, вверенное вам Министерство как-то не удалось вам. Я думаю уволить вас от звания министра, упразд­нить сложное Министерство» (64).

15 мая 1824 года князь А.Н. Голицын «высочайшим реск­риптом» был отстранен от службы министра духовных дел и народного просвещения и переведен на должность управляю­щего почтовым ведомством. Само министерство было упраздне­но. Министром народного просвещения стал А.С. Шишков (65).

Однако известно, что после упразднения нового министер­ства император не собирался отказываться от самой идеи Ми­нистерства духовных дел. В инструкции А.С. Шишкову указыва­лось, что «делам Святейшего Правительственного Синода, до назначения Министра духовных дел, иметь тоже течение, в ка­ком оно находилось до учреждения сего Министерства 24 ок­тября 1817 года» (66). Эта фраза из инструкции лишний раз под­тверждает, что деятельностью нового министерства управлял в первую очередь сам монарх. А.Н. Голицын был его активным исполнителем. Кроме того, отправив в отставку А.Н. Голицына, император не отказался от идеи о «евангельском государстве». Напротив, этой отставкой он старался успокоить российскую общественность, чтобы иметь возможность продолжать свою прежнюю религиозную политику. Но как показывают дальней­шие события, Александру I это сделать не удалось. К тому же император утратил опору в религиозной политике и среди ка­толиков и среди протестантов. Продолжили свою борьбу с «ос­танками» нового министерства и библейским обществом и ор­тодоксы православия.

Непрочность положения князя и его министерства объяс­няется не только гонением на профессоров светских и духов­ных школ, ослаблением синодальной системы управления ду­ховными учебными заведениями и распределением их выпуск­ников на службу. Она объясняется и изменением в духовной цензуре. Деятельность нового министерства привела к слиянию структур управления светской и духовной цензур в рамках од­ного министерства. Кроме того, было ослаблено влияние Сино­да на духовную цензуру и усилено влияние на нее светских чи­новников. Перестав быть синодальной, духовная цензура пре­вратилась в еще больший тормоз, чем прежде, для издателей и переводчиков библейских и богословских книг.

После увольнения А.Н. Голицына со службы министра ду­ховных дел и народного просвещения борьба его противников не закончилась. Она была направлена на тех, кто под руковод­ством А.Н. Голицына служил в Российском библейском обще­стве, в его министерстве, был причастен к издательской дея­тельности и считался сторонником князя. Главным обвините­лем последователей А.Н. Голицына и главным цензором изда­ваемой литературы был в это время А.С. Шишков — президент Российской Академии наук с 1816 года, а после отставки А.Н. Голицына и министр народного просвещения. Он, как уже го­ворилось, был известен своим современникам в качестве не­утомимого противника переводов библейских книг на «просто­народный русский язык».

Его позиция по отношению к возможностям русского языка отразилась на авторитете русского богослова, библеиста Фила­рета (Дроздова). В письме А.С. Шишкова от 21 ноября 1824 года к Новгородскому и Санкт-Петербургскому митрополиту Сера­фиму сообщается, что граф А.А. Аракчеев и сам автор письма «по особому Государя императора повелению» пришли к обще­му согласию «в непозволительности таковым молитвам, как Верую во Единого Бога и Отче наш, быть в духовных книгах, переложенных на простонародное наречие». Поэтому А.С. Шиш­ков настоятельно просит митрополита: «Не благоугодно ли бу­дет Вашему Высокопреосвященству предложить правительству­ющему Синоду... вновь издаваемые Христианские Катехизисы, полный и краткий... как здесь, так и в Москве приостановить, доколе воспоследует на то Высочайшее разрешение» (67).

Автором «вновь издаваемых Христианских Катехизисов», о которых идет речь в письме, был Филарет (Дроздов). Полное название его книги следующее: «Христианский катехизис пра­вославной, католической, греко-российской церкви». Филарет (Дроздов) написал ее еще в 1823 году и тогда же во всех ин­станциях духовной цензуры получил на эту книгу одобрение. Поэтому реакция Филарета (Дроздова) на приостановку мит­рополитом издания его катехизиса является вполне естествен­ной. В своем первом письме к Новгородскому и Санкт-Петер­бургскому митрополиту от 8 декабря 1824 года он выразил не­доумение: «Непонятно, кем и как, и почему приведено ныне в сомнение дело, столь чисто и совершенно утвержденное всем, что есть священного на земле» (68). В постскриптуме автор пись­ма сделал прозрачный намек своему адресату, что примерно догадался, «откуда дует ветер». Филарет писал, что император­ского указа о катехизисах не существует, «если бы он был, то был дан Святейшему Синоду по принадлежности» (69). Поэто­му не следовало бы верить в то, что запрет издания катехизи­сов, продолжал архиерей, исходило от Его Императорского Ве­личества. Скорее всего, в этом запрете заинтересован был но­вый министр народного просвещения, на приказ которого ссы­лался Синод. Но как можно, возмущался Филарет (Дроздов), подчиняться этому невежде в церковных делах, не владевшему церковной терминологией и путавшему Символ Веры с молит­вой (70). Под новым министром архиерей подразумевал одного из врагов А.Н. Голицына, А.С. Шишкова.

На первое письмо архиерея митрополит не ответил. Тогда Филарет написал другое письмо 14 декабря 1824 года, в кото­ром к уже изложенным опасениям добавил еще одно. Он сооб­щил, что распространены слухи о предстоящем запрете его про­поведи в день Благовещения, так же как в свое время был зап­рещен катехизис. Здесь же Филарет напомнил Серафиму, что в свое время тот лично прислал ему положительный письмен­ный отзыв на эту проповедь. «Вы пишете, — напоминает Фила­рет, — проповедь Вашу на Благовещение Я читал, она, по мо­ему мнению, есть самая лучшая из всех проповедей Ваших» (71). На этом основании архиерей выразил просьбу к высоко­преосвященству защитить его честь и церковную иерархию в целом от разрушения «светского человека (министра просве­щения. — 3.T.), который незаслуженно «произвел сам себя не только в богословы, но и в судью веры и церкви» (72).

Митрополит Серафим все же ответил Филарету, но сразу на два письма, ссылаясь на то, что они пришли к нему по по­чте в один день. В какой именно день, установить практически невозможно, поскольку копия письма митрополита Серафима не датирована. Ясно только, что митрополит Серафим написал свое письмо не раньше 14 декабря 1824 года.

В своем письме его высокопреосвященство делает попытку объяснить ситуацию вокруг катехизисов архиепископа Филаре­та. Он пишет, что действительно имеет высокое мнение о его трудах. Поэтому, когда еще в 1823 году князь А.Н. Голицын по приказу императрицы Марии Федоровны спросил у митропо­лита о полезности этих книг для учащихся институтов, над ко­торыми шефствует Ее Императорское Величество, он ответил «утвердительным образом». Последовательным он был и в бесе- де с графом А.А. Аракчеевым, когда гостил у того в Грузино и посещал вместе с ним военные поселения. А.А. Аракчеев, пи­шет митрополит Серафим, согласился с его мнением и прика­зал ввести катехизис в список обязательных книг для изучения «в местных школах» этих поселений. Третьим доказательством высокого мнения митрополита Серафима о катехизисах Фила­рета (Дроздова) стало его собственное решение о введении этих книг для изучения в духовных школах Новгородской и Санкт- Петербургской епархий. Он пишет, что по краткому катехизису «велел экзаменовать ставленников в стихарь, а по большому... ставленников в дьяконы и... священники, о чем и дал резолю­цию Синода» (73).

Поэтому «честь ваша, — успокаивает Серафим, — яко пра­вославного пастыря Церкви, остается без всякого пятна, равно и достоинство... сим нимало случаем не унижена». Но приоста­новка издания катехизиса сделана по просьбе министра про­свещения, объясняет митрополит Серафим, который, не кри­тикуя православия как такового, высказал возражение против катехизиса, изложенного на русском языке. Мотив его возраже­ния митрополит Серафим не понимает. Он пишет Филарету: «Вы спрашиваете, почему русский язык не должен иметь места в катехизисе... который предназначен для малых детей, не зна­комых со славянским языком, а потому и не способных пони­мать истины веры, которые излагаются на языке сем... я удов­летворительно ответствовать вам никак не могу. Надеюсь, что время объяснит нам то, что теперь кажется темно». А пока, пи­шет митрополит Серафим, он ничем не может помочь ему и, желая Филарету добра, призывает: «Потерпи, пастырь добрый. Терпение не посрамит: оно доставит вам опытность, которая в последствии времени крайне полезна вам будет» (74).

Терпение Филарета (Дроздова) было вознаграждено уже при Николае I в 1829 году, когда его катехизисы, наконец, опубликовали. Митрополит Серафим лукавил в своем письме, когда говорил о непонимании происходящих событий, коснув­шихся авторитета Филарета. Он просто не хотел подтверждать догадки архимандрита о предвзятом отношении к нему А.С. Шишкова, чтобы не подогревать в «добром пастыре» излишние страсти и тем самым оградить его и себя от нежелательного внимания врагов князя А.Н. Голицына (75). Филарет оказался не только добрым, но и послушным пастырем. Он внял советам митрополита и благополучно дождался своего часа, когда его катехизисы снова были признаны достойными и необходимы­ми учебниками для обучения и воспитания слушателей духов­ных школ.

Итак, в 1824 году завершается министерская реформа Алек­сандра I. Последнее Министерство духовных дел и народного просвещения оказалось самым неудачным и недолговечным по нескольким причинам. Одной из основных причин было то, что это министерство представляло собой не просто центральный административный исполнительный орган, а орган, выполняв­ший принудительную религиозную политику с позиций, яко­бы, православного государства по отношению и к церкви, и всей светской жизни общества. Под контролем министерства оказались церкви разных христианских конфессий, мечети и синагога, а также светские и духовные школы, духовная цензу­ра. По примеру М.Л. Магницкого, который усилил свое влия­ние на преподавание закона Божьего в Казанском университе­те, попечители других университетов, назначенные А.Н. Голи­цыным, также занялись искоренением «недостатков» в деятель­ности церковных архиереев, которые «не слитком усердно» пре­подавали закон Божий в светских учебных заведениях. Право­славные архиереи болезненно реагировали на замечания чи­новников нового министерства, власть которых простиралась на всю синодальную систему управления Русской Православ­ной Церкви.

В результате деятельности нового министерства синодаль­ная система потеряла свою прежнюю автономию по делам Рус­ской Православной Церкви. Кроме того, многие проблемы, ка­сающиеся распределения выпускников духовных школ на служ­бу, материального положения этих школ, также решались ми­нистерством без учета мнения синодальных архиереев. Помимо прочего, Министерство духовных дел и народного просвеще­ния в лице министра А.Н. Голицына много занималось филант­ропическими и общеполезными делами. «С 1817 года Голицын стал председателем «Человеколюбивого общества» и содейство­вал устройству при этом обществе медико-филантропического отделения». При его участии и содействии было образовано «Попечительное о тюрьмах общество» как в обеих столицах, так и в губерниях, а также попечительство для бедных и приют для неизлечимо больных». В начале 20-х годов А.Н. Голицын осо­бенно заботился «о призрении греков, убежавших в южную Россию от турецких зверств, а также о выкупе гречанок и де­тей, купленных турками в рабство, и собирал с этой целью большие пожертвования. Когда в 1823 году в Белоруссии начал­ся голод, Голицын воззвал к общественной благотворительно­сти в помощь голодающим» (76). Но эти добрые дела князя и мистерства не ослабили недовольство политических противни­ков и ортодоксов православия его политикой.

Главной причиной поражения князя как государственного деятеля были разрушения, сделанные им в области синодаль­ного управления и духовного образования. Изменения в сино­дальной системе повлияли и на духовную цензуру, которая была сформирована еще в 1808 году при духовных академиях. Ее выс­шим исполнительным органом являлась Комиссия духовных училищ при Синоде. В связи с утратой автономии Синод и его комиссия перестали быть высшими органами власти для духов­ной цензуры. Она была переподчинена новому министерству и вышла из под их контроля. Влияние духовной цензуры расши­рилось. В ее дела стали вмешиваться высокопоставленные свет­ские чиновники. Ортодоксы православия не без основания счи­тали, что Русская Православная Церковь под руководством но­вого министерства потеряла свое прежнее значение в государ­стве.

Действительно Русская Православная Церковь перестала быть ведущим и главным духовным институтом в России. Но, как показывают архивные материалы, Александр I сохранил многовековую традицию по решению политических вопросов о присоединении новых, в частности западных, территорий к Рос­сийской империи с помощью православного духовенства. При этом министр А.Н. Голицын по велению государя в спорах меж­ду лютеранскими, католическими и православными священни­ками принимал сторону православия.

Несмотря на то, что религиозная политика проводилась правительством под флагом православия, введение Синода и православной церкви в единое духовное ведомство, вызывало недовольство церковных иерархов. Они требовали восстановле­ния прежнего статуса Русской Православной Церкви в государ­стве.

Глубокая интеграция синодальной системы с государствен­ным управлением вызвала в православной среде болезненную реакцию, которая проявилась в виде интриг и конфликтов между ортодоксами православия, сторонниками прежней церковной системы управления, и религиозными космополитами. К пос­ледним можно отнести самого Александра I и его друга юности князя А.Н. Голицына. Других сторонников в своей религиозной политике Александр I к концу своего правления лишился бла­годаря репрессивному характеру этой политики по отношению ко всему российскому обществу. К ортодоксам православия, безусловно, относились митрополит Серафим, архимандрит Фотий и другие православные архиереи, недовольные вмеша­тельством нового министерства в дела церкви и диктатурой А.Н. Голицына. Давление ортодоксов православия и личных врагов князя А.Н. Голицына на императора было достаточно велико. Оно привело к упразднению Министерства духовных дел и на­родного просвещения. В результате Синод вновь обрел свою ве­домственную самостоятельность по делам Русской Православ­ной Церкви и духовных учебных заведений. Его структура уп­равления была восстановлена в том виде, который сформиро­вался к 1817 году.

Первая четверть прошлого столетия — это период мучи­тельного поиска пути для будущей России, новых реформ и многочисленных войн, период, который породил ожидания и надежды на скорые перемены у образованной части общества. Русская Православная Церковь была тесно связана с общими проблемами времени. Перемены, происходившие в государстве и обществе, касались ее как объекта, так и субъекта этих изме­нений.

Ликвцдировав в начале XVIII века государственно-церков­ную диархию, российское самодержавие неизбежно вступало на путь постепенного встраивания институтов управления Рус­ской Православной Церкви в систему государственной адми­нистрации. Этот процесс неуклонно шел на протяжении XVIII столетия. В начале XIX века он был ускорен двумя новыми об­стоятельствами. К этому времени Российская Империя сфор­мировалась как политическое и многоконфессиональное госу­дарственное образование. Задача удержания его целостности тре­бовала централизации управления вероисповеданиями, вклю­чая православное. Появилась и другая причина, подтолкнувшая правительство к форсированию процесса подчинения конфес­сий государственной власти. После войны 1812 года во внутрен­ней и внешней политике России резко возросло значение ре­лигиозного фактора. Александр I и его ближайший сподвижник А.Н. Голицын всерьез увлеклись идеей практического осуще­ствления религиозно-социальной утопии, воплощавшейся в те­ории «евангельского государства». Кроме того, испытывая гене­тическую связь с Европой, Россия легко и достаточно быстро восприняла европейскую тенденцию к объединению всех церк­вей и формированию некоего нового универсального христи­анского образа мышления.

Физическое и душевное истощение народов после воен­ных баталий, политическая нестабильность государств, много­вековая традиция, направленная на объединение всех протес­тантских церквей и сект, традиция развития библейского дви­жения сделали Европу катализатором новой геополитической концепции на основе религиозных учений. Россия, переживав­шая серьезные социально-экономические и политические про­блемы, связанные с разрушениями городов и сел после побе­доносной войны с Наполеоном на территории государства и опустошением государственной казны, легко была втянута в этот общий процесс новой религиозной политики. Другой при­чиной восприимчивости России к европейской геополитичес­кой концепции послужили собственные геополитические про­блемы, которые способствовали актуализации вопроса о роли религии и церкви в государстве.

Ответом на эти новые вызовы времени и стало учрежде­ние Российского библейского общества, создание единого ду­ховного ведомства во главе с А.Н. Голицыным. В юридическом смысле Русская Православная Церковь и в этот момент не по­теряла своего значения первенствующей, государственной цер­кви. Однако в управленческом отношении она оказывалась те­перь в равном положении с остальными вероисповеданиями. Русская Православная Церковь укрепила пошатнувшийся было статус господствующей, который был присвоен ей еще во вре­мена Петра I, только после того, как Александр I осознал не­удачу эксперимента по созданию надконфессионального пра­вительственного органа. Однако тенденция усиления гнета свет­ской власти над церковью нисколько не ослабла, и при Нико­лае I дело строительства государственной организации церков­ного управления получает свое логическое завершение. Из пра­вительственного органа наблюдения и надзора при Синоде обер- прокурора оно превращается в настоящее чиновничье ведом­ство.

Реформа системы духовного образования, предпринятая в первой четверти XIX века, фактом своего проведения обязана в основном также инициативе и энергии правительственной вла­сти и может рассматриваться как продолжение преобразова­ний светской школы. Хронологически предшествуя созданию «двойного» министерства, она не могла не нести на себе при­мет еще не изжитого в обществе и правительстве культа про­свещения, на смену которому очень скоро пришли религиоз­ная экзальтация и мистицизм.

Этому способствовало не только Министерство духовных дел и народного просвещения, но и Российское библейское общество, а также Священный союз. Разные по статусу органы

управления внешней и внутренней политики России, они слу­жили одной идее о «евангельском государстве» и о неком но­вом христианстве, способном объединить все стороны обще­ственной, духовной и государственной жизни. Эта религиозная политика Александра I и его правительства привела к тому, что Российское библейское общество, которое должно было решать проблему духовного просвещения, превратилось в исполнитель­ный орган Священного союза европейских государей во главе с Александром I. Но в 20-х годах характер Священного союза, руководимого К. Меттернихом, заметно изменился. Священный союз стал оплотом борьбы государей с собственным народом и его национально-освободительным движением. Александр I, связанный обязательствами перед союзниками, отступил от сво­их деклариуемых прежде миролюбивых намерений, что вызы­вало недовольство в российском обществе политикой прави­тельства, и в первую очередь А.Н. Голицына, поскольку он яв­лялся и президентом Российского библейского общества, и министром духовных дел и народного просвещения, был са­мым близким и влиятельным сановником по отношению к им­ператору и принимал участие в решении многих проблем не только внутренней, но и внешней политики.

Падение А.Н. Голицына как политика и государственного деятеля стало признаком признания Александром I поражения религиозной политики государства. Следствием этого призна­ния стало упразднение Министерства духовных дел и народно­го просвещения, а также назначение президентом библейского общества противника его митрополита Серафима (Глаголевс- кого). После смерти Александра I Российское библейское об­щество окончательно перестало существовать. Оно было закры­то Николаем I в 1826 году. Немногим позже прекратил свое существование и Священный союз государей. Идея христианс­кого космополитизма в политике показала полную свою несос­тоятельность.