ЛАНДСБЕРГ

Ночью 25 мая 1879 г. в аптеку Фриндлендера у Каменного моста в Петербурге пришел бледный и ослабевший от потери крови офицер и просил перевязать глу­бокую рану на ладони правой руки с

повреждением артерии.

этот офицер — прапорщик Карл Ланд- сберг — заявил командиру лейб-гвардии саперного батальона, что получил телеграмму о вне­запной болезни матери и должен немедленно уехать в Шавельский уезд Ковенской губернии.

30 мая маляр, красивший наружную стену дома № 14 по Гродненскому переулку, заметил через окно кварти­ры в третьем этаже окровавленный труп женщины.

Жильцов этой квартиры — надворного советника Власо­

ва л кухарку Семенидову — последний раз видели 25 мая, а с утра 26 двери квартиры оказались наглухо запертыми, что заставляло предполагать, что Власов уехал на нанятую им дачу, а Семенидова отправилась, как она давно собиралась, на богомолье. По открытии квартиры Власов и Семенидова найдены зарезанными острым режущим орудием, нанесшим глубокие зияющие раны. Macca круглых кровяных пятен на полу, идущих по направлению к разным хранилищам денег и докумен­тов у Власова, к двум умывальникам и к выходной две­ри, указывала, что убийца сам был ранен, а кровяные пятна на пустом портфеле Власова, в котором хранились

разные бумаги и 14 000 рублей процентными бумагами, освещали и самый мотив убийства.

При следствии выяснилось, что последний, входивший 25 мая в квартиру Власова, был прапорщик Ландсберг. По осмотру, произведенному в Шавлях 6 июня, у него сверх поперечной раны на ладони правой руки найдены были два свежих рубца от резаных ран на левой руке, происшедшие, по его объяснению, от неосторожного вставления сабли в ножныиот оцарапания кошкой. Ho 9 июня он сознался в предумышленном убийстве Власо­ва, вызванном невозможностью уплатить 25 мая занятые у последнего, без процентов, 5000 рублей, причем для того, чтобы беспрепятственно совершить убийство и по­хитить свою расписку (вместе с которой впоследствии OH взял и пачку процентных бумаг), он послал Семенидову за ослабительным лимонадом и, когда она, вернувшись стала откупоривать бутылку, зарезал, подойдя сзади, и ее.

После допроса у следователя Ландсберг представил 12 июня подробную записку с анализом своего душевно­го состояния и тех обстоятельств, которые повлияли на его решимость пойти на преступление. Задав себе вопрос о том, действовал ли он в порыве отчаяния, вызванного безвыходностью положения, или же, напротив, весь строй, ход и образ светской жизни, которую он вел, не­заметно подготовил его к убеждению, что в сущности B задуманном им преступлении кет ничего предосудитель­ного при той обстановке, в которой он находился, Ланд­сберг объяснил следователю, как могло сложиться у не­го последнее убеждение. «С первого дня поступления на военную службу,— писал он,— меня каждый день при­учали владеть ружьем и револьвером и обучали сапер­ным работам, то есть способам, пользуясь прикрытием из земли, камня и железа, уничтожить возможно боль­шее число неприятелей». Постоянно занимаясь чтением и изучением военной истории, он, по его словам, увидел, что одна треть государственного бюджета идет на под­держание военного устройства, что Наполеон III, чувст­вуя утрату своего обаяния в глазах Европы, придрав­шись к удобному случаю, затевает ужасную войну с Германией, в которой гибнут сотни тысяч людей и кото­рая стоит массе семейств их отцов, мужей и братьев, а Франции двух провинций и многих миллиардов денег, а Германия эти миллиарды опять употребляет на увеличе­ние вооружений для новой войны, которая опять уничто­жит сотни тысяч людей. Наказывается это или нет? Нет. Заводчик Крупп наживает миллионы за свои изделия, офицеры получают «за храбрость» ордена, пенсии, чины и т. д. Сам он, Ландсберг, лично за дело при штурме крепости Махрама в Кокандском ханстве, причем мы порядочно покрошили защищавшихся, и за дело, в ко­тором, под начальством Скобелева, мы истребили спа­савшиеся остатки скопищ автобачи, был награжден дву­мя крестами с мечами и бантом, а впоследствии при воз­вращении с батальоном в столицу после турецкой войны, в которой тоже погибли десятки тысяч людей, его, как и других, восторженная толпа награждала лавровыми вен­ками.

Англия в Афганистане и в стране зулусов тоже ре­жет и уничтожает массы людей под предлогом введения цивилизации, которая состоит в возможности основать большое количество колоний и торговых домов, дающих способ отдельным лицам наживать миллионы, чтобы довести до роскоши свою жизнь. И это не только не на- казуется, но, безусловно, поощряется... Мы, военные,— продолжал далее Ландсберг,— безустанно повторяем слова «враг» и «неприятель». Ho неужели можно до­пустить, чтобы кто-либо из солдат воюющих сторон пи­тал хоть малейшую ненависть к людям, которых он за­тем убьет с остервенением, будучи при этом, безусловно, убежден, что он не только не делает дурного дела,а,на- против, совершает прекраснейший из поступков своей жизни, о котором будут передавать с благоговением да­же в потомстве. И вот мое слово,— заключил он,— еже­ли только допустить, что убийца может давать «слово»: в день 25 мая я с утра все это обдумывал, дабы убедить себя в правильности и безупречности задуманного пре­ступления». Рассказав затем подробно о своей успешной службе в Средней Азии и о знакомстве там с лучшими семейными домами, «ибо холостой жизни не любил, ни к каким кутежам не принадлежал и к картам чувствовал отвращение», Ландсберг перешел к описанию своего дея­тельного участия в войне с турками в 1877 году. B Сан- Стефано от тоски и уныния он стал играть в карты, при­чем, знакомство с кружком игроков обошлось ему ОКОЛО' Четырех тысяч, в которые он «всадил» не только все СВОИ сбережения, но и сделанные займы. Вскоре по прибы­тии в Петербург благодаря своему общительному харак­теру, связям, воспитанию и положению он познакомился с лучшими домами столицы, где его принимали очень охотно как человека, который не пил и не курил и для которого «высшим наслаждением были танцы». Жизнь в кругу, в котором он вращался, влекла за собой боль­шие издержки: нужно было иметь прилично отделанную квартиру, бывать в первых рядах оперы, одеваться у первого портного и принимать у себя. Ha это не хвата­ло небольших средств, которыми он располагал.

Записка эта, приобщенная к следственному делу, ко­нечно, ничего существенного коценкедеянияЛандсберга не прибавляла. Ho над своеобразной и мрачной логикой ее нельзя было не призадуматься. Она открывала про­свет в мир условных отношений, жадно искомого внеш­него блеска и внутреннего одичания. B ней за логиче­скими скачками мысли, стремящейся к самооправдацию, не виделось ни душевного ужаса перед замышленным и осуществленным, ни хотя бы слабого представительства сердца за человека, повинного лишь в любящей доверчи­вости.

Вместе с тем эта записка указывала с несомненно­стью на тот способ аргументации в свою защиту, кото­рого предполагает держаться обвиняемый, выставляя се­бя жертвой такого положения вещей и таких обществен­ных нравов, при которых брак с любимым существом возможен лишь при «оказательстве» материального до­статка, оправдывающего жизнь без труда и внутреннего содержания. Такая защита, конечно, не могла изменить ни юридического состава преступления, ни глубокой без­нравственности мотива к нему — и с этой точки зрения она представлялась бесплодной. Ho вместе с тем рассказ об интимных сторонах внутреннего строя жизни целого семейства, глава которого был озарен лучами справед­ливо заслуженной славы, и постоянное упоминание име­ни молодой девушки должны были возбудить жадное и беспощадное любопытство толпы и различные злобные предположения тех, кто привык черпать краски для об­рисовки житейских отношений со дна своей низменной души. Мне было жаль и всеми уважаемого старика, и его ни в чем не повинную дочь и вместе с тем не хотелось допустить в судоговорении «намеки тонкие на то, чего не ведает никто». Поэтому, когда Ландсберг был приведен в суд для вручения ему обвинительного акта, я, назначив ему защитником весьма умелого и серьезного присяжно­го поверенного Войцеховского, приказал страже уда­литься и, оставшись с обвиняемым вдвоем, сказал ему: «Ваша записка, приложенная к следствию, дает мне по­вод думать, что вы, быть может, будете держаться изло­женных в ней доводов в своей защите».— «Да!» — «Я должен вас предупредить, что я не позволю вам ка­саться домашней жизни того семейства, о котором вы говорите, и отдавать имя бедной девушки на бездушное любопытство публики.

Дело слушалось в жаркий день, 5 июля. Наплывпуб- лики, несмотря на глухое летнее время, был громадный. Она запрудила собою не только обширную salle des pas perdus[113] в судебном здании, но и всю лестницу и все свободные от деревьев проходы во дворе. Когда старший председатель судебной палаты Мордвинов попытался кратчайшим путем из своего кабинета через эту залу проникнуть в мой председательский кабинет, его до того стиснули в толпе, что он добрался до меня лишь послс отчаянных усилий, с разорванным лацканом вицмундира и погнутой звездой. Жадная до зрелищ и движимая бо­лезненным любопытством, публика буквально осаждала и по временам штурмовала толстые барьеры, отделяв­шие проход в залу заседания и в комнату свидетелей ог общей залы суда. Особенно отличались при этом дамы, то есть та их разновидность, которая была в то время известна под названием «судебных дам», являвшихся на каждый громкий процесс с алчущим новых впечатлений взором, в котором попеременно светились то бессердеч­ное любопытство, то истерическая сентиментальность. Одна из них дошла до того, что больно укусила за руку судебного пристава, удерживавшего дверцу барьера, сквозь которую она во что бы то ни стало хотела протис­нуться. Полиции пришлось составить несколько прото­колов о нарушении общественной тишины и об оскорб­лениях, нанесенных судебным приставам.

По одному из таких протоколов, составленному по моему распоряжению, так как я был свидетелем возму­тительного обращения с судебным приставом, мне при­шлось впоследствии предстать перед мировым судьей B качестве свидетеля. За мною уже было в это время мно­го лет судебной деятельности, и, нося звание столичного и уездного почетного мирового судьи, я участвовал не­редко в заседаниях съезда, будучи, таким образом, то­варищем по службе всех мировых судей. Ho когда я предстал перед судейским столом одного из них в его камере и мне были предложены обычныевопросыо том, кто я такой и чем я занимаюсь, не состою ли в родстве и свойстве с подсудимым, а также сделано было внуше­ние, что все показанное мною я должен буду подтвер­дить присягой, я почувствовал невольное смущение и на собственном опыте познал, в каком особо тяжелом пси­хологическом настроении находится свидетель при до­просе в судебном заседании...

Подсудимый, заметно силясь подавить в себе волне­ние и часто останавливая свой взгляд на лике спасителя над судейским столом, признав себя виновным в убийст­ве, заявил, что о подробностях его не отдавал в то вре­мя себе отчета, а потом кратко и сжато рассказал суду все предшествовавшее своему злодеянию и последовав­шее за ним. Затем он сделался совершенно безучастным ко всему происходящему, не задавал никаких вопросов свидетелям и сидел, понурив голову. Ha мое предложе­ние дать какие-либо разъяснения по поводу одного из показаний, рисовавшего его в очень непривлекательном виде, он, без всякой рисовки, отвечал, что жизнь его окончена и защищаться он не станет. To же повторил он и в своем последнем слове, прибавив, что даже о сни­схождении он присяжных не просит. Он сдержал также и свое обещание и ни одним словом не коснулся тех лиц и отношений, упоминания о которыхмногиежДалисзло- радным нетерпением...

Судебные прения были довольно бесцветны. Незадол­го назначенный прокурор окружного суда H. И. Сабуров, человек, умевший всю недолгую свою жизнь вносить ис­тинную доброту и душевное благородство в свою дея­тельность и исполнение своих подчас очень тяжелых обязанностей, был весьма посредственный судебный ора­тор. Несмотря на полное признание Ландсберга, он в длинной речи утомительно ломился в открытую дверь, чрезвычайно подробно описывая весь ход полицейских розысков для того, чтобы доказать, что подсудимыйдей- ствительно виновен в том, что ни для кого не подлежа­ло сомнению. Трудная и неблагодарная задача защиты, стремившейся установить наличность убийства в запаль­чивости и раздражении, а не с предумышлением, была исполнена очень добросовестно и с большимдостоинст- вом.

Само собой разумеется, что и защитник ни словом не обмолвился о той недостойной системе защиты, от ко­торой на суде молчаливо отказался и сам подсудимый. Ввиду собственного сознания, данного в той стадии ис­следования, когда еще можно было бороться и затруд­нять правосудие, а также вследствие не показного, но, несомненно, искреннего раскаяния подсудимого суд при­говорил его к пятнадцати годам каторги с лишением всех прав состояния, чинов и знаков отличия, среди кото­рых были ордена святого Станислава и святой Анны с мечами и бантами...

B газетах помещался подробный отчет об этом про­цессе, причем в одной из них талантливый хроникер не только передавал сущность свидетельских показаний, но весьма развязно описывал самую наружность свиде­телей, их манеру выражаться и то, как они держали се­бя на суде, глумясь над некоторыми из них и подчерки­вая их инородческое происхождение. Так, один из сви­детелей Ф. представлялся ему «толстым, коренастым, с несимпатическим и далеко не привлекательным лицом», свидетельница Г., по его мнению, походила «на особу в жанре петербургской кухарки двадцать четвертой ру­ки», а свидетель Ш. был изображен как «армянская чэловека, тучный франт среднего роста, с восточным но­сом» и т. д. Bo время службы моей в одном из провинци­альных городов этот хроникер, тогда еще совершенно чуждый журналистике кавалерийский ремонтер, был ге­роем довольно печального дела. Удаленный из дому од­ним из местных богатых помещиков, имевшим основание ревновать к нему свою жену, мать двоих детей, он был однажды застигнут оскорбленным мужем в спальне же­ны под кроватью, куда он спрятался, и извлеченный от­туда, побитый рукояткой револьвера и при этом легко раненный в ладонь руки был вытолкнут на улицу в хо­лодную ноябрьскую ночь в костюме, носимом дикарями с архипелагов Тихого океана. Испуганная жена бежала к соседям и, подняв чрезвычайную тревогу, требовала призыва полиции, рассказывая, что муж убил неосмотри­тельного дон-жуана во время ссоры за картами. Вслед­ствие этого возникло дело о покушении ее мужа на убийство.

Некоторые эпизоды этого следствия отличались тра­гикомическим характером. Злополучный муж никак не мог понять, за что его же и обвиняют, и очень волновал­ся. Блестящая красавица-жена с ангельским выраже­нием лица и белокурыми пышными волосами, осыпан­ными брильянтовой пудрой, доказывала, что покуше­ние на убийство было заранее предумышленно, так как повод к нему вовсе не был неожиданностью для му­жа, ибо он имел случай неоднократно убедиться в ее неверности en flagrant delit[114], причем она с особенной и упорной настойчивостью стремилась подтвердить свои доводы фактическими указаниями, которых никто от нее не требовал. 0 своем бесконечно добром и слабохарак­терном муже, выведенным, наконец, из терпения, она вы­ражалась с торжествующею ненавистью и на замечание мое о том, что ей следует помнить, что она говорит об отце своих детей, которому может грозить тяжкое на­казание— каторжные работы, отвечала вызывающим то­ном: «Да разве у нас есть каторжные работы?! Там кон­верты клеят — какая же это каторга?» A сам «виновник торжества» при первом допросе поразил судебного сле­дователя просьбой отдать ему «на память» вынутую из руки пулю для ношения ее в виде брелока.

Приговор по делу Ландсберга был встречен «Москов­скими ведомостями» с большим негодованием. 15-летняя каторга с лишением всех прав состояния и поселением в Сибири навсегда признавалась в передовой статье этой газеты наказанием, непозволительным по его слабости. Газета дважды указывала на «непостижимую снисхо­дительность суда к двойному убийце Ландсбергу, кото­рый как бы сам засвидетельствовал, что раскаяние, об­наруженное им на суде, не было искренним, так как вслед затем телеграф сообщил, что он, по-видимому, не совсем тяготится жизнью, которая, по словамего,дляие- го кончена, и подал кассационную жалобу на приговор, по которому его постигло самое низшее из возможных по закону наказаний, очевидно, не теряя надежды, что другой состав присяжных может его и вовсе помило­вать».

Заявляя затем, что нет ни одной цивилизованной страны в мире, в которой Ландсбергу не грозила бы смертная казнь, газета горько жаловалась на ос­корбляющую чувство справедливости снисходительность судебной власти и доказывала, что Ландсберг должен подлежать военному суду. Эти строки, вкоторыхсудсво- дился к роли мертвого механизма, а присужденному к тяжкому наказанию ставилось в укор принадлежащее ему по закону право кассационного обжалования, были продолжением страстных, ослепленных и озлобленных выходок против новых судебных учреждений, выходок, шедших глубоко вразрез с теми приветствиями и под­держкой, которыми встретил Катков осуществление су­дебной реформы.

Ho порицанием приговора со стороны влиятельного органа печати дело не кончилось. Еще большему осужде­нию подвергся председатель окружного суда уже больше года после наделавшего много шума процесса, в котором он лишь старался следовать точным требованиям судеб­ных уставов и быть слугою, а не лакеем правосудию, служивший мишенью для стрел московского громоверж­ца и его сотрудников.

ГІо окончании дела Ландсберга я решил воспользо­ваться отпуском и уехать за границу, но накануне моего отъезда ко мне на квартиру рано утром пришел совер­шенно расстроенный присяжный поверенный Войцехов- ский и показал мне только что вышедший номер газеты с отчетом о процессе, в котором вышеупомянутый хро­никер выражал свое негодование по поводу того, что за­щита не пощадила скромности бедной девушки и чувств ее высоко заслуженного отца, а развернула перед при­сяжными интимную картину жизни этого семейства и ее значение в жизни подсудимого. «Такое отношение за­щитника,— писал хроникер,— к доброй, чистой и ни в чем не повинной девушке совершенно безобразно, от­вратительно и бесчеловечно». Вполне соглашаясь с за­щитником B том, что он ничего подобного не говорил и вообще тщательно избегал касаться этой стороны объ­яснений Ландсберга на предварительном следствии, по­влияв в этом смысле и на последнего, я увидел из даль­нейшей беседы с Войцеховским, что для авторитетного восстановления истины, столь искаженной во вред его безупречной адвокатской репутации, ему желательно и даже необходимо видеть печатное опровержение слов хроникера с моей стороны. Признавая всю справедли­вость подобного желания, я написал в газету письмо, в котором заявлял о том, что для негодования хроникера, могущего быть приписанным дурному акустическому устройству зала заседаний или доверию его к неверной передаче слухов, нет основания, так как защитник ни о чем, приписываемом ему, ни слова не говорил, иначе был бы приглашен мною не касаться этого предмета. Пись­мо было напечатано...

МАРГАРИТА ЖЮЖАН (Из председательской практики)

Уменя сохранились портреты, то есть фо- тоіграфические карточки, некоторых из об­виняемых в тех процессах, на которых я присутствовал как председатель окруж­ного суда или в которых выступал как сторона. Когда я рассматриваю пачку этих портретов, целый рой воспомина­ний проходит передо мной. Вот кра­сивая женщина, нарядно одетая, с вьющимися воло­сами и чувственной линией рта, и вот милое молодое лицо гимназиста, на котором, несмотря на наступившие отроческие годы, еще сохранился наивный и чистый от­печаток детства. Это француженка — гувернантка Мар­гарита Жюжан и ее воапитанник Николай Познанский, в умышленном отравлении которого из ревности она об­винялась. Процесс этот наделал много шуму в Петер­бурге и привлек к себе общее внимание.

Юиоша шестнадцати с половиной лет, гимназист ше­стого класса 1-й гимназии в Петербурге, сын начальни­ка с.-петербургского жандармского управления желез­ных дорог, Николай Познанский был найден утром 18 апреля 1879 г. в своей кровати мертвым. Оказалось, что он скончался от отра-вления морфием, который легко было достать в квартире Познанеких, так как отец юно­ши принимал его как лекарство и хранил в довольно большом количестве без особых предосторожностей, да и сам умерший, занимаясь химией, имел у себя шкаф­чик с ядами, среди которых был даже и цианистый ка­лий. Любовь к жизни и молодая жизнерадостность Ни­колая Познанского, тщательная забота о своем здо­ровье, осмотрительность в приеме лекарств и отсутствие в его обстановке и поведении поводов к самоубийству исключали по отношению к нему предположения O том, что смерть его явилась результатом какой-нибудь неос­торожности с его стороны или была делом его собствен­ных рук. Установлена была также невозможность ошиб­ки со стороны аптеки при отпуске ему вследствие лег­кой краскухи, которой он страдал, иодистого калия... Поэтому у обвинительной власти явилось подозрение — не было ли здесь умышленного отравления? Ho такое преступление — всегда деяние трусливое и коварное. Отравитель ие имеет смелости прямого нападения, мо­гущего встретить отпор и самозащиту и, во всяком слу­чае, сопряженного с известным личным риском. Он дей­ствует тайно и нередко, не возбуждая никаких сомне­ний, спокойно удаляется или, наоборот, является с ли­цемерной и сознательно поздней помощью B то время, когда его невидимый союзник и орудие — яд началсвое уже непоправимое дело. Отравление — продукт слабо­сти, а не силы, ненависти иликорыстщноникогданегне- ва. Поэтому в делах об отравлениях, как и о поджогах, почти всегда отсутствуют прямые доказательства. Bce строится на косвенных уликах, на данных, самих по себе безразличных, которые лишь в своей совокупности ипри известной группировке приобретают особое значение и силу, подкрепляя, подтверждая и связывая друг друга. Эти побочные, мелочные обстоятельства кристаллизуют­ся вокруг предположения о наличности преступления и виновности в нем того или другого лица, постепенно об­ращая отдаленное сомнение в подозрение, придавая по­следнему сначала характер сильной вероятности и за­тем облекая его признаками основательно сложившейся достоверности...

0 корысти по отношению к погибшему юноше не могло быть речи. Стали искать — кто мог бы его нена­видеть? Оказалось, что в последний раз лекарство ве­чером перед смертью ему давала Жюжан, что она едва стояла на ногах и очень волновалась, утешая родителей, убирая гроб умершего цветами и ночуя около него, но затем совершенно успокоилась и только, получив на па­мять запонки покойного, впала, на последней по нем па­нихиде, в истерику и что, наконец, внесшая порывы стра­стной французской натуры в среду руоской добродуш­ной распущенности, Жюжан ревновала и должна была ревновать юношу, любовные отношения ее с которым разрушались под влиянием более чистых и соответствен­ных его возрасту чувств к встреченной им молодой де­вушке. Исходя из этих данных, обвинительная власть пришла к убеждению, что единственное лицо, которое могло совершить умышленное отравление Познанского— есть Маргарита Жюжан, и привлеклаеена скамью под­судимых, довольно искусно сопоставляя добытые след­ствием косвенные улики. Ho путь, избранный ею, был, по моему мнению, вынесенному из судебного разбира­тельства, которое шло под мо'им председательством, весьма рискованный и едва ли правильный. Несомнен­но, что Жюжан подлежала уголовному преследованию по 993 статье Уложения о наказаниях, говорящей об от­ветственности лиц, имеющих надзор за малолетними или несовершеннолетними и благоприятствующих склонности их к непотребству или побуждающих их к тому своими внушениями и обольщениями. Такое обвинение не было, однако, против нее возбуждено, а ее позорные отноше­ния к своему воспитаннику вместо самостоятельного пре­ступного деяния были выставлены как главная улика, вокруг которой была сплетена сеть остальных. Ho ули­ки, почерпаемые из поведения обвиняемого, в котором выражается его душевное настроение, после совершения приписываемого ему преступления, вообщевсегдашатки и произвольны. Это скользкая почва. Ha ней возможны весьма ошибочные выводы, для которых притом не су­ществует никаких границ. Для выражения горя нет ни­каких законов: оно, как и радость, не подходит ни под какие якобы психологические правила. Здесь все зави­сит от личных свойств, от темперамента, от нервности, обстановки, впечатлительности. Одних горе поражает сразу и «отпускает» понемножку; другие его принимают бодро и холодно, но хранят его в душе, как вино, кото­рое тем сильнее, чем оно старше. От одного и того же нравственного удара один человек застывает, каменеет, уходит в себя, и если бы даже желал, не может облег­чить себя слезами, тогда как у другого слезы льются неисчерпаемо, по выражению народной песни, как «горя реченька глубокая». Обвинения, построенные на подбо­ре косвенных улик к предвзятому взгляду, обыкновенно сопряжены с неравномерной оценкой данных и,подвлия- едем невольного ослепления, с приданием значения не­существенному и необращением внимания на сущест­венное. K несчастию, во взгляде, которым руководятся исследователи преступления, иногда слишком большое место занимает авторское самолюбие со всеми его по­следствиями. Так и в деле Жюжан огромное значение было придано написанному ею доносу на кружок това­рищей молодого Познанского, доносу, который по неле­пости своей никаких последствий иметь не мог, кроме разве некоторого переполоха в среде юношей, благода­ря которому родители Познанского стали бы его удер­живать от посещения товарищей, чего так желала Жю­жан, боявшаяся его потерять... И вместе с тем не было обращено необходимого внимания ни на то, что в 9 ча­сов утра 18 апреля тело умершего было еще теплое, ни на показание свидетельницы, спавшей рядом с комнатой умершего и слышавшей чирканье спичками о стену в седьм-ом часу утра, между тем как морфий в ложке ле­карства, принятого им накануне, в десять часов вечера, составляет три грана, то есть количество достаточное для полного отравления совершенно взрослого человека. A это указывало, во всяком случае, по меньшей мере на одинаковую правдоподобность предположения или о са­моубийстве, или о собственной ошибке покойного при употреблении почему-либо морфия.

Судебное разбирательство длилось три дня, причем один день происходило при закрытых дверях для выяс­нения характера отношений Жюжан к юному Познан- скому. При этом обнаружилось, что страстная и экзаль­тированная фраінцуженка начала испытывать чувствен­ное стремление к своему воспитаннику еще за несколь­ко лет до его безвременной смерти, придавая своим ласкам все возрнстающий животный оттенок и возбуж­дая в нем преждевременно и, конечно, не без вреда для его здороівья чувственные инстинкты. Тягостная карти­на развращения мальчика, едва вступившего в отроче­ство, нарисованная рядом свидетелей, оттенялась эпи­зодами из той своеобразной системы воспитания, кото­рая, к несчастью, нередко практикуется у нас на Руси. B оилу этой системы, которую правильнее было бы на­звать воспитательной анархией, забота о детях сводит­ся к тому, чтобы всемерно избегать причинить им что- либо неприятное. Отсюда в самом раннем возрасте де­тей стремление поблажать всем их капризам и жела­ниям, как бы нелепы, а иногда даже и вредны они ни были, лишь бы не огорчить дитя. Отсюда замена, во многих случаях, разумного и твердого приказания смеш­ным обычаем убеждать ребенка и доказывать ему неос­новательность его желания в том возрасте, когда ему непонятны не только существующие житейские отноше­ния, но очень часто даже и самое значение окружаю­щих его предметов. Так возрастают маленькие семейные деспоты, приучаемые не знать никаких препон с-воіим же­ланиям и неводьно привыкающие, с годами, считать се­бя центром в жизни семьи. Так развивается в них соз­нательное и упориое себялюбие и вовсе не развивается характер, одним из главных проявлений которого надо признать умение обуздывать свои желаіния иотрекаться от своих мимолетных вожделений. Когда такое «сокро­вище» своих родителей вступает в отрочество, оно счи­тает обыкновенно всякое материальное или нравствен­ное ограничение, робко предъявляемое последними, за вопиющее нарушение своих прав, и начинается то воз­мущение против родителей и презрительное к ним отно­шение, на которое они горько жалуются, забывая, что сами создали его годами бессмысленной потачки и ба­ловства. Ho вот затем наступает суровая жизнь oo сво-’ ими беспощадными требованиями и условиями, и ста­рая родительская нежность, сменившаяся обыкновенно страдальческим недоумением, уступает место борьбе за существование в ее различных видах. Тут-то и сказы­вается отсутствие характера, борьба для многих оказы­вается непосильной, и на горизонте их существования вырастает призрак самоубийства с его мрачной для слабых душ привлекательностью. Есть, конечно, и при таком воспитании многие исключения, в которых здо- ровые прирожденные задатки берут верх над система­тической порчей со стороны родителей, но тем более жаль тех жертв этой порчи, действиями которых так бо­гата хроника ненормальных явлений нашей обществен­ной и частной жизни. Разумное воспитание, конечно, вещь трудная: сказать любимому ребенку «не смей»или «нельзя» не особенно весело, гораздо легче постоянно видеть его веселое личико и предаваться животной ра­дости в созерцании этой дорого стоящей и хрупкой жи­вой игрушки. Ho в таком чувстве нет настоящей дея­тельной любви к ребенку. Это лень ума и воли, порож­даемая отсутствием сознания ответственности перед су­ществом, которому мы осмелились дать жизнь; это в сущности грубейший эгоизм, подготовляющий новый эгоизм или, в лучшем даже случае, подготовляющий эготизм, благодаря которому в обиход нашей обществен­ной жизни вторгается так много болезненных самолю­бий и бесплодных самомнений. K этому же желанию ро­дителей избегать неприятных впечатлений в отношениях с детьми следует отнести и уклонение их от откровен­ных бесед и назиданий по вопросам половой жизни именно в то время, когда они так необходимы ввидуна- ступления возраста, в котором пробуждающийся инстинкт заставляет отрока настойчиво искать ответа на эти вопросы и находить его у испорченной городской жизнью прислуги или у школьных товарищей. Эти бесе­ды требуют известной обдуманности и умственного на­пряжения, но наша обычная беспечность снова вступает в свои права, и бедный отрок отдается на жертву бо­лезненному и небезопасному любопытству. И это слу­чается нередко даже и тогда, когда между родителями и детьми существует так называемая дружба, очень ча­сто выражающаяся лишь в том, что каждый из роди­телей, закрывая глаза на недостатки, ошибки и зарож­дающиеся пороки детей, старается их завлечь на свою сторону, с цинической откровенностью рисуя и оттеняя слабости и непривлекательные стороны своей «дражай­шей половины».

B показаниях отца несчастного мальчика содержа­лось, между прочим, указание на то, что еще задолгодо смерти последнего он, войдя внезапно в комнату сына, имел случай наглядно убедиться не только в недопу­стимых отношениях Жюжан к своему воспитаннику, но даже и в способах, которыми эти отношения осуществ­лялись. Bce объяснения по этому случаю ограничились намеками отца и уклончивыми ответами сына, а Жю­жан продолжала оставаться с последним в его комна­те, когда он уходил спать, и засиживалась там до позд­ней ночи. Ha мой вопрос, какие же последствия имело это открытие и почему Жюжан не была немедленноуда- лена и знакомство с нею не было пр-ервано навсегда, благодушный отец ответил, что не решился так посту­пить, «чтобы не огорчить Колю», который был привязан к Жюжан. При дальнейшем допросе оказалось, что, ви­дя физическую перемену в сыне и приписывая ее, быть может, влиянию дурных привычек, привитых гувернант­кой, отец умершего, не вступая с ним в прямые объяс­нения, указывал ему на книжку о вреде порочных поло­вых привычек, вместо того чтобы точно и строго выяс­нить характер отношений сына и Жюжан в семье, где свидетельницей их могла быть 11-летняя девочка, дочь. Всякий, однако, кому попадались подобные якобы на­учные книжки, знает, как мало в них не только серьез­ного медицинского содержания, но и простого человеко­любия по отношению к несчастным читателям, попав­шим во власть сокровенного порока, последствия кото­рого изображаются в таких преувеличенных и устра­шающих красках, что чтение подобной книжки впечат­лительным юношей прибавляет к физическому расстрой­ству организма еще и страшную душевную подавлен­ность и безнадежность, способные толкнуть к сумасше­ствию или на самоубийство. Недаром в Германии одно время пришлось запретить продажу книги «Der person- liche Schutz»[115], которая своим преувеличенным изобра­жением результатов тайного порока доводила многих юношей до мрачного отчаяния и покушения на свою жизнь. Указанные Николаю Познанскому книжки едва ли, однако, в данном случае имели такое гибельное влияние: он слишком любил жизнь, и, как видно из его дневника, из него вырабатывался большой себялюбец.

Ho BiO сколько раз была бы уместнее откровенная бес-е­да с ним отца и разумное указание моральных средств боірьбы со своим болезненным стремлением вместо неле­пых механических мер, рекомендуемых подобными книжками наряду -с пикантной «казуистикой».

Отец бедного юноши рассчитывал, как он заявил на суде, что, когда сын его более возмужает, войдет в об­щество товарищей и будет посещать их семьи, влияние Жюжан на него ослабеет. Этот расчет оказался верным. C наступлением 15-летнего возраста сын его стал бывать в кружке товарищей и очень заинтересовался сестрой одного из них, переписка его с которой носила чистые следы того, что французы назы-вают «ипе amitie amoure- use[116]. Ho расчет был верен не во всем. C возмужа­лостью появились и глубокие душевные страдания юно­ши. Жизнь предстала перед ним сразу многими своими неприглядными сторонами. Описывая в своем дневнике «тайну своей жизни с 14 лет», он говорит: «Многопере- мен, много разочарований, многие дурные качества по­явились во мне; кровь моя с этого возраста приведена в движение, и это повело меня ко многим таким поступ­кам, что при воспоминании о них холодный пот высту­пает у меня на лбу; мое сердце, не выдерживавшее прежде малейших страданий близких, окаменело; во мне развилось искусственное хладнокровие;стоянакраю гибели, я стал атеистом и дорого бы дал за обращение меня вновь в христианство; много таких взглядов полу­чил я, до которых врагу своему не желаю додуматься: таков, например, взгляд на отношения к родителям и к женщинам». Хотя в этих словах и есть известная доля преувеличения, свойственная вообще юношеским днев­никам, но тем не менее они указывают на то, с каким тяжелым душевным складом стоял на пороге своей мо­лодой жизни возлюбленный Маргариты Жюжан. Вме­сте с тем «Маргоша» — так звали ее в семье Познан- ских — втерлась в товарищеский кружок бедного юно­ши, участвовала в пирушках гимназистов, пила oo мно­гими из них брудершафт и не выпускала из цепких и сладострастных рук свою жертву. Николай Познанский сильно заботился о своем здоровье и явно тягот.ился неотступностью Жюжан. Дело доходило до ссор, до исступления и угроз с его стороны, до пощечин, истери­ческих припадков и анонимных доносов с ее с.тороны.

B современной печати в последнее время часто встре­чаются указания на крайнюю распущенность учащихся средних учебных заведений. Если даже и считать, что некоторые случаи систематически организованного пьянства и разврата, о которых сообщалось в газетах, описаны чрезмерно сгущенными красками, то все-таки приходится со скорбью признать, чт-о, говоря словами Гамлета, «в королевстве Дании что-то гнило». He сле­дует, однако, писать это исключительно на счетмолоде- жи. Конечно, больше всего и прежде всего в возможно­сти всех этих проявлений виновна наша семья с ее сен­тиментальным по внешности и жестоким по существу по­пустительством, с ѳе животной заботой о прокормлении птенцов и преступным пренебрежением к их духовному піитанию. При этом надо заметить, что эта распущен­ность несправедливо приписывается освободительному движению: она началась задолго до него.

B заседании по делу Жюжан перед судом прошел ряд свидетелей из товарищей Познанского и юных де­вушек, принадлежавших к семействам последних. Нель­зя сказать, чтобы их показания о товарищеском время­препровождении производили отрадное впечатление, 15- и 16-летние мальчики развязным тоном рассказыва­ли о пирушках, свойственных людям взрослым и хлеб­нувшим из нечистых источников городской жизни. «Вы пили брудершафт с подсудимой?» — с трогательной на­ивностью спросил одного из таких свидетелей старый, добродушный член суда.— Чем же вы пили — лимона­дом?»— «Коньяком», ответил ломающимся баском юный свидетель. Среди свидетельниц была одна еще в корот­ком платье, представшая перед судом без всякого сму­щения. Мне было жаль, что она вызвана по такому делу и, если останется после дачи показаний в зале суда, будет неминуемо присутствовать при других пока­заниях, которые могут наложить грязный слой на ее мо­лодое воображение. Когда она окончила свое довольно безразличное для дела показание, я с согласия сторон сказал ей: «Вы можете удалиться». «Ho я могу остать­ся?»— бойко спросила она. «Вы можете остаться, но я советовал бы вам удалиться: здесь вам больше нечего делать». Она улыбнулась, быстро направилась к скамье свидетелей, уселась на ней и любознательно насторожи­лась. «Свидетельница,— сказал я ей,— когда председа­тель суда советует вам удалиться, он действует в вашем интересе, и его совету надо следовать». Онавсталасви- димым неудовольствием и неторопливой походкой с раз­вальцем пошла из зала.

Следующий за ней свидетель составил неожиданное и приятное исключение. Это был высокий, бледный гим­назист по фамилии Соловьев. Ha вопрос обвинителя о том, что ему известно об отношениях Познанского к Жюжан, он ответил, что покойный его товарищ тяго­тился присутствием ее на дружеских пирушках, так как она его стеоняла своим фамильярным обращением ион ее совсем не уважал. Ha просьбу обвинителя разъяс­нить, в чем выражалось это неуважение, Соловьев ска­зал, что убедился в этом из отзыва Познанского о своей бывшей гувернантке, сделанного однажды, когда они оба шли из гимназии. «Что же именно он сказал?». Сви­детель покраснел, замялся и ответил вполголоса: «Я не могу эіого повторить».— «Даже и приблизительно?» — «He умею, не могу»,— отвечал он, потупившись. Тогда старшина присяжных заседателей заявил, что присяж­ные желают знать, что именно сказал Познанский. По­ложение было затруднительное. Допрос этой группьі свидетелей, направленный к выяснению поводов для ревности со стороны Жюжан, шел при открытых дверях. Закрывать двери заседания и удалять публику, среди которой яблоку некуда было упасть, для выслушивания одного или двух слов не было ни повода, ни законного основания; понуждать же скромного юношу сказать публично то, что он считал неприличным, былобы про­сто нравственно непозволительно, а между тем требо­вание присяжных заседателей для председателя было обязательно. B зале воцарилась напряженная тишина, и настало красноречивое безмолвие нездорового любо­пытства. Я решился прибегнуть к необычному приему: «Поднимитесь сюда, к судейскому столу; вот лист бума­ги, напишите, что вам сказал Познанский... Г-н судеб­ный пристав, предъявите этот лист сторонам, подсуди­мой и присяжным заседателям... Вам ясно, господа, что здесь написано?» Получив утвердительный ответ от всех, кому был показан лист бумаги, на котором былна- писан лаконический и цинический отзыв Познанского о своем отношении «к гувернантке», я разорвал этот лист в мелкие куски и, допросив еще двух свидетелей, прервал заседание на четверть часа, приказав освежить спертый воздух в зале, для чего обыкновенно открыва­лись противолежащие окна.

Войдя во время перерыва в зал заседаний, чтобы по­смотреть, наполнено ли мое распоряжение, я увидел, что одіин из сановников, занимавших, с начала процесса, по­четные места за судьями, человек преклонных лет и представительной наружности с двумя звездами на виц­мундире, стоял у судейского стола на самом сквозном ветру -и на глазах у публики тщательно складывал ра­зорванные кусочки бумаги, стараясь восстановить напи­санное. «Ваше превосходительство,— сказал я любозна­тельному старцу,— вы подаете публике дурной пример, столь неосмотірительно рискуя своим здоровьем. A если вас так интересует написанное, то напомните мне об этом по окончании процесса, и я удовлетворю ваше лю­бопытство».

Жюжан ждала заседания по своему делу с большим нетерпением. Предварительное заключение ее измучи­ло. Как только поступил -в суд обвинительный акт, она обратилась ко мне с письмом, в которо'М писала между прочим: «Господин председатель, -всей душой взываю я, имейте сожаление, за-клинаю вас, к несчастной невинной женщине, лишенной величайшего из благ — свободы, мысль о которой съедает и убивает меня каждой мину­той ожидания и неуверенности; всевышний благословит вас, господин председатель, потому что вы скорее всех на свете откроете заблуждение правосудия, вызвавшее заключение меня под стражу. Я до такой степени обез­долена, господин председатель, нет при мне бол-ее детей, которых можно учить, любить, окружать заботами и ласками. Так жить — не жить!»[117].

Ha суде она держала себя очень скромно, говорила с большой нежностью и слезами о покойном, называя его «Колья», и только раз очень взволновалась, когда мать ее воспитанника, стараясь не глядеть на нее, ста­ла развивать перед присяжными и доказывать по-сво­ему справедливость своих подозрений. Она слушала об­винительную и защитительную речи, низко опустив го­лову и, вероятно, зная, какое значение в то время на ее родине имеет резюме президента суда, считала, что ре­шительное влияние и здесь будет, вероятно, иметь за­ключительное слово председателя. Когда я его начал, она выпрямилась, побледнела и впилась глазами в со­став суда. Прения велись с большим достоинством. Товарищ прокурора В. Д. Шидловский явил себя тон­ким и разносторонне образованным обвинителем, но речь его, конечно, была бы еще сильней, если бы преда­ние суду «махровой розы» (так охарактеризовал ок Жюжан) состоялось не на основании предположений об отравлении ею Познанского, а на точно доказанных фактах развращения ею своего воспитанника. Защит­ник, присяжный поверенный Хартулари, в искренней и теплой речи сделал все, что было в его силах для раз­рушения предположений, легших в основу обвинитель­ного акта. Присяжные совещались два часа. Когда в зале перед застывшей в томительном ожидании публи­кой раздадись слова: «Нет, не виновна», с Жюжан сде­лался истерический припадок, и затем она впала в глу­бокий обморок.

Личность и дальнейшая судьба оправданной Жюжан не возбудили к себе особого интереса в обществе. Ей не пришлось сразу приобрести себе мало завидную попу­лярность, как это случилось с Семеновой — знаменитой «психопаткой» — в процессе об убийстве Сарры Беккер и с Ольгой Палем, убийцей студента Довнара, и те кружки столичного общества, в глазах которых «пикант­ность» составляет главное качество не только женщины, но и каждого выходящего из ряду происшествия, не сде­лали ее героиней и предметом своего постыдно-болезнен- пого восхищения. Она напо-мнила о себе лишь через год, когда среди газетных объявлений появилось извещение о том, что девица Маргарита Жюжан дает уроки фран­цузского языка приходящим и на дому учащимся. Это продолжалось много лет и прекратилось лишь в конце 90-х годов. Быть может, она умерла здесь, не в силах будучи расстаться с городом, где о«а столько пережи­ла, быть может, под старость лет, накопив что-либо тя­желой бѳготней по урокам, она вернулась под яснос небо своей родины.

Придавая особое значение моему «руководящему напутствию» присяжным и боясь его, Жюжан без сомне­ния осноівывалась на слышанных ею во Франции расска­зах о резюме французских президентов или, быть мо­жет, на каких-либо личных впечатлениях. До уничтоже­ния во Франции, в конце 70-х годов, заключительного слова президента последний почти всегда был верным и деятельным союзником прокурора, чуждым спокойной объективности и беспристрастия. Тіип французского об­винителя довольно известен и стоит в полной противо­положности с намеченным нашими судебными уставами типом обвинителя—«говорящего судьи», который по смыс­лу самого закона обязан не представлять дела в односто­роннем виде, извлекая из него одни лишь данные, гово­рящие против подсудимого, и имеет право заявить суду об отказе от обвинения, если по совести находит оправ­дания подсудимого уважительными. He таков француз­ский обвинитель со своим страстным и трескучим сло­вом, зачастую обращающий свое участие в судебных прениях в запальчивую травлю подсудимого... Таким же, как он был, презіидент суда в сущности и остался — несмотря на упразднение resume[118], которое на практике лишь разделялось на ряд его замечаний по пов-оду раз­ных действий на суде, показаний свидетелей и т. п. Мне пришлось в 1879 году быть в Париже в заседании при закрытых дверях по делу торговца бакалейным товаром (ёрісіег), человека лет пятидесяти, с наружностью и ма­нерами старого русского дворецкого, с бритым, бескров­ным лицом, обвинявшегося в безнравственных дейст­виях (attentat а Ia pudeur) относительно девочки лет восьми. По прочтении обвинительного акта президент апелляционный советник Petitjean, резко сказал подсу­димому, не признавшему себя виновным: «Вы слышали, что в этом акте упомянуты четыре свидетеля, которые покажут против вас (qui vont deposer contre vous). Чем вы это объясните?» — «Я не знаю»,— в замешательстве ответил подсудимый.— «А я тем более (ni moi non plus)!» — почти крикнул на него вопрошавший. Затем, когда перед судом предстала потерпевшая, он приказал ей подняться к самому судейскому столу и, ласково спросив ее, молится ли она богу и знает ли, что господь бог очень строг к тем, кто говорит неправду, предложил ей вглядеться в'подсудимоіго и сказать, тот ли это чело­век, который поступил с ней нехорошо. Получив утвер­дительный ответ, он уже совсем другим то-но'М сказал ей: «Eh bien! faites vorte deposition»[119]. Когда девочка окон­чила свой рассказ, он приказал поставить ее перед при­сяжными лицом к ним и предложил ей повторить свой рассказ, после чего, выслушав от подсудимого отрица­ние правдивости изложенного девочкой, о.н сказал, об­ращаясь к присяжным: «Господа, если она солгала, то солгала дважды — мне и ва.м. Для этого надо быть чу­довищем (un monstre). B противном случае он (указы­вая на подсудимого) виновен!». B этом вкусе он сделал еще несколько разъяснений, постоянно сурово и, видимо, враждебно относясь к подсудимо«му. Когда присяжные ушли совещаться, президент любезно пригласил меня — cher et honorable collegue[120] (я был в это время предсе­дателем петербургского суда)—в свой кабинет и там пожелал узнать, нравятся ли мне приемы француз­ской процедуры. Я сказал ему о полной откровенностью, что любуюсь быстротой и порядком производства дела, но думаю, что те заявления, которые он делает взамеи упраздненного резюме, у нас были бы признаны непра­вильными, так как он прямо высказывает свое мнение о виновности подсудимого, что вызвало бы в России не­одобрение со стороны’товарищей судьи и порицание со стороны юридической прессы. Он не согл-асился 00 мной и, горячо возражая, воскликнул: «Мне нет дела до мне­ния моих товарищей! И я знать -не хочу органов печати (je me fiche de Ia presse)! Я судья, принесший присягу перед богом (j’ai prete serment comme juge devant Dieu), а не машина: у меня сложилось мое мнение, и я его сво­бодно выражаю».

Когда я рассказал Тургеневу о впечатлении, произ­веденном на меня этим президентом, то Иваи Сергеевич объяснил мне, что в Париже встречаются главным об­разом председатели двух типов: president grognard et

president jovial[121]. K последнему относился наш общий знакомый, советник апелляционного суда Charles Dez- mases, автор очень интересных исследований по истории правосудия во Франции и по судебной медицине. Он, по словам Тургенева, тоже всегда являлся обвинителем в тоге судьи, но не покрикивал на подсудимого, а отпу­скал на его счет язвительные шуточки. Тургеневу дове­лось присутствовать при разборе дела о грабеже, совер­шенном в одной из узких улиц в окрестностях Мон­мартрского кладбища. Подсудимый — то, что французы называют un immense blagueur[122] — рассказывал с напу­скной сентиментальностью, что он будто бы в день про­исшествия, в середине ноября месяца, был на кладбище, где, по обыкновению, горько плакал на могиле своей нежно любимой молодой жены, и внезапно услышал ИСХОДИВШИЙ ИЗ ІМОГИЛЫ голос покойной, сообщивший ему, что она не заслуживает его слез, бьгв ему нѳверна и совершив свое падение с человеком, который являлся по делу потерпевшим от грабежа. Ошеломленный этим, чувствуя, что все светлое прошлое у него разбито, ша­таясь и не помня себя, пошел он с кладбища и вдруг на улице встретил того, кто безжалостно разбил его семей­ное счастье. Вне себя, в понятном гневе и ярости, он ри­нулся на него и не отдает себе отчета, как и почему у него в руках очутились золотые часы и цепочка этого человека... «Какой это был голос,— участливо и вместе ехидно спросил президент суда,.— мужской или жен­ский?»— «"Да ведь я вам, господин президент, уже ска­зал, что это был голос моей жены!» — «Ах! Так это был голос вашей супруги... Что же он был глухой и неясный или звоикий и явственный?» — «Я не помню!» — «Амеж- ду тем это очень важно; ведь дело было в разгаре осе­ни— в могиле не может не быть в такое время года сыро — и ваша супруга должна была страдать насмор­ком (madame а du etre enrhumee)»...

Наши судебные уставы придали руководящему на­путствию особое значение и отвели ему видное место в производстве уголовного дела с присяжными заседате­лями. Последние зачерпываются как бы ковшом из вссх слоев населения и, будучи бесконтрольными, безответст­венными и не обязанными объяснить свое решение судьями, по большей части не имеют юридического раз­вития -и привычки систематически комбинировать пред­ставляемые им в двух совершенно противоположных окрасках данные. Необходим руководитель, лично не за­интересованный ни морально, ни материально в том или другом исходе дела и могущий спокойно и беспристра­стно, не рисуясь и не гоняясь за эффективностью изло­жения, напомнить присяжным существенные обстоятель­ства, подходящие под признаки того или другого пре­ступления -или идущие с ними вразрез. Вместе с тем та­кой руководитель должен устранить неверное освещение этих обстоятельств обвинителем и защитником, восста­новив правильную и столь часто ими нарушаемую «уго­ловную перспективу». Это надо сделать просто и удобо­понятно, внимательно оценивая доказательства, не до-- пуская присяжных уклоняться на путилогическогомыш- ления в разные закоулки и переулки и снимая неверно написанные декорации, загораживающие трезвую прав­ду дела. Наконец, у нас, гдепо огромному большинству дел, рассматриваемых в провинции, подсудимый не имеет защитника и безоружный стоит против обвинителя, неуме­лый и подавленный непривычной судебной обстановкой, надо прийти ему на помощь и оттенить все, что может говорить в его пользу из того, что выяснено на суде. Это руководительство и оказание этой помощи закон возла­гает на председателя. Он воспрещает ему, однако, вы­сказывать свое мнение о вине или невиновности подсу­димого, мнение, которое в зависимости от состава при­сяжных заседателей очень часто могло бы иметь решаю­щее и роковое для подсудимого значение. Относя к обя­занностям председателя разъяснение присяжным общих оснований для суждения о силе доказательств, закон, однако, требует, чтобы они были изложены не в виде непреложных положений, а лишь в виде предостереже­ния от увлечения к обвинению или оправданию подсу­димого, то есть, так сказать, в виде советов. Это не зна­чит, впрочем, что председатель может ограничиться от­влеченными суждениями о доказательствах вообще. Он, конечно, вышел бы из своей роли, если бы, подобно пре­зиденту Петижану, указывая на подсудимого, сказал: «Этот человек виновен», или, наоборот, «он не виновен», но он, несомненно, если не хочет обратиться в машину, имеет право и даже обязан сказать присяжным: «Для сравнения чаши весов защиты и обвинения вам даны гири — доказательства, на которых прокурор и адвокат обозначили, каждый со своей точки зрения, их тяжесть; рассмотрим каждую гирю и, руководясь опытом, зна­нием и беспристрастием, проверим ее действительный вес...». Задача эта нелегкая и, во всяком случае, гораздо более тяжелая, чем, например, преподавания председа­телем германского суда объяснения присяжным состава преступления с точки зрения уголовного закона (Rechts- belehrung). Она требует не только тщательного изуче­ния дела и самого внимательного отношения ко всему, что происходит на суде, но и большого напряжения па­мяти в связи с умением выражаться ясно, просто и крат­ко. Одним словом, председателю надо, по выражению Пушкина, «словом твердо править и мысль держать на привязи свою».

За время моей судебной службы (1866—1907 гг.) ру­ководящее напутствие председателя являлось в судеб­ной практике самой неразработанной и слабой частью уголовного процесса. He думаю, чтобы в последниепять лет, при громадном наплыве в суды уголовных дел, по­ложение улучшилось... B первые годы существования судебной реформы неясное понимание пределов и задач руководящего напутствия создавало довольно комиче­ские недоразумения. Так, например, в одном из неболь­ших судов харьковского судебного округа председате­лем был человек старого закала, бывший выборный председатель дореформенной палаты уголовного суда. Приступиїв к руководящему напутствию в присутствии старшего председателя судебной палаты барона Торнау, приехавшего закрывать уездный суд, он перечислил со­вершенно мёхаінически, длинно, бесцветно и подробно все обстоятельства дела, начиная с полицейского дозна­ния, и потом, совершенно неожиданно, сказал: «Я же, господа присяжные, вполне убежден, что подсудимые, безусловно, виновны, и рекомендую вам их обвинить» Выслушав после этого мнение барона Торнау о том, что такое руководящее напутствие является неправильным и несогласным с судебными уставами, так как предсе­датель не должен высказывать своего мнения о вине или невиновности подсудимых, а должен руководить при­сяжными лишь посредством советов относительно оцен­ки доказательств, глава суда отвечал недоумением, но обещал по следующему делу исполнить веление закона. Ha другой день он, снова скучно и с бесконечными по­вторениями изложив все обстоятельства дела ab ovo, почти дословно повторил протоколы осмотров и обысков и затем, кинув торжествующий взгляд в сторо.ну стар­шего председателя, сказал: «Все, что я излагал вам до сих пор как о фактах дела — есть не более как советы с моей стороны — прошу это помнить!».

B бытность мою прокурором в одном из больших университетских городов председатель вновь открытого окружного суда, добрый и искренно преданный судеб­ному делу старик, за несколько дней перед слушанием первого большого дела с присяжными спросил меня, не приходилось ли мне присутствовать при каком-либо прочувствонанном обращении к присяжным в конце ру­ководящего напутствия. Отвечая ему, я припомнил слу­чай в Харькове, когда председатель суда Э. Я. Фукс по делу о 17-летием гимназисте, обвиняемом в похищении книг у .товарищей, отпуская присяжных в совещатель­ную комнату, сказал им в заключение своего руководя­щего напутствия: «Вручаю вам, г-да присяжные, вопрос­ный лист и жду ответапоубеждениювашей, ничем не стесняемой совести. Разрешая вопрос о виновности под­судимого, вы припомните, что этот юноша стоит на по­роге жизни в обществе, которая начинается для нсго столь печально. От того, что вы вашим примером впи­шете в ее первые страницы, может зависетьвсяегодаль- нейшая судьба. Да благословит и укрепит вас господь в исполнении вашего долга согласно не только с прав­дой, но и с милостью — и пусть день произнесения ва­шего приговора будет днем душевного обновления для юного подсудимого». «Ну, знаете,— сказалмнестарик,— это мне не нравится, ведь это подсказание оправдания, нет, я этого в составляемое мною теперь резюме не по­мещу».— «Как теперь? — удивленно спросил я.— Да ведь дело слушается еще через неделю, и вы еще не ве­даете, что выйдет в судебномзаседанииивыработаетсяв прениях сторон».— «Ах, нет! Главное ведь известно из следственного производства и обвинительного акта, да и где тогда, в течение заседания, об этом думать! По­верьте мне, я ведь хоть и служил прежде по государст­венным имуществам, но почти три года был прокурором, резюме надо заготовлять вперед... Я завел себе и книж­ку, куда вношу главные мысли, которые должны быть высказываемы мною присяжным...». Накануне заседа­ния он неожиданно сказал мне, что долго думал над словами Фукса и они ему стали нравиться. И действи­тельно, через день, в полночь, перед многочисленной публикой, жадно ловившей каждое новое и необычное для нее действие или слово нового суда, OH окончил свсе руководящее напутствие по сложному и крайне трудному вследствие разноречия экспертов делу об от­равлении и задушении старухой-женой и ее многолет­ним любовником вернувшегося после 20-летней отлучки пьяного и драчливого мужа словами: «Да просветит и укрепит господь ваш ум и совесть при разрешении сом­нения в том, виновны ли подсудимые в жестоком дея­нии, которое им приписывается». Это произвело на всех, и, конечно, на присяжных, хорошее впечатление, прозву­чав как заключительный аккорд в том своеобразном священнодействии, каким, в сущности, должно быть на­стоящее отправление правосудия...

Затем начались обычные заседания и потянулись ря­довые дела о кражах со взломом и о третьих кражах с собственным сознанием подсудимых и весьма неслож­ными обстоятельствами дела. Будучи очень занят, я не имел времени заходить в эти заседания. Недели через две один из моих товарищей прокурора намекнул мне, что было бы желательно, чтобы я послушал руководя­щие напутствия председателя, и на мой недоумевающий віопрое объяснил мне, что старик так вошел во вкус за­ключительных слов, сказанных им по первому делу,что повторяет в каждом заседании по нескольку раз свое «да укрепит и просветит».., иногда вызывая невольную улыбку у слушателей. Я пошел в ближайшее заседание йубедился... «Ну, что? — спросил меня добродушно председатель.— Как вы скажете? Ведь дело-то, кажется, у нас идет ничего себе?» — «Идет-то идет, да только не находите ли вы, что от постоянного повторения вашего заключительного призыва последний теряет свою силу и становится заурядной фразой, в смысл которой уже никто не вникает?» — «Ну, уж извините,— воскликнул он,— уж извините! Сами меня научили, а теперь крити­куете. Оно у меня уже и в книжку занесено...» Эта таин­ственная книжка, предрешавшая содержание каждого руководящего напутствия, была своего рода vade mc*- cum моего председателя. Она была наполнена раздель­ными периодами и единичными афоризмами, и те, кому удалось заглянуть в нее, уверяли, что в ней были для оценки доказательств помещены такиеизречения:«Ичто же представляет он (т. e. подсудимый) в свое оправда­ние?— Одно голое отрицание!». Последнюю фразу при­ходилось и мне не раз слышать из уст председателя, о добросовестном, хотя и несколько своеобразном отно­шении которого к своему делу я вспоминаю с искрен­ним уважением.

B большинстве случаев, отчасти, впрочем, кроме сто­лиц, руководящее напутствие свелось к указанию при­сяжным подробностей порядка их совещания и способа ответа на поставленные судом вопросы. За время моей прокурорской службы мне пришлось слушать настоя­щие руководящие напутствия по некоторым делам пре­имущественно в Харькове от Э. Я. Фукса и в Петербур­ге от А. А. Сабурова. Последний умел облекать содер­жательность своего напутствия в блестящую форму и обострять внимание и самодеятельность присяжных. Ho многие другие напутствия, слышанные мною, были очепь и очень слабы, представляя «медь звенящую и кимвал бряцающий», -и, по правде говоря, только отнимали по­напрасну время у всех присутствующих. Особенно быва­ло досадно, когда бесцветное положение доводов обви­нителя и защитника, лишенное сжатого синтеза и само­стоятельного анализа, следовало за полными блестящей логики речами Арсеньева или Потехина, за исполненны­ми огня и художественных образов речами Спасовича, за тонкой и изворотливой диалектикой Лохвицкого, за обвинительными речами одного из моих талантливых товарищей — Случевского, Жуковского, Андреевского н др. He лучше бы-вало и тогда, когда один из председа­тельствующих начинал «суконным языком» разъяснять в общедоступных, как ему казалось, выражениях юри­дические понятия, давно известныеприсяжнымизжизни.

Бывают, однако, случаи, когда руководящее напут­ствие является излишним по простоте и житейской ясно­сти дела и где оценка доказательствооновываетсяужене на разборе их внутренней силы, а на непосредственном впечатлении присяжных, произведенном на них тем или другим показанием иди личностью говорившего перед ними. Такой случай был и в моей председательской практике. Вследствие болезни товарища председателя мне пришлось спешно заменить его и сказать руководя­щее напутствие по делу о профессиональной воровке кур (такой специальный «промысел» существо-вал в 70-х годах в Петербурге, существует, вероятно, и теперь), су­дившейся в седьмой или восьмой раз. Зайдя во двор большого дома в отдаленной части столицы, она прима­нила петуха и, накинув на него, по словам сидевшей у окна в четвертом этаже потерпевшей от к-ражи, ме­шок, быстро удалилась, но была задержана поспешно «скатившейся» сверху хозяйкой похищенной птицы и привлеченным ее криком городовы-м уже в то время, ко­гда продавала петуха довольно далеко от «места его жительства». Ha суде подсудимая утверждала, что за­шла во двор «за нуждой» и лишь потом заметила, что какой-то «ласковый петушок» упорно следует за ней, почему и взяла его на руки, боясь, как бы его не разда­вили при переходе через улицу. Законнаявладетельни- ца петуха с негодованием отвергала эти объяснения, за­являя, что у нее «петушище карактерный» и ни за кем, как собака, не пошел бы. Обе остались при своем. Что можно было сказать в руководящем напутствии по та­кому делу, кроме указания, что решение вопроса о ви­новности зависит от доверия к одному из двух показа­ний о характере петуха, подкрепляемого практическими воспоминаниями о свойствах и привычках этого перна­того. Я так и сделал — и присяжные после двухминут­ного совещания признали, что петух был характера гор­дого и непреклонного. Для подобных случаев следовало бы установить необязательность руководящего напутсі- вия, есліи только сам председательствующий не найдет необходимым его произнести или о том не заявят жела­ния присяжные заседатели. Ho и при введении подобно­го правила отсутствие защитника должно вызывать неизбежность напутствуя.

Сознание важного значения напутствия побудило меня при ведении больших и сложных дел в петербург­ском суде (Юханцева, Гулак-Артемовской, Жюжан, о подделке облигаций восточного займа, Мейенов, Ланд­сберга и других) обращать на эту часть уголовного процесса особое внимание и по мере сил попробовать самосто'ятельно построить ее на общих основах, зало­женных составителями судебных уставов, которые от­вергли в свое время установление каких-ліибо правил для оценки доказательств, предостав.ив все дальнейшей деятельности судей И 'ИХ вдумчи.вому О'ПЫТу. Почти все мои руководящие напутствия были напечатаны, и я со­брал впоследствии некоторые из них в моей книге «Су­дебные речи». Переходя в 1881 году на должность пред­седателя гражданского департамента судебной палаты, я с большим сожалением расстался с возможностью продолжать выработку приемов и содержания напутст­вия и уже гораздо позже, в качестве обер-прокурора уголовного кассационного департамента, с огорчением имел случай неоднократно убеждаться по большим де­лам, доходившим до сената, что твердого и точного по­нятия о границах и о внутреннем смысле руководящего напутствия все еще окончательно не установлено. И те­перь еще бывают случаи, когда напутствия являются или бесполезной, ничему не помогающей тратой време­ни, или проведением совершенно произвольных взгля­дов и положений, способных лишь затемнить голос здра­вого и правового сознания и житейской правды, или же, наконец, что особенно печально, носит на себе следы влияния французской развязности, но только без тон­кого французского остроумия. Был даже и такой случай, когда председательствующий по очень сомнительному ■делу по обвинению студента в тяжком преступлении про­тив женской чести, обвинению с довольно явной вымо- гательной подкладкой со стороны потерпевшей, допу­стил прокурора и гражданского истца до совершенно недозволительных заявлений, сеющих племенную враж­ду. B объяснении своем он ссылался в свое оправдание на то, что был в то время поглощен «обдумыванием» своего резюме... поглощен во время прений, которыми он должен руководить и сущность которых ему по за­кону предстоит разбирать в своем заключительном слове...

Задача руководящего напутствия в деле Маргариты Жюжан была особенно трудна и ответственна. Из рас­крытых на суде обстоятельств было затруднительно вы­нести убеждение, что жизнь несчастного юноши пресек­лась вследствие случайности или собственного его же­лания. C другой стороны— улики против подсудимой были довольно слабы. Между доказанными чувственны­ми ее отношениями к Николаю Познанекому и правдо­подобным заключением о возніикавшей в ее оердце рев­ности к расправлявшему свои молодые крылья юноше и умышленным отравлением недоставало некоторых не­обходимых для полного убеждения звеньев. Из-за пре­ступной, коварной отравительницы, принесшей разврат и смерть в дове-рившуюся ей семью, не раз выглядывал легкомысленный образ несчастной иностранки, не умев­шей в обстановке безалаберной русской семьи сдержать порывы страстной натуры и уже достаточно за это на­казанной тюремным заключением и всенародным позо­ром. Лично у меня возникало предположение, что Нико­лай Познанокий, страдавший краснухой и связанным с нею ослаблением зрения, напуганный мрачными пред­сказаниями популярных медицинских книжек относи­тельно последствий преждевременной половой жизни, желавший, быть может, вызвать в себе крепкий сон, га­рантирующий его от чувственного возбуждения, клал B папиросы морфий (на то, что в папиросах были нахо­димы следы чего-то горького и что на губах покойного, вокруг которого валялись окурки папирос, был белый налет; смытый матерью, существовали указания в деле) и перед тем, как чиркнуть спичками в последний раз, всыпав в папиросу яд, забыл вложить в нее вату и от­равился вследствие этой своей неосмотрительности. Ho это было лишь предположение, последняя часть которо­го была довольно бездоказательна, и я не мог его на­вязывать присяжным, тем более что ни на суде, ни при прениях об этом не говорилось ни слова. Возбуждать сомнение в присяжных следует обдуманно и осторожно. Я уже говорил, что у нас часто встречается недостаток, отмеченный еще Кавелиным и названный им «ленью ума». Эта лень ума, отказывающаяся проникать в глубь ве­щей и пробивать себе дорогу среди кажущихся видимо­стей и поверхностных противоречий, особенно нежела­тельна на суде потому, что в нем достоверность выраба­тывается из правдоподобности и добывается последова­тельным устранением возникающих сомнений. Благоде­тельный и разумный обычай, почти обратившийся в не­писаный закон, предписывает всякое сомнение толко­вать в пользу подсудимого. Ho какое это сомнение? Ко­нечно, не мимолетное, непроверенное и соблазнительное по легко достигаемому при услужливой помощи его ре­шению, являющееся не ПЛ'ОДОМ вялой работы ленивого ума и сонной совести, а остающееся после долгой, все­сторонней и внимательной оценки каждого доказатель­ства в отдельности и всех в совокупности, B ёвязи C лич­ностью и житейской обстановкой подсудимого. C сомне­нием надо бороться, а не открывать ему торопливо и гостеприимно двери. Надо его победить или быть им побежденным, так чтобы в конце концов, не колеблясь и не смущаясь, сказать решительное слово — виновен или нет!

Наконец, есть общественные явления, в которых лег­ко и заманчиво найти решающее слово по трудному во­просу, требующему ответа. Таково, например, самоубий­ство. Человечество со второй половины прошлого века стало страдать в Европе и Америке одним тяжелым нравственным недугом, развитие которого не может не озабочивать всякого мыслящего человека. Известиями о лишивших себя жизни и 30 лет назад уже были пол­ны вседневные известия газет. B этом явлении была и есть одна особенно прискорбная сторона: лишают себя жизни не только люди пресыщенные, утомленные мо­рально или физически или же материально измученные жизнью, самоубийство простирает свое черное крыло и над юностью и над детством, когда ни о пресыщении, ни об утомлении не может быть и речи. Такие юные само­убийцы могут быть и в среде близких и знакомых при­сяжным лиц. По большей части, как видно из обстоя­тельств, окружавших их деяние, такие юные самоубий­цы вступали в жизнь, предъявляя к ней чрезмерные и нетерпеливые требования, богатые сырым материалом часто бесполезных знаний и бедные душевной жизнью, равнодушные к вечным вопросам духа и преждевремен­но разочарованные. Когда жизньначинала наносить им свои удары, перед ними сразу меркла всякая надежда, слабая воля не напрягалась на борьбу, и смущенная душа не умела найти ни в чем опоры, быстро развивая в себе бессильное отчаяние и ненависть к самому факту существования... Намеки на такие настроения были и в дневнике Николая Познанского, причем некоторые, оче­видно, особенно сильные места были тщательно зачерк­нуты неизвестной рукой. He удержать, однако, присяж­ных от соблазна всецело и поспешно отдаться предпо­ложению о том, что тут было самоубийство, без всякой дальнейшей проверки этого многими житейскими чер­тами из жизни умершего и даже из того же дневника было бы несогласно с задачей, лежащей на председате­ле. Да и самый дневник Познанского как доказательст­во вообще подлежал особому разъяснению, особенно ввиду того, что он был веден не взрослым и много по­жившим человеком, являясь плодом спокойного отноше­ния к уже изведанной жизни, а писан перед неизбеж­ным личным «Sturm und Drangperiode»[123], когда является невольное преувеличение своих ощущений и впечатле­ний, когда предчувствие житейской борьбы и брожение новых чувств навевают оттенок скорби на размышления, вверенные дневнику, и человек, правдивый в передаче отдельных фактов и целых событий, впадает в самооб­ман относительно своих чувств и мнений. Ha эту сторо­ну дневника, как доказательства, необходимо было тоже указать присяжным и предостеречь их.

Поэтому руководящее напутствие по делу Жюжан было сопряжено с большим трудом не только по отно­шению к содержанию,ноикформе,которая в напутствии должна быть в высшей степени сжатая, где не должно быть ни одного лишнего и ни одного забытого слова. Дело Жюжан привлекло к себе внимание не только на­шей, но и французской печати. B «Temps» были напеча­таны известия о ходе процесса и об оправдательном при­говоре и приведена выписка из парижского издания «Agence generale russe»[124], содержащая разбор моего на­путствия.

He могу не привести в заключение характерного от­зыва Петра Дмитриевича Бобо.рыкина. «Сейчас только окончил я,— писал он мне 18 ноября 1878 г.,— чтениева- шей заключительной речи по делу Жюжан. Она мне так понравилась, что я не могу не выразить вам этого. Что в особенности прельстило меня в этом резюме, это не одна только форма его (на нее и наш брат, писатель, был бы, быть может, способен), но немыслимая для меня объективность изложения и оценки... Я и до вашей речи рассуждал так, как вы рассуждаете; но повести себя так, как вы себя повели, не был бы в состоянии — тем­перамент не позволяет: что-нибудь да перепустил бы или не взвесил бы с такой широкой и строгой вдумчи­востью, как это сделали вы».