5.1. Кагальное самоуправление еврейских общин.

Как уже упоминалось выше, вопрос об установлении статуса кагалов «Плакатом о переходе Белоруссии к России» 1772 года является спорным: некоторые исследователи полагают, что сразу же по присоединении Белоруссии к России кагальная организация была подтверждена, другие - что, не будучи утверждена новой властью, она

прекратила существовать и только позже была воссоздана^[920].

Однако если комплексно толковать все акты, принятые российской властью в связи с присоединением Белоруссии, следует, вероятно, все же признать, что кагальное устройство на период с середины августа до середины сентября 1772 года не отменялось.

переписи^[923], можно предложить более простое и логичное объяснение планам об учреждении кагалов. В этих предписаниях З.Г. Чернышев дважды повторяет указание «жидов в поголовную перепись записать в тех городах и местечках, селах и деревнях, где ревизоры найдут». С учетом высокой экономической активности евреев, предполагавшей необходимость постоянных разъездов и переселений, при таком поверхностном подходе перепись неизбежно должна была зафиксировать проживание многих еврейских семей вдали от общин, к которым они действительно принадлежали, в тех городах и местечках, где кагалов могло не быть совсем; именно в таких местах возникало «надобность» учредить кагал сверху.

В любом случае, кагальная организация была принята российской властью сознательно, и такое решение следует признать правильным и наиболее удобным как с точки зрения евреев, веками устоявшийся уклад жизни которых, таким образом, не был сломан, так и для белорусской администрации, которая получила возможность переложить на раввинов и кагальных старшин часть управленческих функций. Власть стала покровительствовать кагалам, поскольку нерационально было бы отказаться от уже готового средства обеспечения казенных интересов^[924].

Все исследователи еврейского вопроса сходятся во мнении, что роль кагала в жизни еврейских общин в конце XVIII - XIX вв. была очень велика, однако качественная оценка этой роли была весьма различной. С одной стороны, западные историки иногда оценивают еврейскую автономию как «элементы плюрализма и

мультикультурализма, которые могут рассматриваться как предшественники системы прав меньшинства и прав гражданина»^[925], что, конечно, неверно: самоуправление еврейских общин было типичным средневековым феноменом, подчеркивавшим скорее неравенство подданных, чем их равноправие; либеральные идеи и институты Нового времени имели к нему весьма косвенное отношение.

С другой стороны, Л. Леванда полагал, что кагал к XVIII веку «выродился в нечто среднее между инквизиционным трибуналом с его тайною и страшной деятельностью и неприступным замком средневекового барона, с господствовавшим в нем своеволием и деспотизмом»; причины такого положения он усматривал во временах Речи Посполитой, власти которой контролировали еврейские общины только номинально и никак не противодействовали злоупотреблениям кагальной верхушки^[926]. Соответственно, Л. Леванда называл ограничение правомочий кагала главным достижением российской политики начала XIX века по еврейскому вопросу, отмечая, что это достижение в данном случае оправдывает даже считавшееся бы в иных обстоятельствах предосудительным вмешательство государства во внутренние дела граждан.

На оценку феномена еврейского самоуправления оказывали влияние предмет и методология исследования, а также личные политические пристрастия авторов: так, С.М. Дубнов, преимущественно обращавшийся к внутренним процессам, протекавшим в российских еврейских общинах, был склонен скорее идеализировать еврейскую автономию вплоть до высказываемых в начале XX века призывов к возрождению кагала^[927], а Ю.И. Гессен, строивший свои работы в

основном на анализе правительственных актов в отношении евреев, обращал внимание на факты злоупотреблений кагальной верхушки^[928].

Для того, чтобы приблизиться к объективной оценке роли кагала в рассматриваемый период, необходимо прежде всего выяснить отношение к этому институту внутри самой еврейской общины. Материалом для выводов в данном случае могут послужить проекты реформы кагальной организации, которые предлагались и рассматривались сразу же после первого раздела Речи Посполитой. Так, в 1773 году еврей Б. Шпеер подал на Высочайшее имя записку с предложениями по преобразованию устройства евреев^[929]; эти предложения в основном были выдержаны в русле ограничения произвола раввинов и кагальной верхушки при сохранении за кагалом финансовых и административных ресурсов^[930].

По поручению Кречетникова провинциальные канцелярии собрали мнения еврейских обществ по поводу кагальной организации, которые в основном сводились к критике кагалов за финансовые и административные злоупотребления, а также за нарушение принципов выборности^[932]. На основании этих мнений депутатами от еврейских общин с одобрения Кречетникова был разработан проект «Учреждение о кагалах». Не останавливаясь детально на отдельных положениях этого проекта^[933], важно, однако, отметить, что он содержал только меры,

призванные демократизировать кагальное управление, преодолеть те его олигархические черты, о которых было подробнее сказано выше (гл. II): например, в кагальные старшины запрещалось избирать родственников до третьего колена, предусматривались регулярные ревизии счетов выбираемыми общиной поверенными, устанавливались механизмы участия членов общины в распределении доходов.

При этом не предполагалось никаких радикальных реформ, которые могли бы серьезно ограничить объем власти кагалов и позволить государству вмешиваться в их внутренние дела в большей мере, чем это было в Речи Посполитой. Это доказывает, что сами евреи, несмотря на повсеместные жалобы на злоупотребления кагальных старшин, были удовлетворены существующими началами самоуправления и не желали от них отказываться. В некоторой степени такие взгляды можно объяснить тем, что в еврейской среде преобладала культура «закрытого типа»^[934], отличавшаяся крайней приверженностью ее носителей традиционным ценностям. Кагальная автономия должна была сохраняться одновременно и как проявление, и как гарантия

отчужденности. Однако необходимо обратить внимание на то, что за сохранения кагала (хотя и при условии некоторого «оздоровления» его

деятельности)

выступали не только

традиционалисты, но и

представители наиболее просвещенных и

европеизированных кругов,

склонные к интеграции в российское

общество, например, уже

упоминавшийся Б.

Отдельные

радикальные предложения,

касавшиеся полной отмены кагального ограничения его полномочий, высказывались только в единичных случаях и всегда объяснялись личными глубокими конфликтами авторов этих проектов - Якова Гирша, Гиллеля Маркевича - с верхушкой тех еврейских общин, которым они принадлежали^[936]. Нельзя согласиться с С.А. Бершадским, утверждавшим, что к концу XVIII века основная масса еврейского населения желала упразднения кагала - конфронтация рядовых членов общины и кагальной аристократии, несомненно, существовала, но в подавляющем большинстве случаев она была не настолько острой, чтобы побудить евреев к отказу от института, воплощающего собой их автономию. Кроме того, нельзя недооценивать интегрирующую роль того факта, что кагал представлял интересы общины перед государством.

управления либо резкого

Если проанализировать формулировку докладных пунктов З.Г. Чернышева, можно сделать вывод, что кагалы учреждались только в фискальных целях: «с жидов сбор также положить поголовный по одному рублю с каждой, и приписать их к кагалам». Н.Н. Голицын утверждал, что граф Чернышев смотрел на кагалы только как на места приписки^[937]. М.И. Кулишер даже сравнивал их с помещиками, которые должны были платить подати за крестьян, а также указывает на сходство кагальной организации со средневековым строем, при котором подати собирались государством не с отдельных лиц, а с корпораций, гильдий, сельских обществ и т.п.^[938]

В 1775 году, после введения в действие Учреждения об управлении губерниями, Чернышевым был издан указ, более четко определявший структуру и полномочия кагалов. Этот указ не сохранился, однако его содержание известно в позднейшем изложении следующего белорусского генерал-губернатора П.Б. Пассека: «случающиеся между самими евреями дела по их обряду разбирать уездным кагалам, в коем заседать троим евреям, выбираемым погодно их же обществом всего уезда, а притом, положенные с евреев в казну подати в надлежащее время собирая, доставлять казначею своего уезда, ответствуя в неисправности платежа оных.

Из этого Пассек делал вывод, что кагалы были образованы в 1772 году как фискальные органы, и только в 1775 году они были дополнительно наделены судебными полномочиями. На самом деле, это было не совсем так. Из содержания упомянутых выше особых предписаний, данных З.Г. Чернышевым в 1772 году подчиненным ему губернаторам, следует, что кагал, хотя и под контролем уездной канцелярии, должен был регулировать передвижения евреев («учредить кагалы, в которые всех их и расписать так, чтобы каждый из жидов, когда он куда для промыслов своих ехать или где жить и поселиться

захочет, или что-либо арендовать будет, от кагала получал паспорт»), причем не только в фискальных, но и в общеадминистративных целях («дабы сбор с них в казну вернее поступать мог и в прочем во всем сделать с ними надлежащий порядок»)^[940]. Еще более важно то, что за кагалом с самого начала признавались и судебные функции. В отчете о состоянии евреев, составленном в 1773 году могилевским губернатором Каховским (и явно одобренном З.Г. Чернышевым, поскольку, как следует из «Мнения.» Г.Р. Державина, тот передал его псковскому губернатору Кречетникову), утверждалось что кагал «имеет власть судить евреев», а также приводить в исполнение наложенные наказания^[941].

Исследователи указывают на то, что существование раввинского суда точно вписывалось в концепцию «суда равных», согласно которой судьями в каждом деле должны были выступать лица, принадлежащие к тому же сословию, что и подсудимый или стороны гражданского спора; эта концепция, актуальная в средневековой Европе, была воспринята в России как раз в XVIII веке^[942]. Учитывая, что и после перехода в российское подданство евреи фактически продолжали составлять отдельное состояние со своим особым статусом, сохранение специального суда представляется юридически оправданным. Авторитет кагального суда был настолько высок, что даже христиане обращались к раввинам для третейского разбирательства гражданских споров^[943]; как отмечают исследователи, подобная практика не была исключительно польской, а восходила еще к временам раннего Средневековья^[944]. Следовательно, высокое значение раввинского суда определялось не только тем, что он руководствовался положениями Талмуда, но и высоким уровнем ведения разбирательства.

К полномочиям бес-дина относилось рассмотрение вопросов духовной практики (в т.ч. брачно-семейных дел) и гражданских споров, участниками которых с обеих сторон были евреи. Внутри еврейских общин в XVIII веке шла бурная дискуссия (с использованием преимущественно религиозных, а не политических аргументов) касательно пределов полномочий суда сфере уголовного права, в частности, о том, имеет ли он право приговаривать к смерти и телесным наказаниям либо должен передавать подобные дела 945

государственному суду . В соответствии с полученными еврейскими общинами еще от польских королей привилегиями, в компетенцию бес- дина входили дела о всех преступлениях, кроме поджога, убийства, грабежа и «кровавых ран»; наказание за совершение самых тяжких преступления мог назначать только государственный суд^[945][946]. Губернатор Каховский особо подчеркивал, что кагалам подведомственны не только духовно-религиозные споры, но и вообще все дела с участием евреев, как гражданские, так и уголовные^[947].

В 1782 году Сенат обратился к проблеме еврейских судов при рассмотрении записки Полоцкого наместнического правления о том, что решение губернского кагала некуда обжаловать, из-за чего «принуждены обвиненные иногда губернским кагалом несправедливо евреи страдать, не имея более где на оный губернский кагал принести своей жалобы»^[948]. Позже Г.Р. Державин утверждал, что фактически в качестве третьей инстанции при разрешении споров между евреями выступала «синагога, или главный духовный суд, бываемый по случаю чрезвычайных собраний в Бресте, или в Вильне, или где бы то ни

было»^[949]. Однако российское правительство, разумеется, не могло признавать юридической силы за решениями таких не имеющих формального статуса съездов.

При рассмотрении этого вопроса в Сенате сенаторы признали, что им «совсем неизвестно о привилегиях, данных евреям, по коим дозволено им для разобрания случающихся между ними споров иметь свои кагалы», и даже неизвестно, какими соображениями или распоряжениями руководствовался при учреждении судов губернатор Чернышев^[950]. Выяснить эти вопросы было поручено новому белорусскому губернатору П.Б. Пассеку, который сообщил, что, по его мнению, решения губернских кагалов могли быть обжалованы в 1-й департамент губернского магистрата, который при разрешении подобных дел должен был руководствоваться иудейскими законоположениями^[951].

Ссылка на возможность апелляции в магистрат неслучайна: как будет подробно рассмотрено ниже, в начале 80-х гг., с припиской евреев к купеческому и мещанскому сословиям, кагал потерял большую часть своих полномочий, которые были переданы городским органам самоуправления. По сути, в компетенции кагала остались только религиозные вопросы. Это предполагало некоторую власть в бытовой сфере, поскольку к таковым относились брачно-семейные дела, устройство синагог, хедеров и иешив (т.е. учебных заведений), содержание больниц и т.п. Однако такое положение не могло удовлетворять еврейскую общину^[952]. От отмены общинной раскладки податей пострадали как кагальные старшины, которые потеряли контроль над значительными денежными суммами, так и беднейшие евреи, которые теперь были вынуждены платить подать самостоятельно, тогда как раньше кагал перекладывал налоговое бремя на более состоятельных членов общины. Полное подчинение светским судам

было неприемлемо для большинства евреев по религиозным мотивам: в талмудическом праве содержался запрет на обращение в нееврейские судебные инстанции^[953]. По мере эмансипации толкователи Талмуда постепенно стали разрешать отступать от этого запрета, но в основе своей он еще некоторое время воспринимался как актуальный^[954]. Кроме того, евреи не доверяли государственным судам, которые они подозревали в предвзятости и неосведомленности в реалиях еврейской _жизни^[955]_.

Исходя из этого, уже упомянутая депутация 1784 года, кроме жалоб на запрет винокурения, передала императрице ходатайство о восстановлении прежнего положения кагала, которое было разобрано 7 мая 1786 года, когда был принят уже упоминавшийся указ «Об ограждении прав евреев в России касательно их подсудности, торговли и промышленности»^[956]. В соответствии с этим указом, судебные полномочия уездных и губернских кагалов были по-прежнему ограничены только религиозными вопросами. Однако, наряду с этим, за кагалом вновь закреплялись, как и в 1772 году, два важнейших административно-фискальных полномочия: право раскладки податей^[957](за исключением гильдейского сбора с купеческих капиталов) и выдача паспортов евреям, отлучавшимся для торговли и промыслов.

После второго раздела Речи Посполитой на еврейское население присоединенных территорий распространялись и права самоуправления. 3 мая 1795 года на имя Минского, Изяславского и Брацлавского генерал-губернатора Т.И. Тутолмина был дан именный указ «О разных

распоряжениях касательно устройства Минской губернии»^[958]. В пункте 3 указа, касающемся евреев, предписывалось распространить на них власть магистратов, признать за ними избирательные права «по званию и состоянию их, без различия закона и народа», а также ограничить компетенцию губернских и уездных кагалов «обрядами закона и богослужения». Последнее положение дало многим исследователем основание считать, что в губерниях, отошедших по второму разделу Речи Посполитой, евреи не получили автономии в вопросах раскладки податей, гарантированной в 1786 году евреям в Могилевской и Полоцкой губерниях. Однако такое утверждение совершенно неверно, поскольку его сторонники путают уездные и губернские кагалы, обладавшие судебными полномочиями, с кагалами городов и местечек, выполнявшими административные функции. В указе 1795 года ограничиваются именно полномочия губернских и уездных кагалов, причем в полном соответствии с указом 1786 года; о городских кагалах там вообще не упоминается, из чего, вероятно, следует, что они обладали всеми полномочиями по раскладке налогов и выдаче паспортов, гарантированными указом 1786 года.

С.А. Бершадский утверждает, что екатерининское законодательство произвело «громадный переворот» в области кагального самоуправления, отказавшись признавать их юридическими лицами и лишив их решения юридической силы. По его мнению, в результате принятия указов 80-х гг. XVIII века юридическая зависимость евреев от кагалов была ликвидирована. Отрицательно относясь к кагалу как к олигархическому учреждению, он высоко оценивает эти новшества, с сожалением отмечая только, что были сохранены некоторые незначительные пережитки старого уклада, а именно духовные суды и общественная раскладка податей^[959]. Однако такая точка зрения критикуется другими авторами,

которые доказывают, что власть кагала, опиравшаяся уже не столько на закон, сколько на традицию, оставалась очень сильной еще на протяжении долгого времени, и даже государственные учреждения были вынуждены признавать решения губернских кагалов по вопросам, выходящим за пределы очерченной указом юрисдикции^[960]. Кроме того, нельзя недооценивать значение общинной раскладки податей. Именно кагал определял, какую сумму должен внести в казну каждый еврей, и это не только служило для поддержки вдов, сирот и бедняков, но и предоставляло кагалу неограниченные возможности давления на членов общины, что позволяло обеспечить исполнение любого решения.

В 1799 году бывшим виленским кагальным старшиной Мовшей Ошеровичем на Высочайшее имя была подана жалоба на нарушение привилегий самоуправления виленской общины, установленных еще решениями польских судов. Нарушения, по мнению просителя, заключались в том, что Литовское губернское правление сместило с должности членов кагала и провело новые выборы, покровительствуя членам секты каролинов, т.е. хасидам^[961], которые хотели взять кагальное управление под свой контроль^[962].

В ходе разбирательства по этому делу внимание Сената было перенесено с злоупотреблений губернской администрации на злоупотребления самих кагальных старшин, ставшие причиной их отрешения; в итоге именно на подателя жалобы и было наложено взыскание за неисправный сбор податей^[963]. Можно предположить, что такой перенос акцента был просто бюрократической уловкой, поскольку отчет по делу от имени Литовского губернского правления составлял тот самый советник Елиашевич, которого еврей Мовша Ошерович обвинял в разгоне кагального собрания и покровительстве хасидам. Представляется, однако, что это дело позволяет сделать и более общие выводы о природе отношений кагала и государства. Самоуправление еврейских общин не представляло для российского правительства никакой самостоятельной ценности, нуждающейся в защите. В том случае, если кагал не справлялся с задачами, поставленными перед ним государством - прежде всего с обеспечением бесперебойного поступления податей в казну - правительство не сомневалось в своем праве в неограниченном объеме вмешиваться в его деятельность. Польские привилегии, гарантировавшие евреям автономию и формально подтвержденные при принятии евреев в российское подданство, не принимались во внимание, если они противоречили управленческим и фискальным интересам.

Положение 1804 года продолжает курс на ограничение полномочий кагалов. Дж.Д. Клиер полагает, что отсутствие в Положении внятного перечисления полномочий кагала означало, что де-факто за ним были сохранены все привилегии^[964], однако это мнение нельзя признать верным. С одной стороны, подтверждаются их фискальные полномочия по сбору государственных податей (ст. 54); при этом уплата податей евреями обеспечивалась их фактическим прикреплением к кагалу - для

получения разрешения на переселение они должны предоставить в земский суд от кагала подтверждение отсутствия недоимок (ст. 46)^[965]. С другой стороны, персональный состав кагала был поставлен под контроль местной администрации: кандидаты в раввины и члены кагала, предложенные еврейской общиной, должны были утверждаться губернским правлением (ст. 50).

Эти и подобные им меры в современных западных исследованиях характеризуются как проявление «двуликой (Janus) природы» просвещенного абсолютизма: с явным неодобрением отмечается, что российское правительство всегда обусловливало эмансипацию евреев требованием их ассимиляции, в частности, вслед за дарованием прав городских сословий запретило евреям проживать в сельской местности и ограничило их автономию^[966]. Однако с такой позицией нельзя согласиться, поскольку она внутренне противоречива. Государство не могло одновременно уравнять евреев в правах с российскими подданными и сохранить для них ранее существовавшие привилегии. Логика общественного развития требовала, чтобы постепенное снятие юридических ограничений сопровождалось лишением евреев тех прав, которые обеспечивали их социальную изоляцию.

Кроме того, необходимо учитывать, что государство, очевидно негативно относясь к кагальной организации и сильно урезав ее права, все же не пошло на то, чтобы полностью ее упразднить. Упразднение кагалов предлагалось в качестве одной из ключевых мер практически во всех подготавливаемых в то время проектов еврейской реформы, в т.ч.

в «Мнении» Г.Р. Державина^[967]. В докладе, которым сопровождалась передача Положения 1804 года на утверждение императору, также перечислялись многочисленные недостатки института кагала: установление неограниченной власти раввинов, умаление авторитета государственной власти, излишнее обременение евреев общинными денежными сборами^[968]. Более того, в дальнейших разделах доклада прямо утверждается, что нужнейшей реформой была бы, наряду с полным уравнением евреев в правах с прочими подданными, отмена самоуправления^[969].

Тем не менее, как уже было упомянуто выше, в самом Положении 1804 года полномочия кагала, хотя и не полностью, подтверждены. Вероятно, члены первого Еврейского комитета, бывшие опытными чиновниками, приняли такое решение именно потому, что они понимали взаимосвязь и взаимообусловленность процессов ассимиляции и эмансипации. Полная интеграция евреев в русское общество была на тот момент еще невозможна, а значит, нельзя было отказываться от единственного действенного механизма контроля за их жизнью в условиях их автономии. Н.Н. Голицын, например, полагал, что кагал был сохранен в качестве некоего консультативного института, который должен был помогать русской администрации в управлении евреями, о которых ей было еще мало что известно^[970]. Позже министр духовных дел А.Н. Голицын, писал, что, с одной стороны, в тогдашних условиях было невозможно управлять еврейским населениям без посредства сложившейся у них системы самоуправления: «народ еврейский, издревле под теократическим правлением состоявший, и ныне не может быть иначе управляем, как посредством той религии, которая определяет отношения последователей своих к Богу и

обществу»^[971]. С другой стороны, правительство должно предпринимать все возможные усилия для защиты простых евреев от произвола кагалов, которые «владычествуют над ними с властию деспотическою, налагают на них подати произвольные ; за малейший проступок против кагальных предписаний наказывают их бесчеловечно, образуют государство в государстве без малейшего участия со стороны законного правительства»^[972]. Кроме того, вероятно, первый Еврейский комитет полагал, что в результате предложенных Положением 1804 года преобразований евреи, «исправившись» путем приобщения к полезным занятиям и «просветившись» благодаря доступу в русские школы, сами откажутся от ставшего им ненужным кагала^[973].

Дж.Д. Клиер в свете дальнейшего развития политики по еврейскому вопросу, считает, что сохранение кагала в 1804 году было ошибкой. Кагал все равно был упразднен позднее, в 1844 году, когда политика государства стала в целом гораздо более жесткой и направленной на насильственную ассимиляцию, и потому его упразднение оказалось для евреев более болезненным, чем могло бы стать в 1804 году^[974]. Однако такое мнение нельзя признать полностью правильным: в самом начале XIX века положение было еще таково, что попытка замены кагальной организации русской администрацией обернулась бы полной потерей управляемости. Ошибкой следует считать не то, что кагалы не были отменены решительным постановлением в 1804 году, а то, что на несколько десятилетий был забыт курс на постепенное сужение их полномочий, начатый Положением. Будучи продолженным, этот курс обеспечил бы постепенное снижение юридической и фактической роли кагалов в жизни еврейских общин, и, как следствие, - плавную интеграцию евреев в российское общество,

которой впоследствии государство безуспешно пыталось добиться не подходящими для этого резкими мерами.

Вопрос о статусе российских кагалов долгое время оставался открытым: рассматривая законодательство и правоприменительную практику в течение нескольких десятилетий после принятия евреев в российское подданство, нельзя однозначно судить о том, признавались ли за кагалом черты государственного учреждения или нет. С одной стороны, кагалы очевидно выполняли властные функции, которые в отношении других подданных осуществлялись государственными административными и судебными органами. С другой стороны, формирование кагала и вопросы его внутренней деятельности никаким образом не регулировались и не контролировались государством.

Впервые некоторые - впрочем, как будет очевидно из нижеизложенного, весьма неоднозначные - суждения на этот счет были высказаны официальной инстанцией только в самом конце XVIII века. Сделано это было в ходе уже упомянутого разбирательства по жалобе Мовши Ошеровича. Губернское правление выяснило среди прочего, что в 1800 году виленские кагальные старшины, собрав с членов виленской еврейской общины деньги, «которые хотя и должны были, нимало не отлагая времени, внести в казенную палату яко окладную подать для причисления к государственным доходам, вместо того употребили они, как сами признаются, на партикулярные какие-то надобности»^[975]. Это было расценено губернским правлением как нарушение сенатского указа от 17 августа 1798 года, в соответствии с которым члены купеческих гильдий и магистратов несли личную ответственность за несвоевременную передачу в казенные палаты поступающих туда податей. Соответственно, было предложено взыскать недостающие деньги с членов кагала, причем особо подчеркивалось, что они должны

выплатить их сами, «из своего имения», а не назначать новый сбор с членов общины^[976]; 27 августа 1800 года это предложение было утверждено императором^[977]. В контексте рассматриваемой проблемы это решение требует внимания из-за того, как была мотивирована возможность применения нормы указа 1798 года: «упомянутые же кагальные старшины действительно состоят в таком же точно роде выбранными от с своих единоверцев на управление их делами, как и члены в магистратах и гильдиях»^[978]. На основании этой аналогии, однако, нельзя однозначно судить о статусе кагалов, поскольку они сравнивались как с магистратами, так и с купеческими гильдиями, из которых первые правильнее считать государственными учреждениями, а вторые - общественными организациями.

К более определенным выводам можно прийти, анализируя сенатский указ от 20 января 1807 года^[979]. Этот указ был принят для разрешения начавшегося в Витебской губернии спора о том, должны ли кагалы платить весовые деньги, то есть почтовый сбор за пересылку корреспонденции, когда они ведут переписку между собой. Суть этого спора выходит за рамки вопроса о доходах почтового ведомства, поскольку в Российской империи освобождены от уплаты весовых денег были присутственные места при ведении казенной переписки. Следовательно, вопрос стоял таким образом: может ли статус кагалов быть приравнен к статусу государственного учреждения? По мнению Витебского губернского правления, взимать плату за отправку писем с кагалов было не нужно, поскольку они были учреждены Сенатом в 1786 году для раскладки государственных податей, а Положением 1804 года эти их полномочия были подтверждены, и, следовательно, кагалы

ведут переписку «паче по обязанности взысканий казенных». Литовский почтамт, не согласившись с таким мнением губернского правления, передал спор на рассмотрение Главного почтового правления, которое подтвердило, что весовые деньги с кагалов взиматься должны. Аналогичного мнения придерживались также министр внутренних дел, а затем и Сенат, которым был передан на рассмотрение этот вопрос.

Таким образом, хотя указ от 20 января 1807 года и был принят в утилитарных целях и, по замыслу законодателя, направлен прежде всего на разрешение малозначительного административного вопроса, фактически можно утверждать, что государством было дано определение сути института кагала. Несмотря на то, что кагалы обладали официально утвержденными властными полномочиями в отношении членов еврейских общин, выполняли судебные и фискальные функции, за ними признавался исключительно статус общественных организаций, они не считались государственными органами и даже не могли быть приравнены к государственным органам по отдельным вопросам^[980]. Такое положение не может считаться исключительным для Российской империи XIX века. Возложение государственных функций на общественные структуры, принципиально недопустимое исходя из современных либерально-демократических стандартов, широко

практиковалось в то время, примерами чего могут считаться деятельность земств в первые десятилетия после их создания, а также создание крестьянских общин со значительными административными полномочиями в ходе крестьянской реформы.

Тем не менее, в свете эволюции взаимоотношений российского государства и еврейской диаспоры отрицание административного статуса кагалов следует оценить скорее отрицательно. Неслучайно и близкие к власти евреи - и неоднократно упоминавшийся Нота Ноткин, и врач- маскил Илья Франк - в подготовленных ими проектах реформ предлагали приравнять кагалы к государственным учреждениям^[981]. Эти предложения наверняка были мотивированы не просто желанием формально поднять престиж еврейского самоуправления.

Утверждение о целесообразности закрепления за кагалами статуса органов власти на самом деле не противоречит высказанному выше выводу о необходимости постепенного сужения полномочий кагалов с перспективой их дальнейшего упразднения. Эти две меры могли бы предприниматься параллельно, служа при этом единой цели - преодолению взаимной отчужденности между христианским большинством и еврейским меньшинством. С включением верхушки еврейских общин в систему государственной службы, с одной стороны, повысилась бы их лояльность к государственной власти, а с другой стороны - и другие чиновники, и население в некоторой степени перестали бы воспринимать их как париев. Соответственно, неслучившееся изменение статуса кагалов могло бы стать продуктивным каналом интеграции евреев в российское общество.