ИСКУССТВО РЕЧИ HA СУДЕ

Так называется книга П., Сергеича (П. С. Пороховщикова), вышедшая в 1910 году, задачею которой является исследование условий судебного крас­норечия и установление его методов.

Книга П. С. Пороховщикова... полное, подробное и богатое эрудицией и примерами исследование о сущест­ве и проявлениях искусства речи на суде. B авторе по­переменно сменяют друг друга восприимчивый и чуткий наблюдатель, тонкий психолог, просвещенный юрист, а по временам и поэт, благодаря чему эта серьезная кни­га изобилует живыми бытовыми сценами и лирическими местами, вплетенными в строго научную канву. Таков, например, рассказ автора, приводимый в доказательство того, как сильно может влиять творчество в судебной речи даже по довольно заурядному делу. B те недавние дни, когда еще и разговора не было о свободе вероиспо­ведания, полиция по сообщению дворника явилась в подвальное жилье, в котором помещалась сектантская молельня. Хозяин — мелкий ремесленник,— встав на по­роге, грубо крикнул, что никого не впустит к себе и за­рубит всякого, кто попытается войти, что вызвало со­ставление акта о преступлении, предусмотренном статьей 286 Уложения о наказаниях и влекущем за собою тюрь­му до четырех месяцев или штраф не свыше ста рублей.

Можно не соглашаться с некоторыми из положений и советов автора, но нельзя не признать за его книгой большого значения для тех, кто субъективно или объек­тивно интересуется судебным красноречием как предме­том изучения или как орудием своей деятельности, или, наконец, показателем общественного развития в данное время. Четыре вопроса возникают обыкновенно пред каждым из таких лиц: что такое искусство речи на суде? какими свойствами надо обладать, чтобы стать судеб­ным оратором? какими средствами и способами может располагать последний? в чем должно состоять содер­жание речи и ее подготовка? Ha все эти вопросы встре­чается у П. С. Пороховщикова обстоятельный ответ, разбросанный по девяти главам его обширной книги (390 страниц). Судебная речь, по его мнению, есть про­дукт творчества, такой же его продукт, как всякое лите­ратурное или поэтическое произведение.

человек образованный и впечатлительный не мог бы найти основы для художественной речи». Исходная точ­ка искусства заключается в умении уловить частное, подметить то, что выделяет известный предмет из ряда ему подобных. Для внимательного и чуткого человека в каждом незначительном деле найдется несколько та­ких характерных черт, в них всегда есть готовый мате­риал для литературной обработки, а судебная речь, по удачному выражению автора, «есть литература на лету». Отсюда, собственно, вытекаети ответна второй вопрос: что нужно для того, чтобы быть судебным оратором? Наличие прирожденного таланта, как думают многие, вовсе не есть непременное условие, без которого нельзя сделаться оратором. Это признано еще в старой аксио­ме, говорящей, что oratores fiunt[39].

развитие и умение владеть словом, что достигается вдум­чивым упражнением. Кроме того, другие личные свойст­ва оратора, несомненно, отражаются на его речи. Меж­ду ними, конечно, одно из главных мест занимает его темперамент. Блестящая характеристика темперамен­тов, сделанная Кантом, различавшим два темперамен­та чувств (сангвинический и меланхолический) и два темперамента деятельности (холерический и флегмати­ческий), нашла себе физиологическую основу в труде Фулье «О темпераменте и характере». Она применима ко всем говорящим публично. Разность темпераментов и вызываемых ими настроений говорящего обнаружи­вается иногда даже помимо его воли в жесте, в тоне го­лоса, в манере говорить и способе держать себя на суде. Типическое настроение, свойственное тому или другому темпераменту оратора, неминуемо отражается на его отношении к обстоятельствам, о которых он говорит, и на форме его выводов. Трудно представить себе мелан­холика и флегматика, действующими на слушателей исполненною равнодушия, медлительной речью или без­надежной грустью, «уныние на фронт наводящею», по образному выражению одного из приказов императора Павла. Точно так же не может не сказываться в речи оратора его возраст. Человек, «слово» и слова которого были проникнуты молодой горячностью, яркостью и сме­лостью, с годами становится менее впечатлительным и приобретает больший житейский опыт. Жизнь приучает его, с одной стороны, чаще, чем в молодости, припоми­нать и понимать слова Екклезиаста[40] о «суете сует», а с другой стороны, развивает в нем гораздо большую уве­ренность в себе от сознания, что ему — старому испытан­ному бойцу — внимание и доверие оказываются очень часто авансом и в кредит, прежде даже чем он начнет свою речь, состоящую нередко в бессознательном повто­рении самого себя. Судебная речь должна заключать в себе нравственную оценку преступления, соответствую­щую высшему мировоззрению современного общества. Ho нравственные воззрения общества не так устойчивы и консервативны, как писаные законы.

Содержание судебной речи играет не меньшую роль, чем искусство в ее построении. У каждого, кому пред­стоит говорить публично и особливо на суде, возникает мысль: о чем говорить, чтбговоритьи как говорить? Ha первый вопрос отвечает простой здравый рассудок и ло­гика вещей, определяющая последовательность и связь между собою отдельных действий. Что говорить — ука­жет ta же логика, на основе точного знания предмета, о котором приходится повествовать. Там, где придется говорить о людях, их страстях, слабостях и свойствах, житейская психология и знание общих свойств челове­ческой природы помогут осветить внутреннюю сторону рассматриваемых отношений и побуждений. При этом надо заметить, что психологический элемент в речи во­все не должен выражаться в так называемой «глубине психологического анализа», в разворачивании человече­ской души и в копанье в ней для отыскания очень часто совершенно произвольно предполагаемых в ней движе­ний и побуждений. Фонарь для освещения этих глубин уместен лишь в руках великого художника-мыслителя, оперирующего над им же самим созданным образом. Уж если подражать, то не Достоевскому, который бура­вит душу, как почву для артезианского колодца, а уди­вительной наблюдательности Толстого, которую ошибоч­но называют психологическим анализом. Наконец, со­весть должна указать судебному оратору, насколько нравственно пользоваться тем или другим освещением обстоятельств дела и возможным из их сопоставления выводом.

B вопросе: как говорить — на первый план выступает уже действительное искусство речи. Пишущему эти стро­ки приходилось, читая лекции уголовного судопроизвод­ства в училище Правоведения и в Александровском ли­цее, выслушивать не раз просьбу своих слушателей разъяснить им, что нужно, чтобы хорошо говорить на суде. Он всегда давал один и тот же ответ: надо знать хорошо предмет, о котором говоришь, изучив его BO всех подробностях, надо знать родной язык, с его богатством, гибкостью и своеобразностью, так, чтобы не искать слов и оборотов для выражения своей мысли и, наконец, надо быть искренним. Человек лжет обыкновенно трояким образом: говорит не то, что думает, думает не то, что чувствует, то есть обманывает не только других, но и са­мого себя, и, наконец, лжет, так сказать, в квадрате, го­воря не то, что думает, и думая не то, что чувствует. Bce эти виды лжи могут находить себе место в судебной ре­чи, внутренно искажая ее и ослабляя ее силу, ибо неиск­ренность чувствуется уже тогда, когда не стала еще, так сказать, осязательной... Языку речи посвящены две гла­вы в труде П. С. Пороховщикова, со множеством вер­ных мыслей и примеров. Русский язык и в печати, и в устной речи подвергается в последние годы какой-то ожесточенной порче... Автор приводит ряд слов и оборо­тов/вошедших в последнее время в практику судогово­рения без всякого основания и оправдания и совершен­но уничтожающих чистоту слога. Таковы, например, сло­ва— фиктивный (мнимый), инспирировать (внушать), доминирующий, симуляция, травма, прекарность, бази­ровать, варьировать, таксировать (вместо наказывать), корректив, дефект, анкета, деталь, досье (производст­во), адекватно, аннулировать, ингредиент, инсцениро­вать и т. д. Конечно, есть иностранные выражения, кото­рых нельзя с точностью перевести по-русски. Таковы приводимые автором — абсентеизм, лояльность, ском­прометировать; но у нас употребляются термины, смысл которых легко передаваем на русском языке. B моей су­дебной практике я старался заменить слово alibi, совер­шенно непонятное огромному большинству присяжных, словом инобытность, вполне соответствующим понятию alibi,-u название заключительного слова председателя к присяжным — резюме — названием «руководящее на­путствие», характеризующим цель и содержание речи председателя. Эта замена французского слова resume, как мне казалось, встречена была многими сочувствен­но.. Вообще привычка некоторых из наших ораторов из­бегать существующее русское выражение и заменять.его иностранным или новым обличает малую вдумчивость в то, как следует говорить. Новое слово в сложившемся уже языке только тогда извинительно, когда оно безус­ловно необходимо, понятно и звучно. Иначе мы рискуем вернуться к отвратительным искажениям русского офи­циального языка после Петра Великого и почти до цар­ствования Екатерины, совершаемым притом, употребляя тогдашние выражения, «без всякого резону по бизарии своего гумору».

Ho не одна чистота слога страдаетвнаших судебных речах: страдает и точность слога, заменяемая излишком слоів для выражения иіногда простого и яоного понятия, причем слова эти нанизываются одно за другим ради пущего эффекта. B одной не слишком длинной обвини­тельной речи о крайне сомнительном истязании приемы- ша-девочки женщиной, взявшей ее на воспитание, судьи и присяжные слышали, по словам автора, такие отрыв­ки: «Показания свидетелей в главном, в существенном, в основном совпадают; развернутая перед вами картина во всей своей силе, во всем объеме, во всей полноте изо­бражает такое обращение с ребенком, которое нельзя не.признать издевательством во всех формах, во всех смыслах, во всех отношениях; то, что вы слыхали, это ужасно, это трагично, это превосходит всякие пределы, это содрогает все нервы, это поднимает волосы дыбом»... K недостаткам судебной речи автор, в свою очёредь, от­носит «сорные мысли», то есть общие места, избитые (и не всегда верно приводимые) афоризмы, рассужде­ния о пустяках и вообще всякую не идущую к делу «от­себятину», как называли в журнальном мире заполне­ние пустых мест в книге или газете. Он указывает, за­тем, на необходимость пристойности. «По свойственно­му каждому из нас чувству изящного,— пишет ои,— мы бываем впечатлительны к различию приличного и не­уместного в чужих словах; было бы хорошо, если бы мы развивали эту восприимчивость и по отношению к самим себе». Ho этого, к великому сожалению тех, которые помнят лучшие нравы в судебном ведомстве, нет. Совре­менные молодые ораторы, по свидетельству автора, без

стеснения говорят о свидетельницах: содержанка, лю­

бовница, проститутка, забывая, что произнесение этих слов составляет уголовный проступок и что свобода су­дебной речи не есть право безнаказанного оскорбления женщины. B прежнее время этого не было. «Вы знае­те,— говорит обвинитель в приводимом автором приме­ре,— что между Янсеном и Акар существовала большая дружба, старинная приязнь, переходящая в родствен­ные отношения, которые допускают возможность обедать и завтракать у нее, заведовать ее кассой, вести расчеты, почти жить у нее». Мысль понятна, прибавляет автор, и без оскорбительных грубых слов.

K главе о «цветах красноречия», как несколько иро­нически называет автор изящество и блеск речи,— этот «курсив в печати, красные чернила в рукописи» — мы встречаем подробный разбор риторических оборотов, свойственных судебной речи, и в особенности образов, метафор, сравнений, противопоставлений и т. д. Особое внимание уделяется образам, и вполне основательно. Человек редко мыслит логическими посылками. Всякое живое мышление, обращенное не на отвлеченные пред­меты, определяемые с математической точностью, как, например, время или пространство, непременно рисует себе образы, от которых отправляется мысль и вообра­жение или к которым они стремятся. Они властно втор­гаются в отдельные звенья целой цепи размышлений, влияют на вывод, подсказывают решимость и вызывают нередко в направлении воли то явление, которое в ком­пасе называется девиацией. Жизнь постоянно показы­вает, как последовательность ума уничтожается или ви­доизменяется под влиянием голоса сердца. Ho что же такое этот голос,как нерезультатиспуга,умиления,него- дования или восторга перед тем илидругимобразом?Вот почему искусство речи на суде заключает в себе уменье мыслцть, а следовательно, и говорить образами. Разби­рая все другие риторические обороты и указывая, как небрегут некоторыми из них наши ораторы, автор чрез­вычайно искусно цитирует вступление в речь знаменито­го Chaix-d*Est-Ange по громкому делу Ла-Ронсиера, об­винявшегося в покушении на целомудрие девушки, от­мечая в отдельной графе, рядом с текстом, постепенное употребление защитником самых разнообразных оборо­тов речи.

Хотя, собственно говоря, ведение судебного следст­вия не имеет прямого отношения к искусству речи на суде, но в книге ему посвящена целая, очень интерес­ная глава, очевидно, в том соображении, что на судеб­ном следствии и особливо на перекрестном допросе про­должается судебное состязание, в которое речи входят лишь как заключительные аккорды. B этом состязании, конечно, главную роль играет допрос свидетелей, ибо прения сторон по отдельным процессуальным действиям сравнительно редки и имеют строго деловой, заключен­ный в узкие и формальные рамки характер. Наша лите­ратура представляет очень мало трудов, посвященных допросу свидетелей. Особенно слабо разработана пси­хология свидетельских показаний и те условия, которые влияют на достоверность, характер, объем и форму этих показаний. Я пытался по мере сил пополнить этот про­бел в введении в четвертое издание моих «Судебных речей» в статье: «Свидетели на суде» и горячо приветст­вую те 36 страниц, которые 11. С. Пороховщиков посвя­щает допросу свидетелей, давая ряд животрепещущих бытовых картин, изображая недомыслие допрашиваю­щих и снабжая судебных деятелей опытными советами, изложенными с яркой доказательностью.

Объем настоящей статьи не позволяет коснуться мно­гих частей книги, но нельзя не указать на одно ориги­нальное ее место. «Есть вечные, неразрешимые вопросы о праве суда и наказания вообще,— говорит автор,— и есть такие, которые создаются столкновением сущест­вующего порядка судопроизводства с умственными и нравственными требованиями данного общества в опре­деленную эпоху. Вот несколько вопросов того и другого рода, остающихся нерешенными и доныне, и с которы­ми приходится считаться: в чем заключается цель на­казания? можно ли оправдать подсудимого, когда срок его предварительного заключения больше срока угро­жающего ему наказания? можно ли оправдать подсуди­мого по соображению: на его месте я поступил бы так же, как он? может ли безупречное прошлое подсудимо­го служить основанием к оправданию? можно ли ста­вить ему в вину безнравственные средства защиты? можно' ли оправдать подсудимого потому, что его семье грозит нищета, если он будет осужден? можно ли осу­дить человека, убившего другого, чтобы избавиться от физических или нравственных истязаний со стороны убитого? можно ли оправдать второстепенного.соучаст- ника на том основании, что главный виновник остался безнаказанным вследствие небрежности или недобросо­вестности должностных лиц? заслуживает ли присяжное показание большего доверия, чем показание без прися­ги? какое значение могут иметь для данного процесса жестокие судебные ошибки прошлых времен и других народов? имеют ли присяжные заседатели нравственное право считаться с первым приговором по кассированно­му делу, если на судебном следствии выяснилось, что приговор был отменен неправильно, например, под пред­логом нарушения, многократно признанного сенатом за несущественное? имеют ли присяжные нравственное право на оправдательное решение вследствие пристраст­ного отношения председательствующего к подсудимому? и т. n. По мере сил и нравственного разумения судеб­ный оратор должен основательно продумать эти вопро­сы не только как законник, но и как просвещенный сын своего времени. Указание на эти вопросы во всей их со­вокупности встречается в нашей юридической литерату­ре впервые с такою полнотою и прямодушием. Несом­ненно, что перед юристом-практиком они возникают не­редко, и необходимо, чтобы неизбежность того или друго­го их решения не заставала его врасплох. Решение это не может основываться на бесстрастной букве закона; в нем должны найти себе место и соображения уголов­ной политики, и повелительный голос судебной этики, этот non scripta, sed nata lex[41]. Выставляя эти вопросы, автор усложняет задачу оратора, но вместе с тем обла­гораживает ее.

Обращаясь к некоторым специальным советам, да- вамым автором адвокатам и прокурорам, приходится прежде всего заметить, что, говоря об искусстве речи на суде, он напрасно ограничивается речами сторон. Руко­водящее напутствие председателя присяжным относит­ся тоже к области судебной речи и умелое его изложе­ние всегда имеет важное, а иногда решающее значение. Уже самые требования закона — восстановить истинные обстоятельства дела и не высказать при этом личного мнения о вине или невиновности подсудимого — должны заставлять председателя относиться с особым внима­нием и вдумчивостью не только к содержанию, HO И K форме своего напутствия. Восстановление нарушенной или извращенйой в речах сторон перспективы дела тре­бует не одного усиленного внимания и обостренной па­мяти, но и обдуманной постройки речи и особой точно­сти и ясности выражений. Необходимость же преподать присяжным общие основания для суждения о силе до­казательств, не выражая притом своего взгляда на от­ветственность обвиняемого, налагает обязанность край­не осторожного обращения со словом в исполненииэтой скользкой задачи. Здесь вполне уместны слова Пушки­на: «Блажен, кто словом твердо правит — и держит мысль на привязи свою...». Руководящее напутствие должно быть свободно от пафоса, в нем не могут нахо­дить себе места многие из риторических приемов, уме­стных в речах сторон; но если образы заменяют в нем сухое и скупое слово закона, то оно соответствует сво­ему назначению. Кроме того, не следует забывать, что огромное большинство подсудимых во время уездных сессий не имеет защитников или получает подчас та­ких, назначенных от суда из начинающих кандидатов на судебные должности, про которых обвиняемый может сказать: «Избави нас бог от друзей!». B этих случаях председатель нравственно обязан изложить в сжатых, но живых выражениях то, что можно сказать в защиту подсудимого, просящего очень часто в ответе на речь обвинителя «судить по-божески» или беспомощно раз­водящего руками. Несмотря на то, что в 1914годуиспол- нилось пятидесятилетие со времени издания судебных уставов, основы и приемы руководящего напутствия мало разработаны теоретически и совсем не разработа­ны практически, да и в печати до последнего времени можно было найти лишь три моих напутствия в книге «Судебные речи», да в старом «Судебном вестнике» речь Дейера по известному делу Нечаева и первые председательские опыты первых дней судебной рефор­мы, этот «Фрейшиц, разыгранный перстами робких уче­ниц». Поэтому нельзя не пожалеть, что автор «Искусст­ва речи на суде» не подверг своей тонкой критической оценке речи председателя и своей разработке «осново­положения» последней.

Нельзя не присоединиться вполне к ряду практиче­ских советов прокурору и защитнику, которыми автор заключает свою книгу, облекая их в остроумную форму с житейским содержанием, почерпнутым из многолетне­го судебного опыта, но трудно согласиться с его безус­ловным требованием письменного изложения предстоя- щейнасуде речи. «Знайте, читатель,— говорит он,— что, не исписав нескольких сажен или аршин бумаги,вы не скажете сильной речи по сложному делу. Если толь- го вы не гений, примите это за аксиому и готовьтесь с пером в руке. Вам предстоит не публичная лекция, не поэтическая импровизация, как в «Египетских ночах». Вы идете в бой». Поэтому, по мнению автора, во всяком случае'речь должна быть написана в виде подробного логического рассуждения; каждая отдельная часть ее должна быть изложена в виде самостоятельного целого и эти части затем соединены между собою в общее неуязвимое целое. Совет писать речи, хотя и не всегда в такой категорической форме, дают и некоторые клас­сические западные авторы (Цицерон, Боннье, Ортлоф и др.); дает его, как мы видели, Миттермайер, а из на­ших ораторов-практиков — Андреевский. И все-таки с ними согласиться нельзя. Между импровизацией, ко­торую наш автор противополагает писаной речи, и уст­ной, свободно слагающейся в самом заседании, речью есть большая разница. Там все неизвестно, неожиданно и ничем не обусловлено,— здесь есть готовый материал и время для его обдумывания и распределения. Роко­вой вопрос: «Господин прокурор! Ваше слово»,— за­стающий, по мнению автора, врасплох человека, не вы­сидевшего предварительно свою речь на письме, обра­щается ведь не к случайному посетителю, разбуженному от дремоты, а к человеку, по большей части писавшему обвинительный акт и наблюдавшему за предваритель­ным следствием и, во всяком случае, просидевшему все судебное следствие. Ничего неожиданного для него B этом вопросе нет и «хвататься наскоро за все, что попа­дет под руку», нет никаких оснований, тем более, что в случае «заслуживающих уважения оправданий подсу­димого», то есть в случае разрушения улик и доказа­тельств, подавших повод для предания суду, прокурор имеет право и даже нравственно обязан отказаться от поддержки обвинения. Заранее составленная речь неиз­бежно должна стеснять оратора, гипнотизировать его. У всякого оратора, пишущего свои речи, является рев­ниво-любовное отношение к своему труду и боязнь утра­тить из него то, что достигнуто иногда усидчивой рабо­той. Отсюда нежелание пройти молчанием какую-либо часть или место своей заготовленной речи; скажу бо­лее— отсюда стремление оставить без внимания те вы­яснившиеся в течение судебного следствия обстоятель­ства, которые трудно или невозможно подогнать к речи или втиснуть в места ее, казавшиеся такими красивыми или убедительными в чтении перед заседанием. Эта свя­занность оратора своей предшествующей работой дол­жна особенно увеличиваться, если следовать совету ав­тора, которым он — притом не шутливо — заключает свою книгу: «Прежде, чем говорить на суде, скажите вашу речь во вполне законченном виде перед «потешны­ми» присяжными. Нет нужды, чтобы их было непремен­но двенадцать; довольно трех, даже двух, не важен вы­бор; посадите перед собою вашу матушку, брата-гимна- зиста, няню или кухарку, денщика или дворника». Мне в моей долгой судебной практике приходилось слышать ораторов, которые поступали по этому рецепту. Подо­гретое блюдо, подаваемое ими суду, бывало неудачно и безвкусно; их пафос звучал деланностью, и напускное оживление давало осязательно чувствовать, что перед слушателями произносится, как затверженный урок, то, что французы называют «une improvisation soigneuse- ment ргёрагёе»[42]. Судебная речь — не публичная лекция, говорит автор. Да, не лекция, но потому-то именно ее и не следует писать вперед. Факты, выводы, примеры, кар­тины и т. д., приводимые в лекции, не могут измениться в самой аудитории: это вполне готовый, сложившийся материал, и накануне, и перед самым началом, и после лекции он остается неизменным, и потому здесь еще можно говорить еслище о написанной лекции, то во вся­ком случае о подробном ее конспекте. Да и на лекции не только форма, но и некоторые образы, эпитеты, срав­нения непредвиденно создаются у лектора под влия­нием его настроения, вызываемого составом слушате­лей, или неожиданным известием, или, наконец, присут­ствием некоторых лиц... Нужно ли говорить о тех изме­нениях, которые претерпевает первоначально сложив­шееся обвинение и самая сущность дела во время су­дебного следствия? Допрошенные свидетели забывают зачастую, о чем показывали у следователя, или совер­шенно изменяют свои показания под влиянием приня­той присяги; их показания, выхо^я из горнила перекре­стного допроса, иногда длящегося несколько часов, ка­жутся совершенно другими, приобретают резкие оттен­ки, о которых прежде и помину не было; новые свиде­тели, впервые являющиеся в суд, прнносят новую окрас­ку «обстоятельствам дела» и дают данные, совершенно изменяющие картину события, его обстановки, его по­следствий. Кроме того, прокурор, не присутствовавший на предварительном следствии, видит подсудимого ино­гда впервые,— и перед ним предстает совсем не тот че­ловек, которого он рисовал себе, готовясь к обвинению или по совету автора занимаясь писанием обвинитель­ной речи. Сам автор говорит no поводу живого сотруд­ничества оратора и других участников процесса, что ни одно большое дело не обходится без так называемых incidents d’audience[43]. Отношение к ним или к предше­ствующим событиям со стороны свидетелей, экспертов, подсудимого и противника оратора может быть совсем неожиданным... Большие изменения может вносить экс- пертиза.Вновь вызванные сведущие лица могут иногда дать такое объяснение судебно-медицинской стороне дела, внести такое неожиданное освещение смысла тех или других явлений или признаков, что из-под заготов­ленной заранее речи будут выдвинуты все сваи, на ко­торых держалась постройка. Каждый старый судебный деятель, конечно, многократно бывал свидетелем такой «перемены декораций». Если бы действительно сущест­вовала -необходимость в предварительном письменном изложении речи, то возражения обыкновенно бывали бы бесцветны и кратки. Между тем, в судебной практике встречаются возражения, которые сильнее, ярче, дейст­вительнее первых речей. Я знал судебных ораторов, от­личавшихся особой силой именно своих возражений и даже просивших председателей не делать пред таковы­ми перерыва заседания, чтобы сразу, «упорствуя, вол­нуясь и спеша», отвечать противникам... Поэтому я, ни­когда не писавший своих речей предварительно, позво­ляю себе в качестве старого судебного деятеля сказать молодым деятелям вопреки автору «Искусства речи на суде»: не пишите речей заранее, не тратьте времени, не полагайтесь на помощь этих сочиненных в тиши кабине­та строк, медленно ложившихся на бумагу, а изучайте внимательно материал, запоминайте его, вдумывайтесь в него — и затем следуйте совету Фауста: «Говори с убеждением, слова и влияние на слушателей придут сами собою!».

K этому я прибавил бы еще одно: читайте со внима­нием книгу П. С. Пороховщикова: с ее написанных пре­красным, живым и ярким слогом поучительных страниц веет настоящей любовью к судебному делу, обращаю­щей его в призвание, а не в ремесло...

§ 1

мт я еобходимо готовиться к лекции: собрать шшт я S интеРесное и важное, относящееся к те- ^0LJ ме — прямо или косвенно, составить W Я Я сжатый, по возможности, полный план 1 Я 9L и ПР°®ТИ П0 нему несколько раз.

I " ^r Еще лучше — написать речь и, тща-

цЬ^щ^^ тельно отделав ее в стилистическом от­ношении, прочитать вслух.

Письменное изложение предстоящей речи очень по­лезно начинающим лекторам и не обладающим резко выраженной способностью к свободной и спокойной речи.

План должен быть подвижным, то есть таким, чтобы его можно было сокращать без нарушения целого.

§2

Следует одеться просто и прилично. B костюме не должно быть ничего вычурного и кричащего (резкий цвет, необыкновенный фасон); грузный, неряшливый ко­стюм производит неприятное впечатление. Это важно помнить, так как психическое действие на собравшихся начинается до речи, с момента появления лектора перед публикой.,

§ 3

Перед каждым выступлением следует мысленно про­бегать план речи, так сказать, всякий раз приводить в

9. А. Ф. Кони

порядок имеющийся материал. Когда лектор сознает, что хорошо помнит все то, о чем предстоит сказать, то это придает ему бодрость, внушает уверенность и успо­каивает.

§ 4

Лектору, в особенности начинающему, очень мешает боязнь слушателей, страх от сознания, что речь окажет­ся неудачной, то тягостное состояние души, которое хо­рошо знакомо каждому выступающему публично: адво­кату, певцу, музыканту и т. д. Bce это, с практикой, исчезает в значительной мере, хотя некоторое волнение, конечно, бывает всегда.

Чтобы меньше волноваться перед выступлениями, надо быть более уверенным в себе, а это может быть только при лучшей подготовке к лекции. Чем лучшевла- деешь предметом, тем меньше волнуешься. Размер вол­нения обратно пропорционален затраченному на подго­товку труду или, вернее, результату подготовки. Невиди­мый ни для кого предварительный труд—основа уве­ренности лектора. Эта уверенность тотчас же повысится во время самой речи, как только лектор почувствует (а почувствует он непременно и вскоре же), что говорит свободно, толково, производит впечатление и знает все, что еще осталось сказать.

Когда спросили Ньютона, как он открыл закон тяго­тения, великий математик ответил: «Я об этом много ду­мал». Другой великий человек — Альва Томазо Эдисон сказал, что в его изобретениях было 98 процентов «по­тения» и 2 процента «вдохновения».

Многим известно, во что обходился «перл создания» нашему Гоголю: до восьми переделок начальных редак­ций! Итак, страх лектора уменьшается подготовкой и практикой, то есть тем же трудом.

B уменьшении страха перед слушателями играют большую роль и те счастливые минуты успеха, которые, нет-нет, да и выпадают на долю не совсем плохого или только порядочного лектора.

§ 5

Желательно начинать речь с обращения: «Товари­

щи». Можно построить начальную фразу и так, чтобы эти слова были в середине: «Сегодня, товарищи, вам предстоит...».

§ 6

Говорить следует громко, ясно, отчетливо (дикция), немонотонно, по возможности выразительно и просто. B тоне должна быть уверенность, убежденность, сила. He должно быть учительского тона, противного и ненуж­ного — взрослым, скучного — молодежи.

§ 7

Тон речи может повышаться (то, что в музыке cres­cendo) , но следует вообще менять тон — повышать и по- нцжать его в связи со смыслом и значением данной фразы и дажеотдельныхслов (логическоеударение).Гоя подчеркивает. Иногда хорошо «упасть» в тоне: с высо­кого, вдруг перейти на низкий, сделав паузу. Это «ино­гда» определяется местом в речи. ГоворишьоТолстом,— и первая фраза об его «уходе» может бытьсказана низ­ким тоном; этим сразу подчеркивается величиемоментав жизни нашего великого писателя. Точных указаний делать по этому поводу нельзя: их может подсказать чутьелек- тора, вдумчивость. Следует помнить о значении пауз между отдельными частями устной речи (то же, что абзац или красная строка в письменной). Речь не дол­жна произноситься одним махом; она должна быть речью, живым словом.

§ 8

Жесты оживляют речь, но ими следует пользоваться осторожно. Выразительный жест (поднятая рука, сжа­тый кулак, резкое и быстрое движение и т. п.) должны соответствовать смыслу и значению данной фразы или отдельного слова (здесь жест действует заодно с тоном, удваивая силу речи). Слишком частые, однообразные, суетливые, резкие движения рук неприятны, приедают­ся, надоедают и раздражают.

§ 9

He следует расхаживать по сцене, делать однообраз­ных движений, например, покачиваний с ноги на ногу, приседать и т. п.

§ 10

Полезно всматриваться в отдельные гругшы слуша­телей (особенно в маленьких аудиториях, комнатах): слушатели смотрят на лектора, и им приятно, если лек­тор посмотрит на них. Этим привлекается внимание и завоевывается расположение к лектору. У лектора не должно быть одной какой-то точки, к которой привле­кается во все время речи его взор.

§ И

Лектор должен быть в достаточной мере освещен лицо говорит вместе C языком.

§ 12

От лектора требуется большая выдержка и умение владеть собою при всех неблагоприятных обстоятельст­вах. Никакие отвлекающие причины не должны на него действовать (бинокли, газеты, поворачивания, шорох, плач ребенка, лай случайно забравшейся собаки). Лек­тор должен делать свое дело. Указанные мелочи (их можно насчитать с десяток), между которыми есть и действующие на самолюбие, с практикой, психически не будут оказывать влияния, к ним лектор привыкает.

§ 13

B случае резкого шума — призвать ктишине и про­должать речь. Если перед началом речи можно предпо­ложить, что будет шумно, если видно, что публика нерв­ная, самую речь начать с призыва к тишине, а в этот призыв полезно включить одну-две фразы завлекающе­го характера.

§ 14

Избегать шаблона речи, он особенно опасен в нача­ле и в конце. Публика подмечает все, и шаблон может быть поводом к какой-нибудь неожиданной выходке, на­пример, шаблонно начатую лектором фразу закончит кто-нибудь в рядах и опередит лектора. Шаблон — со­вершенно недопустимое зло во всяком творчестве.

§ 15

He применять в речи одних и тех же выражений, да­же одних и тех же слов на близком расстоянии. Флобер и Мопассан советовали не ставить в тексте одинаковых слов ближе, чем на 200 строк.

§ 16

Форма речи — простая, понятная. Иностранный эле­мент допустим, но его следует тотчас же объяснить, а объяснение должно быть кратким, начеканенным; оно не должно задерживать надолго движение речи. Лучше не допускать трудно понимаемых ироний, аллегорий и т. п.; все это не усваивается неразвитыми умами, про­падает зря, хорошо действует простое наглядное срав­нение, параллель, выразительный эпитет.

§ 17

Лирика допустима, но ее должно быть мало (тем она цен-нее). Лирика должна быть искренней, какивсяречь вообще. Bce же или почти все должно быть в форме и содержании речи,— вот почему предварительная под­готовка и выработка плана так важны и необходимы.

§ 18

Элемент трогательного, жалостливого может быть в речи, но чтобы «трогательное» действительно «трогало» .сердце, надо о трогательном говорить спокойно, холод­но, бесстрастно: ни голос не должен дрожать, ни слеза слышаться, не должно быть никакого внешнего притока трогательности, от этого получается контрастный фон: черные линии сливаются с черным фоном, а на белом выступают резко. Так и с трогательным. Например, чи­тать сцены казни Остапа надо протокольно, сухо, хо­лодно, стальным крепким голосом и изменить его там, где нельзя уже не изменить: описание страданий каза­ков и Остапа и возглас его: «Батько! Слышишь ли ты все это?!».

§ 19

Чтобы лекция имела успех, надо: 1) завоевать вни­мание слушателей и 2) удержать внимание до конца речи.

Привлечь (завоевать) внимание слушателей — пер­вый ответственный момент в речи лектора — самоетруд- ное дело. Внимание всех вообще (ребенка, невежды, интеллигента и даже ученого) возбуждается простым интересным (иінтересующим) и близким к тому, что на­верно переживал или испытал каждый. Значит, первые слова лектора должны быть чрезвычайно просты, до­ступны, понятны и интересны (должны отвлечь, заце­пить внимание)-. Этих зацепляющих «крючков» — вступ­лений может быть очень много: что-нибудь из жизни,

что-нибудь неожиданное, какой-нибудь парадокс, какая- нибудь странность, как будто не идущая ни к жесту, ни к делу (но на самом-то деле связанная со всею речью), неожиданный и неглупый вопрос и т. п. Большинство лю­дей занято пустой болтовней или легкими мыслями. Сво­ротить их внимание в свою сторону всегда можно.

Чтобы открыть (найти) такое начало, надо думать, взвесить всю речь и сообразить, какое из указанных вы­ше начал и однородных с нцми, здесь не помеченных, может подходить и быть в тесной связи хоть какой-ни­будь стороной с речью. Эта работа целиком творческая.

Пример первый. Надо говорить о Калигуле,рим- ском императоре. Если лектор начнет с того, что Кали­гула был сыном Германика и Агрипины, что родился в таком-то году, унаследовал такие-то черты характера, так-то и там-то жил и воспитывался, то... внимание вряд ли будет зацеплено. Почему? Потому чтовэтих сведе­ниях нет ничего необычного и, пожалуй, интересного для того, чтобы завоевать внимание. Давать этот материал все равно придется, но не сразу надо давать его, а толь­ко тогда, когда привлечено уже внимание присутст­вующих, когда оно из рассеянного станет сосредоточен­ным. Стоять можно на подготовленной почве, а не на первой попавшейся случайной. Это — закон. Первыесло- ва и имеют эту цель: привести собравшихся в состояние внимания. Первые слова должны быть совершенно про­стыми (полезно избегать в этом моменте сложных пред­ложений, хороши простые предложения). Можно начать так: «В детстве я любил читать сказки. И из всех ска­зок на меня особенно сильно влияла одна (пауза): сказ­ка о людоеде, пожирателе детей. Мне, маленькому, было крайне жалко тех ребят, которых великан-людоед резал, как поросят, огромным ножом и бросал в большой ды­мящийся котел. Я боялся этого людоеда, и когда темне­ло в жомнате, думал, как бы не попасться к нему на обед. Когда же я вырос и кое-что узнал, то...» далее сле­дуют переходные £лова (очень важные) к Калигуле и затем речь по существу. Скажут: причем тут людоед? A при том, что людоед — в сказке и Калигула — в жиз­ни— братья по жестокости.

Разумеется, если лектор не выдвинет в речи о Кали­гуле его жестокости, то не нужен и людоед. Тогда надо будет взять другое для завоевания внимания. Ориги­нальность начала интригует, привлекает, располагаетко всему остальному; напротив того, обыкновенное начало принимается вяло, на него нехотя (значит неполно) реа­гируют, оно заранее определяет ценность всего после­дующего.

Пример второй. Надо говорить о Ломоносове. Bo вступлении можно нарисовать (кратко — непременно кратко, но сильно!) картину бегства в Москву мальчи- ка-ребенка, а потом: прошло много лет. B Петербурге,в одном из старинных домов времен Петра Великого, в кабинете, уставленном физическими приборами и зава­ленном книгами, чертежами и рукописями, стоял у сто­ла человек в белом парике и придворном мундиреМ объяснял Екатерине II новые опыты по электричеству. Человек этот был тот самый мальчик, который когда-то бежал из родного дома темною ночью.

Здесь действует на внимание простое начало, как будто не относящееся к Ломоносову, и резкий контраст двух картин.

Внимание непременно будет завоевано, а дальше можно вести речь о Ломоносове по существу: поэт, фи­зик, химик...

Пример третий. Надо говорить о законе всемир­ного тяготения. Принимая во внимание все предшество­вавшее о вступлении, о первых словах лектора для за­воевания внимания, и эту лекцию можно было бы на­чать так. «В рождественскую ночь 1642 года, в Англии, в семье фермера средней руки была большая сумятица. Родился мальчик такой маленький, что его можно было выкупать в пивной кружке». Дальше несколько слов о жизни и учении этого мальчика, о студенческих годах, об избрании в члены королевского общества и, наконец, имя самого Ньютона. После этого можно приступить к изложению сущности закона всемирного тяготения. Роль этой «пивной кружки» — только в привлечении внима­ния. A откуда о ней узнать? Надо читать, готовиться, взять биографию Ньютона...

Как привлечь внимание и через это подействовать на волю, превосходно пояснено в рассказе А. П. Чехова «Дома» (прием тот же, что и здесь).

Начало должно быть ѳ соответствии с аудиторией, знание ее необходимо. Например, начало лекции о Ло­моносове не подошло бы к аудитории интеллигентной, так как с первых же слов все догадались бы, что речь идет именно о Ломоносове, и оригинальность начала превратилась бы в жалкую искусственность.

Вторая задача лектора — удержать внимание ауди­тории. Раз внимание возбуждено вступлением, надо хра­нить его, иначе перестанут слушать, начнется движение и, наконец, появится та «смесь» тягостных признаков равнодушия к словам лектора, которая убивает всякое желание продолжать речь.

Удержать и даже увеличить внимание можно:

1) краткостью,

2J быстрым движением речи,

3) краткими освежающими отступлениями.

Краткость речи состоит не только в краткости вре­мени, в течение которого она произносится. Лекция мо­жет идти целый час и все-таки быть краткой; она же при 10 минутах может казаться длинной, утомитель­ной.

Краткость — отсутствие всего лишнего, не относяще­гося к содержанию, всего того водянистого и засоряю­щего, чем обычно грешат речи. Надо избегать лишнего: оно расхолаживает и ведет к потере внимания слушате­лей. Чтобы из мрамора сделать лицо, надо удалить из него все то, что не есть лицо (мнение А. П. Чехова). Так и лектор ни под каким видом не должен допускать в своей речи ничего из того, что разжижает речь, что делает ее «предлинновенной», что нарушает второе тре­бование: быстрое движение речи вперед. Речь должна быть экономной, упругой. Нельзя рассуждать так: ниче­го, я оставлю это слово, это предложение, этот образ, хотя они и не особенно важны. Bce неважное — выбра­сывать, тогда и получится краткость, о которой тот же Чехов сказал: «Краткость — сестра таланта». Нужно

делать так, чтобы слов было относительно немного, амыслей, чувств, эмоций — много. Тогда речь краткая, тогда она уподобляется вкусному вину, которого доста­точно рюмки, чтобы почувствовать себя приятно опья­ненным, тогда она исполнит завет Майкова: словам тес­но, а мыслям просторно[44].

Быстрое движение речи обязывает лектора не задер­живать внимания в подходах к новым частям (новым вопросам — моментам) речи. Например, что приходится слышать: «Что же касается до юмора Чехова, юмора крайне своеобразного, то о нем можно сказать следую­щее...». Вместо этих нестоящих слов надо сказать: «Юмор Чехова отличается удивительной мягкостью и гуманностью». Потом — закрепление примерами. Крат­кие освежающие отступления нужны в большой (ска­жем, часовой) речи, когда есть полное основание пред­полагать, что внимание слушателей могло утомиться. Утомленное внимание — невнимание. Отступления дол­жны быть легкими, даже комического характера, и в то же время стоять в связи с содержанием данного места речи. B маленькой речи можно обойтись и без отступ­лений: внимание может сохраниться хорошими качест­вами самой речи.

Конец речи должен закруглить ее, то есть связать с началом. Например, в конце речи о Ломоносове (см. выше) можно сказать: «Итак, мы видели Ломоносова мальчиком-рыбаком и академиком. Где причина такой чудесной судьбы? Причина— только в жажде знаний, в богатырском труде и умноженном таланте, отпущен­ном ему природой. Bce это вознесло бедного сына ры­бака и прославило его имя».

Разумеется, такой конец не для всех речей обязате­лен. Конец — разрешение всей речи (как в музыке по­следний аккорд — разрешение предыдущего; кто имеет музыкальное чутье — тот всегда может сказать, не зная пьесы, судя только по аккорду, что пьеса кончилась); конец должен быть таким, чтобы слушатели почувство­вали (не только в тоне лектора, это обязательно), что дальше говорить нечего.

§ 20

Для успеха речи важно течение мысли лектора. Если мысль скачет с предмета на предмет, перебрасывается, если главное постоянно прерывается, то такую речь поч­ти невозможно слушать. Надо построить план так, что­бы вторая мысль вытекала из первой, третья из второй, и т. д., или чтобы был естественный переход от одного к другому.

Пример: черты характера Калигулы — жестокость, разврат, самомнение, расточительность. Если в рассказ о жестокости поместить черту расточительности (мысль перескочила!), а в рассказ о разврате — черту самомне­ния (мысль опять перескочила!), то получится отсутст­вие логического течения мысли. Это совершенно недо­пустимо. Средство против такого недостатка — обду­манный план и его точное исполнение. Естественное те­чение мысли доставляет, кроме умственного, глубокое эстетическоегшаслаждение. Об этом говорил и Пушкии.

Течение мысли подобно синему столбику термометра, а отступления — черточкам, указывающим целое число градусов, но только не в такой равномерной последова­тельности.

§ 21

Лучшие речи просты, ясны, понятны и полны глубо­кого смысла. При недостатке собственной «глубокой мысли» дозволительно пользоваться мудростью мудрых, соблюдая меру и в этом, чтобы не потерять своего лица между лермоінтовыми, толстыми, диккенсами...