2.1. Формирование института черты оседлости.

Часто считается, что ограничения для евреев в праве селиться на территории империи действовали с самого момента присоединения к России белорусских губерний. Такое мнение основывается на анализе текста Плаката о переходе Белоруссии к России, где в отношении евреев не было сказано, что евреи пользуются подтвержденными там правами «на всем пространстве империи Российской», хотя в отношении прочих подданных такая оговорка имелась^[125].

Высказывалось предположение о том, что, вводя это ограничение, Чернышев, руководствовался следующими соображениями: поскольку во внутренних губерниях, в отличие от вновь присоединенных территорий, действовала казенная винная монополия, нельзя было допустить туда евреев, которые традиционно играли активную роль в частном винокурении и виноторговле, почти монополизировав в Речи Посполитой шинкарство^[127]. Кроме того, вероятно, Чернышев не хотел допустить рассеяния евреев по территории империи: властям пока было неясно, каких специальных управленческих усилий требует эта плохо знакомая им национальная группа (и требует ли вообще), но было очевидно, что в случае необходимости предпринять эти усилия будет проще, если сохранится компактность расселения. Апологеты жесткой государственной политики оправдывали такую позицию генерал- губернатора тем, что подтверждение действовавших в Польше прав евреев, содержащееся в Плакате, не означало отмены более ранних

российских законов, запрещавших евреям въезд на территорию империи^[128].

Следует иметь в виду, что эти выселения имели место в 90-е гг., а до того позиция центральной власти по поводу территории проживания евреев не была определенно выражена. Очевидно, что белорусская администрация не желала выпускать евреев в другие губернии, однако о мнении Сената и императрицы на этот счет можно судить только косвенно, причем имеющийся материал дает основания для самых противоречивых толкований.

В 1780 году именным указом евреям было разрешено записываться в купечество: «Мы через сие волю свою объявляем, что в том им [евреям] препятствовать не следует, поступая, впрочем, что до платежа капиталов принадлежит, по точной силе приложенных в манифесте нашем от 17 апреля 1775 года^[131]статей и именно ст. 47»^[132].

Таким образом, в указе императрицы разъяснялось, что в отношении записи в купечество к евреям следует применять те же нормы, которые касались всех остальных горожан, что, вероятно, должно было означать, что они так же, как и христиане, могут приписываться к купеческому обществу любого из городов^[133]. С другой стороны, уже само название этого указа - "О дозволении евреям, обитающим в Могилевской и Полоцкой губерниях, записываться в купечество" - могло означать, что императрица не признает существования подданных иудейского вероисповедания за пределами названных губерний.

В 1782 году купцам было разрешено переходить из города в город в пределах Белоруссии: «в рассуждение перевода купцов из одного города в другой Сенат никакого не находит препятствия, особливо же когда из сего по удобности их коммерции ожидать можно казенного интереса»^[134]. Такое разрешение представляло собой значительную привилегию, потому что на остальной территории Российской империи купцы и мещане были приписаны к городам и местечкам и не могли свободно менять места жительства. Делая исключение для купцов западных губерний, российское правительство приняло во внимание, что в то время, когда эти территории входили в состав Речи Посполитой, все население обладало свободой передвижения, на что местное купечество привыкло рассчитывать при ведении дел. Таким образом, ограничение этого права пределами Белоруссии имело рациональное объяснение, не касающееся статуса евреев, тем более что в тексте указа прямо о евреях не упоминалось, поэтому норма и толковалась как распространяющаяся на всех купцов вне зависимости от национальности и вероисповедания. Однако впоследствии этот указ, будучи узко истолкованным, дал основания

считать, что евреям запрещено покидать белорусские губернии именно в силу национально-религиозной, а не сословной принадлежности^[135].

Таким образом, в 80-е гг. российским правительством не было высказано однозначного мнения касательно права жительства евреев. Проблема состояла в том, что просветительски настроенная Екатерина II в это время пыталась проводить в отношении евреев уравнительную политику, рассматривать их наряду с другими представителями городских сословий. Однако, как уже отмечалось выше, такой подход имел как позитивные, так и негативные последствия. С точки зрения потенциальной интеграции евреев в российское общество, эта позиция была теоретически наиболее правильной. Однако на практике оказалось, что реалии российской жизни XVIII века требовали особого законодательного подхода к евреям по некоторым вопросам, в том числе по вопросу о праве селиться за пределами белорусских губерний.

Н.Н. Голицын, утверждая, что запрет покидать бывшие польские территории являлся самоочевидным, аргументировал это еще и тем, что евреи и сами не захотели бы покидать привычные места, поскольку были «гонимы и бедны», помнили прежние старания российских властей не допустить их в свои города и ввиду мелочности деловых интересов не имели нужды уезжать из Белоруссии^[136]. В отношении

большинства евреев это мнение следует признать верным; однако отдельные еврейские купцы все же были заинтересованы в переселении на восток. Расширительно трактуя указ 1782 года, они стали торговать во внутренних губерниях, особенно в Московской и Смоленской, и даже записываться в московское купечество. Разумеется, такая конкуренция не могла не вызвать неудовольствия местных торговцев. 25 января 1790 года на собрании московских именитых граждан и гильдейского купечества было решено просить о высылке из города евреев, поскольку те торговали не российскими кустарными, а гораздо более дешевыми импортными мануфактурными товарами и тем самым подрывали торговлю местным купцам^[137]. Собрание уполномочило ходатайствовать об этом городского голову. 13 февраля 1790 года на имя главнокомандующего Москвы генерал-аншефа Петра Дмитриевича Еропкина была подана жалоба, подписанная городским головой Михайлой Губиным, а также купцами первой гильдии И. Васильевым, Я. Мосягиным, Н. Зеркальниковым, И. Насоновым и И. Орловым. Просители сообщают, что в Москве проживает «жидов число весьма немалое», и поселились они в городе вопреки запретам, обманом выдавая себя за кенигсбергских немцев и белорусов; притом дела они ведут обманно, ввозят в Россию контрабандные товары, не выплачивают долгов и занимаются порчей и обрезкой золотой и серебряной монеты^[138].

Жалобы на якобы нечестное ведение дел евреями не были типично российским феноменом, в Европе аналогичные претензии высказывались регулярно и повсеместно. На самом деле, вероятно, такие жалобы чаще всего не соответствовали действительности и объяснялись тем, что евреи не могли вписаться в купеческие общества христианских городов, отличавшиеся, по выражению Дж. Исраэля, «суровым корпоративизмом» (Draconian corporatism)^[140]. Исследователи отмечают, что вражда коренного населения к этническим меньшинствам, которые принимают на себя торгово-посреднические функции - армянам в Оттоманской империи, китайцам в Юго-Восточной Азии и т.п. - встречается в самых различных обществах и объясняется тем, что такие меньшинства в силу их особой экономической роли неизбежно приобретают социальные привычки, противопоставляющие их остальному населению и, тем самым, виктимизирующие их^[141]. Проблема заключалась не в том, что еврейские купцы нарушали закон (разумеется, некоторые из них это делали, но то же самое можно утверждать и в отношении христиан), а в том, что они раньше всех восприняли новые капиталистические хозяйственные воззрения. Эти воззрения предполагали использование таких приемов ведения дел, которые были непривычны для христиан и поэтому казались нечестными. Евреи не чувствовали себя связанными негласными договоренностями и традициями, признаваемыми в их христианском окружении, и потому могли позволить себе вести себя нетипичным образом: активно «завлекать» покупателей; предлагать широкий ассортимент товаров, в противовес узкой специализации торговцев-христиан; устанавливать на товары более низкие цены, предпочитая быструю оборачиваемость капитала высокой прибыли с отдельных торговых операций; сочетать производственную, торговую и посредническую деятельность и т.п.

внимание также на особый «культурный капитал», ориентировавший евреев на успех в сфере торговли и заключавшийся в избегании пьянства, бытовой дисциплине, нехарактерном для христианского вероучения неприятии бедности^[142]. Кроме того, следует принимать во внимание, что, по данным скарбовой комиссии Четырехлетнего сейма Речи Посполитой, купцы-еврее действительно в большинстве случаев продавали товары дешевле, чем христиане^[143]. Вкупе с институтом хазаки все это давало им очевидные конкурентные преимущества, что не могло не вызвать недовольства и противодействия со стороны неевреев^[144].

Сами московские евреи категорически отрицали все обвинения в свой адрес. 19 февраля 1790 года прошение П.Д. Еропкину направил купец 1-й гильдии Михайла Григорьев сын Мендель. Он сообщает, что его торговый дом существовал к тому времени уже 40 лет, а сам он приписался в московское купечество в 1788 году, причем открыто признавая свою национальность. Мендель подчеркивал, что исправно платил причитающийся с него налог и таможенные пошлины, и просил у государства защиты от несправедливых обвинений московских купцов, направленных огульно против всех евреев, тогда как «у каждого народа находятся люди предосудительных поведений, но таковые их поведения не могут бесчестья нанести на целую нацию, а еще менее - на честных людей той нации»^[145]. Чуть позже, 1 марта 1790 года, новому московскому главнокомандующему генерал-аншефу князю Александру Александровичу Прозоровскому было передано прошение от

приписанных к московскому обществу купцов 1-й гильдии Еселя-Гирша Янкелевича и Гирша Израелевича, а также временно проживающих в Москве купцов 1-й гильдии Израиля Гиршевича, Израиля Шевтелевича, Хаима Файбешевича и Лейба Масеевича, которые считали, что в действующих указах выражено желание императрицы «по делам доставлять им правосудие, равномерно и всякие по торгам и промыслам и по городовому праву выгоды везде в России где живут, а именно не токмо в Белоруссии»^[146]; имелся в виду, вероятно, прежде всего широко толкуемый указ 1782 года.

Московские власти проводили собственное расследование фактов, изложенных в жалобе московского купечества. Губернатор князь П.В. Лопухин 7 марта 1790 года подал А.А. Прозоровскому рапорт, основанный на сведениях, полученных от управы благочиния, нижнего надворного суда и магистрата^[147]. В рапорте сообщалось, что в Москве насчитывалось 69 евреев, в т.ч. 49 мужчин, 8 женщин и 12 малолетних детей; таким образом, утверждение о «весьма немалом числе» московских евреев кажется преувеличением, а учитывая диспропорцию количества мужчин и женщин, можно сделать вывод, что большинство евреев приезжало туда без семей, т.е., вероятно, только на время. К московским гильдиям, причем тоже временно, были приписаны с 1788­1789 гг. только три купца-купца - двое из Могилева и один «из Кинизберга» (Кёнигсберга), т.е. вполне объяснимо, что они называли себя белорусскими и немецкими купцами. Что же касается обвинений в неуплате долгов, то третий департамент городового магистрата, ведавший вексельными делами, действительно представил реестр векселей, выданных еврейским купцом Нотой Хаимовым, т.е. уже упоминавшимся Н.Х. Ноткиным, который, однако, в это время занимался закупками по казенному подряду для строительства

Черноморского флота, поддерживал деловые связи в основном в нееврейских кругах (что, кстати, подтверждается и именами поручителей по его векселям - «пример-майор Петр Александров сын Римский Кормаков» и «именитый гражданин Петр Гусятников») и вообще практически не имел отношения к остальной московской еврейской общине.

Таким образом, объективно большинство обвинений московских купцов не подтверждалось, кроме того, имелись небесспорные, но достаточно веские юридические доводы, позволяющие евреям обосновать свое право на проживание во внутренних губерниях. Однако постепенно географические и содержательные рамки «московского дела» значительно расширились, и из правоприменительного спор стал политическим: государство осознало необходимость не просто разрешить частный конфликт двух купеческих группировок, а в целом заново пересмотреть правовой статус евреев и определить, должна ли им быть дана возможность передвигаться по стране для осуществления торговли.

В разрешении этого дела ключевую роль сыграл президент Коммерц-коллегии граф Алексей Романович Воронцов, к которому московские евреи обратились за заступничеством. А.Р. Воронцов как глава ведомства, к компетенции которого относилось регулирование торговой деятельности, и раньше получал от еврейских купцов жалобы на нарушение их интересов, в т.ч. и в части ведения торговли во внутренних губерниях. Так, в 1790 или 1791 году^[148]ему было подано прошение в связи с притеснениями притеснения евреев со стороны магистратов городов центральных губерний России, в частности, Смоленска. Притеснения заключались в том, что еврейским купцам

отказывалось в приписке к этим городам и ведении там торговли (вероятно, речь шла о сенатском указе от 24 декабря 1789 года, которым евреям было отказано в приписке к смоленскому купечеству и который упоминался во время «московского дела»^[149]). По мнению автора прошения, эти отказы были необоснованными, поскольку в указах, определявших права и обязанности российского еврейства, не содержалось прямого запрета селиться за пределами бывших польских губерний^[150]. О непосредственной реакции правительства на это прошение ничего не известно; вполне вероятно, что ее и не последовало, а прошение только послужило А.Р. Воронцову материалом для размышления при подготовке мнения по московскому делу. Это мнение он изложил в записке под названием «Примечание на просьбу белорусских жидов»^[151]. Для разрешения дела он считал необходимым рассмотреть два вопроса: «1-е. Дозволяют ли то [т.е. проживание еврейских купцов за пределами белорусских губерний - Е.А.] законы, давно изданные и поднесь еще существующие. И 2-е. Полезно ли для государства, чтоб евреи приписываемы были в купечество во внутренних российских городах и портах?». Ответ на первый вопрос графу Воронцову представлялся отрицательным, в доказательство чего он приводит манифест 1762 года, запрещавший евреям, единственным из всех иностранцев, селиться в России, и именный указ 1766 года рижскому генерал-губернатору Ю.Ю. Броуну об отказе фактору (т.е. посреднику) новороссийских купцов Б. Беру иметь жительство в Риге. Более того, причин для отмены запретительных норм он не находил, поскольку по второму вопросу сообщал: «такие евреи, какие известны под названием польских, прусских и немецких жидов производят торги свои, как цыганы, с лжею и обманом, какой и есть единым их

упражнением, чтоб простой народ проводить», поэтому «гораздо полезнее евреев не допускать к записке в купечество во внутренние российские города и порты, а только предоставить им на основании изданных законов право гражданства и мещанства в Белоруссии».

Следственное дело по прошению московских купцов было рассмотрено 7 октября 1790 года Советом при высочайшем дворе - законосовещательным органом при императрице, состоявшим из высших чиновников империи^[152], который заключил, что все обвинения, выдвинутые против еврейских купцов, голословны. Однако итоговый вывод Совета почти дословно совпадал с содержанием «Примечания.» А.Р. Воронцова: «Не имеют евреи никакого права записываться в купечество во внутренние российские города и порты; да что и от допущения их к тому не усматривается никакой пользы; могут они, однако ж, на основании изданных законов пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии, и право сие можно бы еще с пользою распространить и на наместничества Екатеринославское и Таврическое»^[153].

Это мнение Совета было узаконено именным указом от 23 декабря 1791 года: «Евреи не имеют никакого права записываться в купечество во внутренние российские города и порты, а только по указам Нашим дозволено им пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии. Подтверждая о точном наблюдении изданных о сем постановлений, Мы признали за благо распространить такое право гражданства^[154]евреям сверх белорусских губерний на Екатеринославское наместничество и область Таврическую»^[155].

Если понимать этот указ буквально, то нужно было бы признать, что он не ограничил, а расширил права еврейских купцов, поскольку разрешил, помимо Белоруссии, свободно передвигаться еще и по Украине^[156]. В указе говорилось только о приписке к купечеству и не содержалось запрета временно приезжать во внутренние города для ведения торговли, при том, что такое право имели по Городовому положению 1785 года все купцы. Примечательно письмо, написанное А.Р. Воронцову в самом начале 1792 года Д.П. Трощинским, приближенным чиновником Екатерины II: Трощинский сообщал о подписании императрицей указа, которым «право гражданства [евреев] распространено на Екатеринославское наместничество и Таврическую область»^[157], т.е. именно эта норма воспринималась как ключевая в указе, а запрет жительства во внутренних губерниях считался к тому времени само собой разумеющимся.

Таким образом, законодательное установление черты оседлости не было радикальной реформой, отменившей для евреев право свободного выбора места жительства; на самом деле, и до 1791 года вопрос о праве жительства за пределами бывших польских губерний решался неоднозначно, поэтому устранение этой неоднозначности должно было восприниматься правительством как мелкая административная мера. Эта ситуация в очередной раз подтверждает вывод о том, что внутренняя логика развития законодательства, низкий уровень юридической техники правовых актов и делопроизводственный беспорядок, не позволявший унифицировать правоприменительную практику, имели в XVIII веке не меньшее значение для установления особого статуса евреев, чем политическая воля правительства.

Однако хотя формально указ 1791 года почти не отличается по своему содержанию от указа 1782 года, в нем совсем по-другому расставлены акценты: во-первых, исходя из самих формулировок, главным назначением акта становится уже не дозволение, а запрет; во- вторых, этот запрет направлен уже только на еврейских купцов, не касаясь христиан. Запретительный, ограничительный характер норм указа 23 декабря 1791 года также был подтвержден административной практикой и аутентичным толкованием. После принятия указа Московское губернское правление через управу благочиния, городничих и нижние земские суды предписало евреям в 8-месячный срок покинуть губернию. В ответ на это евреи просили белорусского генерал- губернатора П.Б. Пассека добиться для них у императрицы разрешения вести хотя бы оптовую торговлю во внутренних губерниях, мотивируя это тем, что указ запрещал им только приписываться там к купечеству, в то время как, согласно Городовому положению, купцы могут торговать во всей империи, а не только в тех губерниях, к гильдиям которых они приписаны. Пассек передал это прошение Екатерине II, однако, согласно записке ее секретаря, «Ее императорское величество высочайше указать соизволила, дабы объявлено было евреям, что незаконным их поведением они сами причиною сделанного запрещения»^[158]. Вероятно, именно поэтому большинство исследователей полагает, что именно в 1791 году была установлена черта постоянной еврейской оседлости, т.е. определенная территория, за границами которой евреям проживать запрещалось.

Дальнейшее изменение черты оседлости в основном касалось только ее географических границ. 12 января 1793 года Россия и Пруссия подписали Петербургскую конвенцию о втором разделе Речи Посполитой, согласно которой к России отошли Правобережная Украина

и центральная часть Белоруссии по линии Даугавпилс - Пинск с городами Борисов, Минск, Слуцк, Несвиж, Туров, Пинск. Эти земли образовали Изяславскую, Брацлавскую (затем переименованы в Волынскую и Подольскую) и Минскую губернии. Доля еврейского населения на вновь присоединенных землях была очень значительна, и число евреев - подданных Российской империи возросло в 10 раз, до полумиллиона человек. Тем не менее, значительных изменений в государственной политике по еврейскому вопросу это не вызвало: 27 марта того же года был издан манифест «О присоединении Польских областей к России»^[159], который в отношении евреев практически дословно повторил формулировку манифеста 1772 года, изданного при первом разделе Речи Посполитой.

23 июня 1794 года в указе, главное назначение которого состояло в регулировании налогообложения еврейского населения, был приведен новый перечень территорий, на которых евреям разрешалось приписываться к городам. Помимо названных в указе 1791 года, в этот перечень были добавлены губернии, отошедшие по второму разделу Речи Посполитой, а также Киевская, Черниговская и Новгород-Северская губернии^[160]. Особое значение указ имеет потому, что он касался уже не только купцов, но и мещан, то есть всех евреев; вследствие этого большинство зарубежных исследователей полагает, что установлением черты оседлости явилось принятие именно этого указа^[161]. Однако однозначно, на уровне юридических формулировок, а не только толкования, существование черты было закреплено только в Положении

о евреях 1804 года, где впервые встречается формула: «где евреям жить дозволено»^[162]. Сам же термин «черта постоянной еврейской оседлости» был впервые употреблен в Положении о евреях 1835 года^[163].

Помимо расширения черты оседлости за счет присоединения новых территорий на западе, черта оседлости сдвигалась и на восток: в нее постепенно включались губернии Левобережной Украины (о которых, кстати, было забыто при принятии указа 1791 года, в котором противопоставлялись, с одной стороны, внутренние губернии, где евреям запрещалось проживать, а с другой стороны, белорусские и новороссийские губернии, где им проживать разрешалось; при этом малороссийские губернии, которые традиционно не относились к внутренним, а считались западными, вообще не были упомянуты). Как отмечалось выше, в 1734 году еврейским купцам было разрешено вести там торговлю. В 1792 году правлению киевского наместничества стало известно о том, что евреи проживают в малороссийских городах и даже приписываются там в сословия. Как было установлено позже, таких евреев насчитывалось около тысячи человек, т.е. довольно немного, и все они приехали в эти места из Польши и Белоруссии в предшествующие несколько лет; последнее обстоятельство, вероятно, стоит подвергнуть сомнению, поскольку имеются свидетельства, что с начала XVIII века евреи, приезжая в Малороссию по торговым делам, оставались там жить^[164]; так, по данным, приводимым И.М. Каманиным, в 1739 году там насчитывалось 722 еврея, преимущественно в торговых городах Нежине и Лубнах^[165].

Так или иначе, в 1792 году киевский наместник М.Н. Кречетников предписал городовым магистратам исключить их из городских обществ

и довести до их сведения, что до истечения определенного срока они должны покинуть эту местность^[166]. Принятые меры можно оценить как чрезвычайно мягкие: генерал-губернатор не только не прибег к немедленной высылке, для чего формально имелись все основания, но и не назвал туманно упомянутого «определенного срока», к которому евреи должны были выехать из губерний добровольно. Однако, убедившись, что евреи не собираются исполнять этого фактически рекомендательного предписания, Кречетников распорядился уже о немедленной и насильственной высылке^[167]. Судя по всему, этот приказ также не был исполнен; во всяком случае, в 1794 году, когда правительство, вероятно, признало бесперспективной борьбу с естественным процессом расселения евреев по всему пространству воссоединившейся Украины, евреям было разрешено проживание в Черниговской и Новгород-Северской губерниях, а в 1804 году - также и в Полтавской. Таким образом, в вопросе о жительстве евреев в Малороссии государство проявило похвальное здравомыслие, признав нецелесообразной борьбу с естественным этногеографическим процессом проникновения евреев из Белоруссии и Западной Украины в Восточную Украину.

В 1795 году в результате третьего раздела Речи Посполитой к России отошли территории к востоку от р. Буг и линии Немиров- Гродно, т.е. Литва и Курляндское герцогство. Губернии, образованные на территории Литвы (Виленская и Слонимская, объединенные в 1797 году в Литовскую губернию, которая, в свою очередь, в 1801 году

была разделена на Виленскую и Гродненскую губернии), вошли в состав черты оседлости на общих основаниях

Впоследствии, на протяжении XIX - начала XX вв., принимались новые нормы, касавшиеся права жительства евреев: менялся перечень территорий, на которых им разрешалось постоянное проживание, отдельным категориям евреев позволялось селиться во внутренних губерниях. Однако эти изменения носили частный характер, а сам институт, позже названный «чертой еврейской оседлости», в своих главных чертах сложился уже к концу XVIII века.

Правление Александра I началось с попытки реформы положения российских евреев. Для подготовки нового закона, который должен был, по замыслу императора, систематизировать законодательство, определяющее их правовой статус, 9 ноября 1802 года был создан «Комитет о благоустройстве евреев» (первый из нескольких последовательно работавших в России Еврейских комитетов). В его состав вошли В.П. Кочубей, В.А. Зубов, А.А. Чарторыйский, С.О. Потоцкий, Г.Р. Державин. По крайней мере некоторые из членов комитета лучше, чем другие высшие чиновники Российской империи, могли быть знакомы с еврейским вопросом: Г.Р. Державин был автором отчета об устройстве жизни евреев западных губерний, который, фактически, и стал основным рабочим материалом комитета^[168], а А.А. Чарторыйский, В.А. Зубов и С.О. Потоцкий владели имениями в черте оседлости^[169]. Секретарем комитета был М.М. Сперанский^[170]. Кроме того,

в деятельности первого комитета принимали участие представители от еврейских общин, но их имена и даже количество хуже отражены в документах; можно сделать однозначный вывод только о том, что в Комитете работали хорошо известные русским чиновникам Нота Ноткин и Абрам Перетц - богатые купцы, к тому времени неоднократно уже выступавшие в качестве штадланов, т.е. посредников между еврейскими общинами и русскими властями, а также, вероятно, Лейба Невахович, автор «Вопля дщери иудейской» - первого в России художественного произведения, изданного на русском языке евреем. Кроме того, на основании циркуляра члена Еврейского комитета, министра внутренних дел В.П. Кочубея, в 1803 году были присланы депутаты от губернских кагалов черты оседлости^[171], хотя сами евреи скептически оценивали их деятельность, считая, что «выбор их был руководим одним суеверием и страстью богачей»^[172].

Указ об учреждении Еврейского комитета был составлен и контрассигнован Г.Р. Державиным, и именно поэтому из текста указа можно было сделать вывод, что основной задачей комитета должно было стать рассмотрение доклада самого Державина^[173]. Однако на самом деле через несколько месяцев после начала работы комитета Державин был отставлен со всех своих постов и выведен из состава комитета. Непосредственно перед этим в журнал заседаний комитета было занесено выступление М.М. Сперанского, предлагавшего отказаться от программы жестких полицейских преобразовательных мер: «Преобразования, производимые властью правительства, вообще не прочны и особенно в тех случаях не надежны, когда власть сия должна

бороться со столетними навыками. Посему лучше и надежнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к собственной их пользе, надзирая издалека за движениями их и удаляя все, что с дороги сей совратить их может, не употребляя никакой власти, не назначая никаких особых заведений, не действуя вместо них, но раскрывая только собственную их деятельность. Сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы - вот простые стихии всякого устройства в обществе»^[174]. Последняя фраза была собственноручно подчеркнута императором, впоследствии просматривавшим журнал, с пометкой «NB» на полях. На самом же деле, однако, провозглашение либеральной терпимости так и осталось декларацией. Хотя государство и не поддержало самые радикальные предложения Г.Р. Державина, предложенный им нарратив, предполагавший необходимость радикального насильственного переустройства жизни евреев под предлогом общей пользы, оставался определяющим для российской политики по еврейскому вопросу вплоть до XX века.

Итогом работы первого комитета стало Положение об устройстве евреев, получившее 9 декабря 1804 года Высочайшее утверждение (далее - Положение 1804 года)^[175]. Несмотря на то, что Положение позиционировалось законодателем как акт, призванный подытожить все предшествующее законодательство о евреях, многие ключевые нормы, определяющие их правовое положение и продолжавшие действовать с принятием Положения, в самом тексте документа упоминаются только косвенно, вероятно, с подразумеваемой ссылкой на указы XVIII века, которые, таким образом, продолжали действовать. В частности, нормы Положения не содержали прямого запрета на проживание евреев за пределами сложившейся черты оседлости, хотя этот запрет с очевидностью вытекал из содержания отдельных статей Положения, в

тексте которого неоднократно упоминались «губернии, где евреям постоянное пребывание иметь дозволено» (ст. 9), «где им жить дозволено» (ст. 20), хотя и без перечисления таких губерний. Кроме того, многие устанавливаемые Положением права имели территориальное ограничение. Так, приобретать земли евреям-земледельцам было дозволено в губерниях Виленской, Гродненской, Витебской, Могилевской, Черниговской, Полтавской, Киевской, Минской, Волынской, Подольской, Екатеринославской, Херсонской, Таврической, Астраханской и Кавказской (ст. 13). Интересно, что две последние губернии, согласно предшествовавшему законодательству, не входили в черту оседлости; при этом Положение 1804 года не упоминало о праве проживания там евреев, не являющихся владельцами земли. Ремесленникам предоставлялось право ходатайствовать о переселении из местностей, присоединенных от Польши, в губернии Екатеринославскую, Херсонскую, Таврическую, Астраханскую и Казанскую. Временное пребывание во внутренних губерниях было разрешено только купцам и мещанам «по делам их коммерческим, для усовершения в художествах или для показания особливого искусства». Таким образом, черта оседлости, установленная в 1791 году, продолжала существовать.

Впоследствии на протяжении рассматриваемого периода ее границы несколько изменились. В 1812 году к территориям, на которых было дозволено проживать евреям, была отнесена Бессарабия, присоединенная к России по Бухарестскому мирному договору. Евреи составляли в то время около 4% населения Бессарабии^[176]. По уставу об образовании Бессарабской области, проживавшие там евреи получили особый правовой статус, который, однако, был во многом схож со статусом евреев в Западном крае: они были разделены на классы купцов, мещан и земледельцев, для заведения фабрик и обработки земли им было разрешено приобретать у казны пустопорожние земли;

кроме того, им запрещалось поступление на государственную службу, приобретать населенные имения, осуществлять винную торговлю^[177].

В 1824 году оршанский мещанин Ессель Резаков пожелал приписаться к мещанству города Георгиевска, чем обратил внимание правительства на вопрос жительства евреев в Кавказской и Астраханской губерниях. За более чем 20 лет, прошедших со времени принятия Положения 1804 года, в этой местности не поселилось ни одного еврейского семейства. В ходе рассмотрения этого вопроса Комитет министров пришел к выводу, что такое положение вещей целесообразно сохранить и в дальнейшем, поскольку через эти губернии осуществляется торговля с азиатскими народами, к которой евреи, считавшиеся склонными к нарушению таможенных правил, не должны быть допущены. Вследствие этого, указом от 30 июня 1825 года Есселю Резакову в его прошении было отказано, а Кавказская и Астраханская губернии были впредь исключены из черты оседлости^[178].

Факт, что в тексте Положения 1804 года о запрете проживания во внутренних губерниях упоминается почти мимоходом, свидетельствует о том, что это ограничение прав евреев считалось естественным, безусловным и даже не требующим дополнительного подтверждения. Действительно, если вопросы о взыскании с евреев двойной подати, о выселении их из сельской местности или о запрете для них участия в винных откупах были предметом дискуссии, и государство, по крайней мере, осознавало, в чем состоят причины этих ограничений, то запрет селиться во внутренних губерниях казался само собой разумеющимся. Идея о том, что при известных условиях можно позволить евреям «повсеместное в России обитание», впервые была высказана министром

коммерции Н.П. Румянцевым в 1802 году^[179]и не нашла никакой поддержки в правительственных кругах.

Сведения о жительстве евреев во внутренних российских губерниях, обычно в городах, расположенных недалеко от черты оседлости, периодически встречаются с начала XIX века, однако такое переселение было редким явлением, которое охватило далеко не все слои еврейской диаспоры. В 1803 году смоленский военный губернатор сообщал, что «назад тому около десяти лет евреи, приходя из Белоруссии в Смоленск, начали торговать в городе Смоленске и жить по городам здешней губернии с семействами в постоялых и питейных домах, равно и при мельницах»^[180]. Губернское правление, ссылаясь на указ от 23 декабря 1791 года, в 1792 году выслало евреев из города, но через некоторое время они возвратились. В частности, в рапорте Смоленской городской думы губернатору П.Н. Каверину от 24 марта 1814 года утверждается следующее: «Но, напротив, евреи во многолюдстве приезжают в здешний город , некоторые из них водворяются и живут здесь производить ремесла [так в источнике - Е.А.], и занимаются промыслами, в совершенный подрыв здешним коренным.»^[181].

К 1822 году относятся и первые сведения о жительстве евреев в городе Великие Луки Новгородской губернии; Великолуцкий уезд граничил с Невельским и Велижским уездами Витебской губении, входившими в границы черты оседлости. Сообщалось, что «у вдовы Дахловской живет еврей Соломон, к которому с разных мест съезжаются евреи и производят торг, заводят еврейские школы и даже имеют по их званию каких-то резничьих . Дума делает постановление выслать

евреев, о чем просит городничего»^[182]. В этом сообщении обращает на себя внимание тот факт, что речь явно идет не о разовых кратковременных посещениях города евреями, что само по себе все равно было бы незаконно, а именно о постоянном проживании там достаточно большой группы евреев: на это указывает и организация «школ» (можно предположить, что под этим термином понималась не только собственно школа - хедер или иешива, но и синагога, поскольку на идише синагогу называли «шуле», от нем. Schule - «школа»^[183]), и присутствие «резничьих», т.е. мясников-шохетов, забивавших скот в соответствии с правилами кашрута.

В 1803 году министр внутренних дел подал в Сенат рапорт о высылке евреев из Харькова, уточнив, что Малороссийская губерния не входит в черту оседлости^[184]. Речь в этом рапорте шла о запрете различным категориям подданных, не относящихся к харьковскому городскому обществу (кроме евреев, упоминались немцы, крестьяне и войсковые обыватели), осуществлять торговлю в городе.

Даже из перечисленных сведений очевидно, что единственной группой евреев, действительно испытывавшей неудобства в связи с запретом доступа во внутренние губернии, были немногочисленные купцы, стремившиеся к доступу на более широкий рынок. Только с их стороны нередко встречались попытки обойти этот запрет, причем особенно интересно то, что они старались подвести под эти попытки юридическое обоснование. Вместе с тем, поселение в городе даже небольшой группы купцов неизбежно влекло за собой появление целой общины, состоявшей из членов их семей, обслуги, синагогальных служителей и т.п., что в конце концов приводило к полноценной еврейской колонизации этого места.

2.2.