ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ (Речь в годовом собрании юридического общества при с.-петербургском университете 2-го февраля 1881 г.)

илостивые государи! Я просил нашего председателя разрешить мне выйти из пределов программы сегодняшнего за­седания юридического общества, чтобы сказать несколько слов в память че­ловека, перед гробом которого B эти последние дни пролито столько искрен­них слез и чей прах был предметом такого величавого выражения скорби.

шим опровержением противоположного взгляда, если бы он мог найти себе место между нами... И когда за стена­ми нашего собрания происходит явление, возбуждающее общее внимание и скорбь, когда после обильной трудом и душевными тревогами жизни закрывает глаза человек, подходивший к вопросам, составляющим нашу специ­альность, со своей собственной, особой, оригинальной художественно-психологической стороны — мы имеем право — нет! более, чем право — мы обязаны помянуть его и хоть в немногих словах вспомнить, как относился он к этим вопросам.

Три вопроса — неравных по объему, но равносильных по значению — возникают перед человеком, который, по- знакомясь в теории с уголовным правом, впервые каса­ется на практике обширной и темной области действий, называемых преступлением.

Затем вырастает вопрос о наказании в том виде, в ка­ком оно существует в действительности, — вопрос не о той указанной в кодексе poena, которая не может быть sine lege, а онастоящей каре, обусловленной историей и бытом страны. Теория дает точные указания, как должно быть организовано наказание, и рисует целую схему ка­рательных мер и учреждений, существующих в стране, но жизнь наполняет отдельные клеточки этой схемы своим содержанием, и без знакомства с этим содержанием мы­слящий юрист обойтись не может.

Наконец, когда он познакомится с практическим осу­ществлением теоретически изображенного наказания, у него невольно рождается новый вопрос — важный по нравственному свойству своему, по свету, который бро­сает он на всю уголовную деятельность.

Наша старая уголовная система давала недостаточ­ные ответы на эти вопросы. He в ней можно было найти средства для их, хотя бы и отдаленного, разрешения. Эта система не умела или не хотела — или, вернее, то и другое вместе — исследовать преступное деяние не как внешний факт только, но и как душевное проявление. Живой человек, со своей индивидуальностью, был ей чужд. Она не хотела его знать и всемерно избегала встре­чи с ним.

Этому отвлеченному подсудимому соответствовало и отвлеченное наказание. Ибо, что знали мы о главнейшем нашем наказании — Сибири, кроме того, что изображено в XIV и XV томах Св. Зак, и в учебниках? Долгое время, для большинства русских юристов, Сибирь, представля* лась чем-то вроде «погибельного Кавказа» для нашего простолюдина. Перед их умственным взором не возника­ло никаких реальных представлений o том, как именно живется там, в насильственном сообществе, среди суро­вых условий и суровой природы; жизнь каторжника, по­селенца за Уралом, была почти неведома и не давала о себе знать ни яркими картинами, ни скорбными зву­ками. И эти люди, и учреждения, их вместившие и ими управлявшие, ускользали от практического изучения. Рудники Сибири, точно исполняя завет Пушкина, «храни­ли гордое молчанье»...

Необходимо было обновление. B одной сфере — в су­де, оно и свершилось вполне. B другой — в наказании и его организации, в тюрьме и ссылке — оно, по-видимому, начинает свершаться.

Судьба благоволила к нашему развитию в этом отно­шении. Она нашла человека, который сумел дать именно такой ответ, она дала нам Федора Михайловича Досто­евского. Кто из образованных русских людей не знаком с капитальными произведениями его: «Записки из мерт­вого дома» и «Преступление и наказание»? Кто не почув­ствовал на себе влияние этих страниц, которые одни, са­ми по себе, давали бы своему автору право на место в русском вестминстерском аббатстве — если бы мы умели его устроитьдля людей,составляющих нашу гордость...

Вам памятны, без*сомнения, все подробности «Пре­ступления и наказания» — этой трогательной эпопеи, где художник ведет читателя по ступеням всякого рода «па­дений», а заставив его перестрадать их в душе, мирит его, в конце концов, с падшими, в которых, сквозь прехо­дящую оболочку порочного, преступного человека, скво­зят нарисованные с любовью и горячей верой вечные чер­ты несчастного «брата». Созданные им в этом романе об­разы не умрут по художественной силе своей. Они не ум­рут и как пример благородного, высокого умения нахо­дить «душу живу» под самой грубой, мрачной, обезобра­женной формой — и, раскрыв ее, с состраданием и трепе­том, показывать в ней то тихо тлеющую, то ярко горя­щую примирительным светом искру божию...

Ho я хочу указать на другую сторону этого произве­дения, придающую ему в наших глазах еще особую це­ну. B нем затронуты все или почти все вопросы уголовно­го исследования. И как вдумчиво и всесторонне затрону­ты! Вы имеете в нем полную картину внутреннего раз­вития преступления, сложного по замыслу, страшного по выполнению,— от самого зарождения мысли о нем до пролития крови, которым заключился ее роковой рост. Картина написана незабываемыми чертами и с самым широким взглядом на предстоящую задачу. Везде в этой картине мысль о преступлении, как зерно, тесно связа­на с почвой, на которую падает.

Задавленный бедностью, оскорбленный и раздражен­ный неудачами, болезненно чуткий, нежный и впечат­лительный студент Раскольников видит, как все более и более сжимается круг теснящей его нужды, за предела­ми которого тщетно выбивается из сил скорбная фигура его любящей матери. Молодые силы напрасно ищут ис­хода. Почти неизбежный в страдающей душе затерянно­го в огромном и чуждом городе человека вопросо праве сытых, спокойных, способных жить только для себя, бес­плодно и бездушно,— возникает и у Раскольникова. Слу­чайно подслушанный разговор о злобной закладчице, си­дящей «сторожевой тенью» на сундуках, где бесполезно лежат средства для развития одних, для спасения от ги­бели других—порождает мысль о праве этой «вши» на существование. И тут в первый раз, как змейка, мелька­ет мысль об отнятии этого права. Она еще неопределен­на,— еще она не коснулась практических вопросов, еще как и каким образом не существуем— но она упала на подготовленную голодом, нуждою, унынием почву. Это зерно уже не склюют придорожные щебетуньи, а мрач­ные птицы отчаяния, летающие над душою Раскольнико­ва, для зерна этого не опасны. B долгие дни сумрачной думы больная фантазия рисует мало-помалу картины практического осуществления; в обдумывании его, без всякой веры в его серьезность и возможность, но без ос­вежающих ум картин проходит время. И вот «проба» — и вдруг встает с ясностью эта возможность, осуществи­мость предприятия. Будущая удобная обстановка с на­зойливой очевидностью бросается в глаза. Зерно всходит на поверхность молодым побегом. Змейка, свившая себе гнездо в душе Раскольникова, приходит в движение. Вы знаете, как она будет расти, и скользить, и извиваться в борьбе с добрыми порывами и светлыми мыслями. У ней есть точка опоры — то, что предполагалось, оказалось возможным. Ho возможность эта так отвратительна, что все, кажется, может кончиться презрительным смехом над собою и омерзением при мысли, «на какую гадость способно, однако, мое сердце!» Нет! этим не кончится... Жизнь иногда не знает пощады — и против измученной души Раскольникова последовательно, один за другим, пойдут бессознательным, но победоносным походом — и кающийся пьяница Мармеладов, и «худенькая, бледненькая, с кротким голоском» Соня, продавшая себя чужим детям и «мачехи, злой и чахоточной», и сама эта глубоко несчастная мачеха «с красными пятнаминаще- ках», и голодные дети, и весь ужас безвыходного страда­ния и ежечасных толчков нищеты. A затем, среди вихря скорбных и озлобленных дум, раздастся одна, все по­крывающая нота, звучащая из смоченного слезами Рас­кольникова письма его матери. Она подавит все — и, вызывая в нем горькое сопоставление Сони, которая «чистоту наблюдать должна», с сестрою, выходящей за «кажется доброго» человека — вновь, с ужасающей си­лой, заставит вырасти мысль об убийстве. To, что было мечта вчера, что казалось возможным сегодня утром — созреет в необходимое к вечеру. He обойдется, однако, без последней борьбы. Волнуемое негодованием, подав­ленное мыслью об убийстве, сердце не в силах бороться с умом, болезненно бодрствующимиревниво оберегаю­щим свою мечту, готовую перейти в действительность. Ho когда сон сжимает в своих объятьях усталую голову Раскольникова, на сырой земле Александровского пар­ка, со дна души его поднимаются видения — и вся звер­ская, дикая сторона убийства встает с ужасающей прав­дою в образах, связанных с чистейшими воспоминания- ми детства... Смерть несчастной савраски, не шедшей «вскачь»,— последний протест здоровых начал в душе Раскольникова — протест потрясающе красноречивый, но бесплодный, ибо мысль об убийстве уже созрела вполне и всецело завладела им. Нужен лишь толчок — пустой, слабый, но имеющий непосредственную связь с этой мыслью,— и всеокрепнет, и решимостьповедетРас- кольникова «не своими ногами» на убийство... Так, по­ставленный под ночное тропическое небо, сосуд C водою, утратившей свой лучистый теплород, ждет лишь толчка, чтобы находящаяся в нем влага мгновенно отвердела и обратилась в лед.— «Семой часдавно!»,— кричит кто-то на дворе, тоестьчас,когда закладчица дома одна,— и этот толчок дан, и перед нами потрясающая картина двух преступлений. Одно — задумано и обдуманозара- нее и приведено в исполнение с редкою последовательно­стью; другое — неожиданное, роковое, внезапное...

Нужно ли говорить о реализме этих картин — подав­ляющем реализме во всех мельчайших подробностях — когда известные громкие процессы Данилова и Ландсбер- га придали этим картинам и подробностям характер ка­кого-то мрачного и чуткого предсказания? Нужно ли го­ворить о художественном и тонком изображении рядом двух видов убийства — предумышленного и умышленно­го, столь близких по форме, столь различных по внутрен­ней структуре, по происхождению?! Ho позвольте обра­тить ваше внимание на то, что такое ясное, бесспорное, рельефное разграничение этих видов явилось под пером Достоевского за пять лет до того, когда оно нашло себе, наконец, законное выражение в вышедшем на время из своей летаргии Уложении о наказаниях.

Нам скажут, может быть, что в Раскольникове изо­бражен исключительный, редкий случай, что нищета, ос­корбленная гордость, ожесточение, выработавшее в нем странную и больную теорию, положившие ее в основание преступления, гораздо реже толкают на этот путь, чем страсть. Пусть изобразят человека в более хороших усло­виях жизни, пусть изобразят сытого и хладного сердцем и укажут, как закрадывается к нему страсть и ведет его на преступление... Достоевский ответил и на такое требо­вание. Он создал, рядом с ложно направленным умом и «бунтующим» сердцем Раскольникова, мрачную, чувст­венную, возбуждающую болезненное любопытство фигу­ру Свидригайлова, сытого и обеспеченного человека, поц внешним спокойствием и порядочностью которого бьется снедающая страсть физического обладания, готовая на все, чтобы только вырваться на свободу... Утонченный развратник, убийца «купившей» его жены и, в свою оче­редь, собирающийся «купить» себе у расслабленного от­ца и «рассудительной мамаши» «неразвернувшийся бу­тончик» — Свидригайлов представляет такую полную картину нарастания страсти к Дунечке, что сердце не­вольно замирает и ждет, сжившись с героями романа, как с живыми людьми, чего-то недоброго, когда он ведет к себе чистую в своем гордом доверии девушку. И труд­но себе представить более глубокое, более поразитель­ное изображение борьбы страсти с остатком совести, со слабым светом чести, который неожиданно и в послед­ний раз вспыхивает в Свидригайлове, когда он отпускает Дунечку из глухой засады, после того, как она истощила все средства защиты... Какую картину необходимой обороны, какой яркий, лихорадочно развивающийся об­раз человека, останавливающегося по собственной воле в насильственном покушении на целомудрие девушки — найдет здесь юрист! Какой анализ этой остановки в пре­ступном деле, под влиянием окрепшей на минуту в нерав­ной борьбе воли, которую вот-вот — если только не успе­ет ускользнуть обреченная жертва — раздавит страсть, торжествуя свою животную победу!

Ho не одно внутреннее содержание преступления на­шло себе выражение в знаменитом романе. Способы ис­следования истины в уголовном деле, приемы отыскива­ния и оценки фактов, из которых слагается верная кар­тина, которыми освещается та или другая сторона де­ла,— все это затронуто Достоевским с глубоким пони­манием и прочным знанием. Современная уголовная практика выдвигает на первый план улику, то есть без­различный сам по себе факт, имеющий значение только по отношению к нему заподозренного в преступлении человека. Изучение — внимательное и всестороннее — этого отношения и составляет главную задачу исследо­вателя. Таким исследователем является умный, тонкий, лукаво-простодушный, но добрый и благородный в душе Порфирий Петрович. Через весь роман проходит его борьба с Раскольниковым — и в ней постоянно слышит­ся отрицание всех устарелых и негодных сторон суще­ствовавшего в то время порядка судопроизводства. Вся она состоит из медленного, исполненного законной осто­рожности и недоверия к первому впечатлению, собира­ния улик, которые, слагаясь в различные сочетания, то падая и разрушаясь, то приобретая неожиданную окрас­ку, приводят, наконец, следователя к умственному ито­гу— убеждению в виновности Раскольникова. B этой постоянной сложной и беспристрастной работе сообра­жения и опыта, анализа и воображения, состоит и за­слуга, и задача человека, приступающего к.исследова- нию преступления. B ней, а не в грубом выдвигании ма­териальных доказательств,— дело. Что такое могут быть эти доказательства, какое роковое для правосудия зна­чение могут они получить при однойлишьвнешнейоцен- ке — показывает мастерски изображенный эпизод с не­счастною Сонею в день похорон ее отца, когда и ее «желтый билет», и два свидетеля, и поличное, найденное у нее в кармане, так несомненно доказывают виновность этого самоотверженного сознания в краже. Взгляните затем на внутреннюю силу «лучшего в мире доказатель­ства»— собственного сознания, в заявлении Миколки, настойчивом и, по-видимому, согласном с обстоятельст­вами дела,— продиктованном ему страхом перед тем, что его, во всяком случае, «засудят», и особым психоло­гическим процессом, возникшим в душе, жаждущей очи­щения. Обратитесь к такому специальному вопросу, как принятие мер пресечения — и вы найдете в разговорах Порфирия с Раскольниковым о том, почему он не убе­жит, глубокою, житейски верную мысль об индивидуа­лизации этих мер, нашедшую себе затем выражение в ст. 421 Уст. Уг. Судопр.

Ho, рисуя широкою кистью применение психологиче­ских приемов при исследовании преступления, Достоев­ский устами своего следователя остерегает и от злоупот­ребления ими. Психология «о двух концах» — это ору­жие острое и опасное, для него нужна прочная рукоять, нужна «черточка», хоть «самая махонькая», хоть одна, но только такая, «чтобы уж этак руками взять можно, чтобы уже вещь была, а не то, что одна эта психоло­гия»... Драгоценное правило, живучее и -нужное и теперь для судебных дёятелей, чтобы напомнить им о фактиче­ской точке опоры, неизбежной для того, чтобы психологи­ческие построения их были орудием правосудия, а не проявлением лишь находчивого ума, работающего ih anima vili.

Было бы лишним указывать, затем, на изображение того внутреннего процесса своего собственного наказа­ния, который так нередко, быть может, невидимо для окружающих, происходит в душе преступника, когда к нему приходит «нежданный гость, докучный собеседник, заимодавец жадный» — совесть. Всякий, кто читал «Пре­ступление и наказание», выстрадал это изображение и истомился муками Раскольникова. Это наказание, эта пестрая игра тревог, надежд, отвращения к себе и ужа­са подымает его из падения. Идучи принимать внешнее наказание, он уже очищен внутренним страданием, и тот затаенный суд, который бог вложил в душу челове­ка, уже совершил свое дело и открыл скорбному и раз­битому сердцу новые, более широкие горизонты...- И внешнее наказание является желанным концом перед началом новой жизни. Этого наказания так же ищет дрогнувшая, но не порочная душа Раскольникова, ис­томленная сознанием бесплодности совершенного зло­деяния и отсутствием малейшего намека на нравствен­ное удовлетворение,— как ищет смерти Свидригайлов, тяготящийся пустотою и ничтожеством опозоренной раз­вратом жизни.

Мы знаем из судебного опыта, каким важным эле­ментом в изучении преступления являются различные типические болезненные состояния. Больных, слабых и искаженных умственно — много в жизни, много и перед судом,— больше, чем это можно бы предполагать. За­кон ставит твердые рамки для оценки их состояния, но юрист не может закрывать глаза на влияние этого со­стояния, как на приемы исследования, так и на его ко­нечные результаты.

Три рода больных, в широком и в техническом смы­сле слова, представляет нам судебная практика; это — больные волей, больные рассудком и больные, если мож­но так выразиться, от неудовлетворенного духовного го- лода. И о каждом из этих больных сказал Достоевский свое человечное, веское слово в высокохудожественных образах.

K первому типу принадлежат., по большей части, горькие пьяницы, жертвы горя, топимого в вине, и от­сутствия здоровых удовольствий, отыскиваемых в нем же. Перед нами Мармеладов, «образа звериного и печа­ти его», сознающий, что губит семью, что довел дочь до торговли собою, что отнимает у нее последний грош, нужный ей «на сию чистоту», и не могущий оторваться от штофа, который одновременно и будит, и губит в нем лучшие порывы доброго сердца и кроткой, верующей души,— губит нещадно, «ибо черта его наступила». Мы знаем, как и после какой неслышной борьбы и испыта­ний наступила для него роковая черта, столь часто, го­рестно часто играющая роль в уголовных делах...

Представителивторого типа — душевнобольные. Су­дебные уставы в статьях 353—356 Уст. Уг. Судопр. вы­двинули на надлежащее место и поставили на должную высоту освидетельствование умственных способностей обвиняемого, нравственно обязав юриста-практика изу­чать общие основания науки о патологических состоя­ниях души. Ho едва ли найдется много научных изобра­жений этих состояний, которые могли бы затмить глубо­ко верные картины душевных расстройств, самых слож­ных, самых тонких, рассыпанные в таком множестве по всем сочинениям Достоевского. B особенности разрабо­таны им отдельные проявления элементарных рас­стройств психической сферы — преимущественно чувст­венные аномалии: галлюцинации и иллюзии. Стоит ука­зать на галлюцинации, на ложные представления у Рас­кольникова, когда, весь отдавшись преследующим его ви­дениям, он идет ночью в квартиру убитой закладчицы, или когда он в полузабытьи видит, что бьет ее по голове, а она все наклоняется, все хохочет неслышно и язвитель­но, а на лестнице шумит целое море голосов все подни­мающейся, все прибывающей толпы... Стоит припомнить мучительные иллюзии и бред, и ложные представления Свидригайлова,— в холодной комнатке грязного трак­тира в парке, когда загубленное им непорочное дитя то лежит перед ним в святой тишине смерти, то вдруг рас­крывает ему, в другом образе, сладострастные объятья. Изображение острых, резких, быстро надвигающихся душевных расстройств так же глубоко у Достоевского, как изображение постепенного развития меланхолии, со смешанною идеею преследования и величия у Гоголя в его бессмертном «Фердинанде VII»... B обоих случаях провидение художника и великая сила творчества соз­дали картины, столь подтверждаемые научными наблю­дениями, что ни один психиатр не отказался бы подпи­сать под ними свое имя вместо имени поэта скорбных сторон человеческой жизни. Достоевский придавал ог­ромное значение изучению болезненных состояний души. Мысль о возможности осуждения действительно больно­го умственно человека тревожила и волновала его до крайности. «Дневник писателя» за 1876 год содержит в себе пламенные страницы, посвященные защите Корни­ловой, обвинявшейся в выкинутии из окна своей малень­кой падчерицы. Целым рядом доводов о влиянии бере­менности на умственное расстройство и о том извращен­ном процессе мыслей, который вызывается беременно­стью он доказывал неправильность приговора и заяв­лял, что суд и присяжные ошиблись, что Корнилова не должна, не может быть наказана. Строки, которыми он приветствовал оправдание ее, после вторичного, вызван­ного кассацией рассмотрения дела, дышат самой горя­чей, захватывающей радостью и справедливой гордо­стью человека, поднявшего голос против совершившейся ошибки.

Многих людей объемлет собою третий тип — страж­дущих духовным голодом. K нему относятся все, KTO не находит ответа на выставляемые смущенною душою «вечные» вопросы, которых не может заглушить ни суета жизни, ни злоба дня,— все, кто тщетно ждет на­ставления и руководительства для разъяснения недрем­лющих тревог своих и сомнений,— все, кто просит хлеба и ,получает камень... Их рисовал Достоевский с особой любовью и знанием, им старался он откликнуться в про­изведениях своих последних годов. Недостаток време­ни и сложность задачи не дают мне возможности очер­тить перед вами, господа, с надлежащей полнотой глу­бокое значение представителей этого типа для вдумчи­вого юриста. Ho я позволю себе указать на тех из этих представителей,— односторонних и нередко диких в сво­их взглядах и проявлениях, но живых и цельных по на­туре, которых касался Достоевский ис которыми юри- сту-практику приходится встречаться в своей деятель­ности. Я го-ворю о сектантах. Они мелькают в «Мертвом доме», они выступают в лице Миколки в «Преступлении и наказании». Отсутствие живого общения с живою цер­ковью, вековечный труд и унылая, серая, суровая при­рода сказались и на учении, и на обрядах некоторых из наших сектантов. За этими обрядами, на которых лежит нередко отпечаток мрачного отношения к жизни, иногда скрывается особое стремление — необычное И, BO всяком случае, возвышенное. Это — стремление «принять стра­дание»... Наше уголовное законодательство не прини­мает в расчет этого стремления и односторонне обру­шивается своими уголовными карами, своими стеснения­ми на обряды, на «оказательство»,видя в них цель и центр тяжести деятельности разных сектантов. Ho не эти обряды, а принятие страдания, которого ищет, каіс исхода, бродящая во тьме и жаждущая истины душа,— вот что составляет главную внутреннюю силу этих сек­тантов, силу, перед которой уголовная кара не только обращается в ничто, но является как горячо ожиданная помощь на пути к вечному спасению. Ha эту сторону постоянно указывал Достоевский и это стремление оли­цетворил в своем Миколке, в котором просыпается жаж­да страдания, толкающая его на сознание в убийстве, в чем он неповинен.

Милостивые государи! Когда вы окинете умственным взором время перехода нашего суда от отживших ста­рых форм к новым, окинете его во всей широте различ­ных его проявлений,— вы увидите, что на границах это­го йерехода, как выразитель его необходимости, как нравственный наставник, стоит Достоевский... Заступник за униженных и оскорбленных, друг падших и сла­бых— он выдвигает их вперед, он является борцом за живого человека, которого так недоставало старому по­рядку и которого он нам так изобразил во всех его ду­шевных движениях, подлежавших изучению подготов­лявшегося тогда нового суда. И в этом его великая за­слуга перед русским судебным делом, перед русскими юристами!

Таков Достоевский, как художник и мыслитель, отно­сительно преступления. Еще больше, быть может, его заслуга по отношению к наказанию. Он первый позна­комил нас с русской каторгой, с действительною Си­бирью и напомнил живым, пробуждающим мысль, бе­рущим за сердце содержанием клеточки карательной схемы, которую чертила нам теория. Он повел читателя в гробницу живых людей, скученных вместе, но стра­дающих одиноко и разно, и на вратах ее написал свое lasciate ogni speranza — «человек есть существо, ко все­му привыкающее».Онпоказал этовсебеззлобы,без иро­нии, без идеализации и преувеличения. Живою картиною встают под его пером стены каторжного острога, а в этих стенах каторжные порядки, а в порядках этих сдав­ленные, приниженные люди. Надломленные — да! но не обезличенные. У каждого сохранена и подмечена его личность, в каждом указаны характеристические черты и общие человеческие чувства, пробивающиеся сквозь арестантский халат. He серой массой, над которой без- іучастно и точно проделываются карательные предписа­ния, а живым организмом, с разнообразными личными оттенками, является население «Мертвого дома». Пред­ставители его длинной вереницей проходят перед нами. Тут и настоящие, мрачно молодечествующие злодеи* бредящие по ночам о крови и о ножах, и незлобивые, простые люди, и угрюмые изуверы, и молчаливо страж­дущие поляки, и детски доверчивые Аллей и Hyppa — эти горные орлы, тоскующие по своим родным верши­нам, и все они согреты любовью автора, все облечены в плоть и кровь, на всех брошен луч примирения, всем сказано слово искреннего, христианского участия. Вся жизнь каторжной тюрьмы постепенно развертывается перед нами, и новый мир, ужасный извне, оригинальный внутри, любопытный в начале, трогательный в конце, возникает в освещении трезвой правды. Арестантские ссоры и похвальбы, работы и отдых, арестантская поэ­зия и театр,— все, до каторжных животных включитель­но, встает, как живое.

Посмотрите, сколько среди этого разбросано глубо­ких мыслей об организации наказания, о его влиянии. Достоевский в самом начале становится на новую точку зрения, глубоко психологическую, относительно пребы­вания в общей тюрьме, со всеми. He необходимость жить с людьми другого развития и быта страшит его при вступлении в мертвый дом, — нет, он сумеет найти в своей душе общие с ними точки соприкосновения для мирного сожительства,— но страшна мысль, что никог­да, никогда не придется быть одному! B этом принуди­тельном сообществе заключается, по его опыту, особая тяжесть тюрьмы, и к этой мысли он не раз возвращает­ся, доказывая, что у человека никогда не следует отни­мать возможности быть хоть некоторое время одному,— что ему это так же необходимо, как необходимо для каждого человека, будь то Мармеладов или Карамазов- ский капитан с «мочалкою»,— иметь хоть одно такое место, «куда можно пойти», хоть одно существо, которое и «его рода человека любит». Ho он вовсе не склоняет­ся к другой крайности, к столь сильному в последнее врёмя увлечению одиночной системой заключения. Эта система полна, по его мнению, ложных и обманчивых до­стоинств. «Она высасывает сок из человека, энервируег его душу, ослабляет ее, пугает ее — и потом нравственно иссохшую мумию, полусумасшедшего предстаЕ*ляет как образец исправления и раскаяния...». Пусть тюрьма не усугубляет наказания человека, отнимая у него возмож­ность уединения, но пусть она и не разрушает его нрав­ственно и физически, навязывая ему одиночество. Таков вывод, который невольно вытекает из взглядов Достоев­ского на внутреннюю организацию тюрьмы. «Нельзя жи­вого человека сделать трупом» — восклицает он—и по­стоянно, настойчиво, не словами только, а целыми об­разами протестует против ненужного унижения, против

обезличия арестанта, рисуя во многих местах яркие кар­тины вспышек придавленной личности, не могущей не заявить о своих человеческих, но отнятых наказанием правах. Говорит ли он o необходимости индивидуализи­ровать наказание, чтобы избежать его жестокой нерав­номерности,— указывает ли он на тягость каторжных работ, состоящую не в их трудности, а в их бесплодно­сти в глазах арестанта, оскорбляющей его и отнимаю­щей у негоэнергию,— высказывает ли предположение, что совершенная бессмысленность принудительной работы могла бы вызвать ряд самоубийств,— делает ли увлека­тельный очерк влияния первых признаков весны на за­рождение у каторжных тоски по «воле» и мысли о побе­ге,— во всем звучит гуманный призыв видеть в обитате­ле мертвого дома прежде всего живую личность и ува­жать ее человеческое достоинство, ни в ком совершенно не заглохшее. B этом призыве — величайшее достоинство «Записок из мертвого дома»!

Ho Достоевский не остановился, однако, на аналити­ческом изображении каторги. Есть наказание выше — и споры о нем, о его целесообразности и справедливости давно уже разделяют юристов и политиков на два не­равных лагеря. Этот вечный вопрос — eine ewige Frage уголовного права — смертная казнь. И по отношению к ней Достоевский высказался прямо и бесповоротно. Нельзя не прислушаться к тому, что скажет об отнятии жизни у отдельного лица целым обществом писатель, который так умел описать весь ужас, все бесчеловечье убийства как преступления. B горячих словах своего «Идиота» он строго осудил смертную казнь, как нечто еще более жестокое, чем преступление. Как бы продол­жая потрясающий рассказ Виктора Гюго о последнем дне приговоренного к смерти, обрывающейся ввиду эша­фота, Достоевский пошел с преступником на этот эша­фот и описал в негодующих выражениях ту «четверть секунды», когда «склизнет над головою нож...». Это опи­сание, чрезвычайно сильное в своей краткости, эта защи­та «надежды» в человеке не могут не укреплять против­ника, не могут не заставить еще раз строго проверить свои взгляды серьезного защитника смертной казни, И в этом новая заслуга мыслителя-художника.

Мне хочется сказать еще об одной особенности До­стоевского. Он был вечный заступник, вечный защитник слабых. Он отдал поэтому свое сердце, со всеми звука­ми и слезами, которые таились в нем, детям. Ha страни­цах его сочинений всегда звучит призыв к внимательно­му и любящему изучению детской души, приходящей B столкновение с суровым реализмом жизни. Эта черта его, общая с великим английским романистом, с Диккен­сом, всегда будет бросать особый свет на его произведе­ния. Только художник с нежно любящею, отзывчивою душою мог так просто, правдиво и задушевно описать, как «входит горькая правда жизни» в ребенка, как него­дует, страдает и плачет сердце его при несправедливо­сти или жестокости. Он безгранично любил детей и ста­рался своим словом и нередко делом ограждать их от насилия и от дурного примера. «Дневник писателя» пе­реполнен самыми сердечными страницами о детях. Ho с детьми для юриста связан, помимо святой задачи их защиты от насилия и нравственной порчи, еще один из важнейших и труднейших вопросов тюрьмоведения — вопрос о применении к ним уголовной кары. Для уясне­ния, для правильной постановки этого вопроса Достоев­ский сделал немало, и всякий, кто захочет . вдумчиво подвергать детей карательному исправлению, не раз должен будет искать совета, разъяснения, поучения на страницах, написанных их усопшим другом и заступни­ком. Он знал их. Они верили ему, шли к нему с любовью, слушали его с серьезным, искренним вниманием. Надо было видеть его, окруженного детьми,— как видел его я, =— в колонии малолетних преступников и в камерах ЛитбВсцого замка,—слышать его безыскусственный раз­говор, без чуждо звучащего длядетей«вы»,иихгорячие просьбы «поговорить еще» или «приехать опять», чтобы понять, какая сила внутреннего сродства с душою «ма­лых сих» жила в его многолюбящей душе... He в тюрем­ной дисциплине, не в правильно организованном труде даже видел он главное средство исправления малолет­них преступников. «Эти детские души видели мрачные картины и привыкли к сильным впечатлениям,— говорил он,— эти картины и впечатления останутся при них наве­ки и будут сниться им всЮ жизнь в страшных снах*

C этими ужасными впечатлениями надобно войти в борьбу исправителям и воспитателям детей, искоренить их и насадить новые...». Таков его завет. Он труден, он не укладывается в ординарные рамки — но ведь и цель, которую он имел в виду, не ординарна по своей высоте.

Милостивые государи! Далеко не все успел сказать я o Достоевском, желая помянуть благодарным словом его память. Ho и сказанного, мне думается, достаточно..*

Ha широком поприще творческой деятельности он де­лал то же, к чему стремимся мы в нашей узкой, специ­альной сфере. Он стоял всегда за нарушенное, за по­пранное право, ибо стоял за личность человека, за его достоинство, которое находят себе выражение в этом праве. Из явлений материальной и духовнойжизни,про- ходящих перед нашими глазами отрывками, представ­ляющих как бы кусочки мозаики, он силою своего вели­кого таланта создал целую картину, скрепив ее частиод- ною внутреннею связью. Ha вратах дорогого нам зда­ния, называемого судебными уставами, написаны слова, которые никогда не утратят своего глубокого смысла., Ими должна определяться наша деятельность. Ho не он литак жадноискал правдывсю свою жизнь и такревно- стно служил ей?.. He у него ли, через все, что творил он, как красная нить, политая слезами, проходит идея о милости, призыв к снисхождению, к пониманию падших и несчастных?.. Из тяжелых лет своего пребывания в Сибири он вынес любящее и прощающее сердце и оза­рил светом, исходящим из него, «темные пропасти зем­ли». Почтим же память того, кто старался осветить и нам верный путь в темной области уголовного исследо­вания, где по неведению так легко отойти в сторону OT правды и по невниманию не увидеть иногда основания для милости! Почтим память того, кто высоко держал перед нами свой светоч, и, указывая в чем правда и как находить ее, настойчиво указывал на необходимость ми­лости!