ПО ДЕЛУ ОБ УБИИСТВЕ КОЛЛЕЖСКОГО ACECCOPA ЧИХАЧЕВА

Двадцать шестого ноября 1873 г., в 5 часов пополудни, отставной штабс-капитан N. при­ехал вместе со своей женой к отставному коллежскому асессору Чихачеву, жившему в это время в С.-Петербурге на Захарьевской улице, в доме Поповой и, будучи им принят, после короткого объяснения с Чихачевым ударил его по лицу.

в числе других лиц дворник дома, крестьянин Воронин, от­водил ее силой от боровшихся, выстрелила два раза в Чихачева из бывшего при ней восьмиствольного револьвера, но оба раза

промахнулась. Чихачев от нанесенных ему ран умер. При предва­рительном следствии выяснилось, что обвиняемая, проживая в 1867 году в семействе своего брата, в имении последнего, вступила в близкие отношения с посещавшим дом Чихачевым, человеком же­натым, но вследствие семейных несогласий не живцтим B TO время с женой. Отношения эти были прерваны после приезда к Чихачеву жены за несколько месяцев до выхода обвиняемой замуж за N. Выходя в мае 1868 года замуж, она скрыла от мужа означенные отношения свои к Чихачеву, от которого требовала сохранения их в тайне и который, с целью устранить всякую мысль о возможно­сти этих отношений, по ее желанию, был у нее на свадьбе поса­женым отцом. B продолжение шести лет после этого NN. жили согласно. Обвиняемый, по его указанию, имел на счет жены неко­торые сомнения, но тем не менее не допускал мысли, чтобы жена ^ro до.брака могла быть с кем-либо в связи. B июне 1873 года обвиняемая узнала от жены своего брата, что жена Чихачева от­зывается о ней, как о женщине безнравственной и бесчестной. Предполагая поэтому, что Чихачев передал своей жене ее тайну, и страшась вследствие этого, что сведения об ее отношениях к Чи- хачеву могут дойти до мужа помимо нее, она решилась предупре­дить это личным сообщением мужу о связи своей с Чихачевым,.

Поэтому были преданы суду: отставной штабс-капитан N. по обвинению в том, что в запальчивости и раздражении, но не слу­чайно, а с намерением убить коллежского асессора Петра Чихаче­ва нанес ему ножѳм несколько ран, от которых он умер, и жена его по обвинению в том, что в запальчивости и раздражении с на­мерением убить Чихачева выстрелила в него два раза из револьве­ра, но выстрелы эти по причинам* от воли ее не зависевшим, в Чи­хачева не попали.

Заседание по этому делу происходило 2 и 3 марта 1874 г. в с.-петербургском ©кружном суде с участием присяжных заседате­лей под председательством товарища председателя Батурина; за- щщцалш подсудимого — присяжный поверенный Спасович, подсу­димую— присяжный поверенный Герард,

Ha судебном следствии подсудимый признал себя виновным в том, что нанес удар ножом, от которого последовала смерть, но только случайно и без всякого намерения причинить смерть, так как, нанося удары, он не видел даже лица Чихачева, причем не было никакого намерения на убийство; подсудимая объяснила, что вовсе не хотела стрелять в Чихачева, и если выстрелила в него, то совершенно бессознательно.

Євидетель — полковник фон Раабен, между прочим, показал, что Чихачев сообщил ему, что, когда он служил мировым судьей в Новоржеве, он познакомился с подсудимою, которая была моло­дою девушкою, в доме ее родственников. B это время жена его уже несколько месяцев находилась за границей. Супруги Чихаче- вы жили между собою нехорошо, жена была крайне холодна к му­жу, старалась уезжать от него на продолжительное время, несмот­ря на все уговоры Чихачева, который очень любил ее. Познакомив­шись с подсудимой в доме, в котором он бывал довольно часто,; Чихачев мало-помалу, незаметно для себя начал увлекаться, встре­чая с ее стороны тоже внимание и расположение, так что мало-по­малу они стали сближаться все более и более. Ho так как ему приходилось видеться с нею в присутствии других, то, несмотря на увеличившуюся короткость, они не имели иногда воможности го­ворить друг с другом без посторонних свидетелей. Вследствие это­го однажды, когда прервали их интимный разговор, подсудимая обратилась к Чихачеву и сказала: «Нам не дают поговорить здесь; заходите сегодня после ужина, когда мы все разойдемся, прямо в мою комнату». Чихачев был немножко озадачен этим предложением, но, однако, согласился, полагая, что разговором и ограничится их свидание. После ужина он отправился к ней и сказал, что делает очень большую неосторожность, что присутствие постороннего че­ловека в комнате девушки ночью может в высшей степени ее ком­прометировать и что репутация ее может от этого пострадать. Она ответила ему, что не видит в этом ничего дурного и затем пригла­сила его сесть, чтобы поболтать. Ho несмотря на это, он все-таки начал убйкдать ее в неосторожности и затем, пробыв некоторое время, ушел от нее. Ha следующий день, при встрече, она опять пригласила его к себе; подобного рода вызов заставил его сильно колебаться, но, однако, когда пришло время, он решился отпра­виться к ней, и с этого времени, как рассказывал Чихачев, между ними начались короткие отношения, которые продолжались в тече­ние lV2, 2, а может быть, и более месяцев.

день по приезде, утром к нему пришел обвиняемый и после совер­шенно дружелюбного разговора спросил, не хочет ли Чихачев по­видаться с его женою? Чихачев изъявил желание, и они отправи­лись. Дорогой разговор шел обыкновенный: обвиняемый спраши­

вал, как лучше поместить капитал и т. д. Разговаривая таким обра­зом, они подошли к какой-то избушке невзрачного вида — нечто вроде кабака. Это немного озадачило Чихачева, так как он знал, что подсудимые всегда останавливались у своего родственника —> станового пристава и, во всяком случае, если не у него, то в го­стинице. Тем не менее Чихачев был далек от серьезных подозрений, и они вошли в комнату, которая была перегорожена. Подсудимый пригласил его в следующую комнату, куда они вошли. Он увидел его жену, стоявшую посреди комнаты, обратился к ней с обыкно­венным приветствием, но по ее позе и по тому, что она не отвеча­ла на его приветствие, он увидел, что тут происходит что-то не­обыкновенное. B это время муж запер дверь. Это поведение супру­гов и вся обстановка заставили Чихачева осмотреться. Прежде всего ему бросились в глаза лежащие на столе кинжал, или нож, и пистолет. Покойный Чихачев был в высшей степени нервный, не­решительный, робкий, мягкий. Такая встреча его крайне поразила, и ему пришло в голову, что, вероятно, подсудимому что-нибудь из­вестно. При этом, как он объяснил, он сильно опасался за подсуди­мую, так как знал, что муж ее такой человек, который если бы чузнал всю эту историю, то мог сделать жене большие неприятно­сти. Поэтому Чихачев решился выждать, что ему скажут. Подсу­димая начала обвинительную речь, в которой рассказала все мель­чайшие подробности ее отношений к Чихачеву, но в таком виде, что они имели совсем другой характер, нежели были в действи­тельности. Рассказ этот выставлял ее жертвою Чихачева, а он ри­совался самыми мрачными красками; она говорила, что он восполь­зовался ее неопытностью и употребил над нею насилие. Bo время этого рассказа муж оставался тут же, в комнате, и слушал речь жены как бы в качестве судьи. Она кончила свою речь так: «Вы

помните, г-н Чихачев, что некогда вы обешали мне пожертвовать вашею жизнью. B настоящее время я нуждаюсь в ней и поэтому требую, чтобы вы лишили себя жизни». Конечно, подобное требо­вание озадачило его, и при всей растерянности он не мог удер­жаться от улыбки, потомучтотакоетребование бычо чересчур экс­центрично. Подсудимый, заметив улыбку, грозно крикнул Чихачеву: «Вы еще улыбаетесь», и, обращаясь к жене, сказал: «Посмотри, он еще смеется». Чихачев старался замять такое впечатление улыбки, но подсудимый заявил: «Вы непременно должны лишить себя жиз­ни, и если добровольно не согласитесь, то будете убиты». K этому жена его прибавила: «Я дала слово, что если вы сами себя не убьете, то убить вас». После этого подсудимый обратился к жене и спросил: «Готово ли у тебя?» Она сказала: «Готово». Чихачев

увидел себя в положении крайне затруднительном и, чтобы выиграть несколько времени, сказал, что невозможно тотчас же решиться на сделанное ему предложение, и просил дать срок на размышление. Ему дали пять минут сроку. Ha вопрос, почему Чихачев не проте­стовал в то время, когда обвиняли ero,. и почему не представил

дела в настоящем его свете, он сказал, что не сделал этого единст- 'Венно потому, что жалел подсудимую, зная раздражительность и мстительность ее мужа. Он искал только способа выйти из своего неловкого положения. K счастью для него, в это время послыша­лись в соседней комнате шаги и голос Церешкевича, который взял­ся за ручку двери, чтобы отворить, но дверь оказалась запертою. Затем подсудимый сказал: «Сюда нельзя входить». Это обстоятель­ство в соединении с тем, что комната была заперта, что подсуди­мый говорил раздраженным голосом, навело Церешкевича на мысль, нет ли тут чего-нибудь серьезного. Вследствие этого он ре­шился не уходить и ответил: «Хорошо, я подожду», и сел на стул. Благодаря этому обстоятельству Чихачев почувствовал некотороё облегчение. После этого подсудимые стали говорить с Чихачевым по-французски. Чихачев сказал, что 5-минутного срока недостаточ­но, что ему нужно хорошо подумать, сделать распоряжения и т. п. Подсудимые, зная, что в соседней комнате сидит человек, близкий Чихачеву, не решились на какую-нибудь крайнюю меру и согласи­лись дать отсрочку до 5 часов вечера с тем, чтобы Чихачев в это время дал им свой ответ. Такимобразомониеговыпустили. Он вы­шел оттуда совершенно растерянный и взволнованный. Церешкевич взял его под руку и спросил, пригласить ли подсудимых к обеду. Он ответил: «Как хочешь, как хочешь». Видя его сильно расстро­енным, Церешкевич поспешил его вывести и осведомился о причи­не его расстройства. Чихачев рассказал ему всю происшедшую сце­ну и спросил его совета, как ему быть. Церешкевич сказал, что та­кое требование, конечно, следует отклонить. Вечером в квартиру Церешкевича явился подсудимый и спросил, нельзя ли ему видеть Чихачева. Церешкевич сказал, что Чихачев чувствует себя нехоро­шо и не может принять. Подсудимый выразил удивление и напи­сал записку, в которой требовал от Чихачева ^ответа. Последний просил Церешкевича передать, что он так заболел, что не может даже прочесть записку. Тогда подсудимый написал другое письмо и просил его передать Чихачеву. B письме этом он говорил, что будет ожидать ответа от Чихачева две недели лично у себя в де­ревне без всяких посторонних свидетелей. Действительно, вслед за этим подсудимые уехали из Новоржева. Чихачев придумывал раз­личные меры, как ему поступить в данном случае, но так как была дана отсрочка, то, не желая оставить дела, для которого он при­ехал, Чихачев занялся самым деятельным образом, чтобы успеть устроить дело до окончания срока, не дав никакого ответа на тре­бования подсудимых. Ho, к несчастью, он не успел вовремя окон­чить; срок кончился, и он в течение двух дней с минуты на минуту ожидал появления подсудимых. Наконец, он собрался уехать. На­кануне было сделано распоряжение, чтобы лошади были готовы. Чихачев Должен был ехать с фон Витте, который знал об истории. Ha другой день утром, когда Чихачев укладывал свой чемодан, фон Витте приезжает на собственных лошадях, вбегает в комнату и говорит Чихачеву: «Садитесь сейчас же, скорее, на моих лоша­дей и уезжайте, потому что они приехали, они здесь!». Чихачев -выразил недоверие, но прежде чем он опомнился,нанегонаделифу- ражку и пальто, посадили в экипаж и кучеру приказали ехать на

следующую станцию. Спустя 10 минут после отъезда Чихачева явился подсудимый. Ему отвечали, что Чихачева нет, что он уехал. Он не поверил этому и сказал, что ему известно, что еще вчера ве­чером Чихачев был здесь. Ho Церешкевич сказал, что его нет. Под­судимый ушел и вскоре возвратился уже с женой и стал требовать свидания с Чихачевым. Тогда Церешкевич сказал, что они могут сами убедиться в том, что Чихачева нет. Они обыскали квартиру по всем углам. He найдя Чихачева, они были чрезвычайно раздра­жены, причем она кричала даже такие вещи: «Я его убью, потому что он воспользовался моей невинностью и соблазнил меня!». Убе­дившись, что Чихачева нет, они ушли, а Церешкевич и фон Витте взяли лошадей и отправились до следующей станции, где они до­гнали Чихачева, который поехал с фон Витте, а Церешкевич вер­нулся домой. Последний встретил подсудимых на дороге: они гна­лись за Чихачевым, но он успел уехать от погони и возвратился в Петербург, где и рассказал происшедшую с ним историю.

По прошествии нескольких дней после приезда Чихачев стал несколько успокаиваться, тем более, что от Церешкевича получено было письмо, которым он уведомлял, что подсудимые, потеряв на­дежду догнать Чихачева, возвратились обратно. Потом Церешке­вич снова уведомил, что они уезжают за границу. Тогда Чихачев решился, распространив слух, что он пам уезжает за границу, скрыть свои следы, между тем поселился у свидетеля, когда он был в лагерях, в Красном Селе, где и пробыл недели две. До ноября никакого со­бытия не произошло. B этот промежуток времени было лишь полу­чено письмо от подсудимой, на которое Чихачев решился написать ответ, объяснив свой взгляд на дело и потребовав оставить пре­следование. Ответ этот он составлял в течение нескольких вечеров. Письмо еще не было окончено, как от Церешкевича было получено из­вестие, что подсудимый должен быть в Петербурге в качестве свиде­теля по делу мирового судьи Клингенберга. Получив письмо, Чиха­чев обратился за советом ко многим из своих родственников, при­чем выражал сильное опасение — не было бы покушения на ега жизнь. Никто не мог допустить и мысли, чтобы дело могло иметь такой трагический конец. Ему советовали обратиться к полицей­ской власти, но он не решился на это, говоря, что, может быть, ничего и не будет. Тогда свидетель предложил ему другое средство. Зная, что он человек крайне нервный,- неспособный объясняться хладнокровно, он просил позволить объясниться ему. Ho и на это он не согласился, сказав, что подсудимый такой человек, «который позволит себе сделать и вам дерзость, а может быть, что-нибудь еще и хуже, притом же, если он узнает, что я вам рассказал всю историю, то еще более будет преследовать». B конце концов было решено, что он будет объясняться не иначе, как в присутствии сви­детеля, и было условлено, что если будет со стороны подсудимога какое-нибудь сомнительное движение, то свидетель должен был его схватить, а Чихачев позвать людей. При этом решено было принять подсудимого в 6 часов потому, что в это время свидетель всегда был дома. Таким образом, все было приготовлено, но дела устроилось совершенно иначе. 26 ноября он возвратился домой ча­су в 4, и так как был усталый, то, придя на половину Чихачева*

против обыкновения лег до обеда отдохнуть. Услыша во сне, что его кто-то будит, свидетель увидел Чихачева, который сказал впол­голоса: «Вставайте, они приехали». Свидетель вскочил с постели и стал надевать жилет и сюртук. Ho в это время в соседней комнате раздались их шаги. Чихачев вышел к ним, притворив за собою дверь. Тотчас же послышался горячий разговор, продолжавшийся не более минуты, так что свидетель едва успел надеть жилет, и ©след затем он услышал страшный шум. Разговор был следующий. Подсудимая сказала Чихачеву: «Я пришла требовать от вас отве­та на мое письмо». Ответ этот накануне был окончательно состав­лен, и Чихачев, передавая ей письмо, сказал: «Вот ответ на ваше

письмо. B нем вы увидите все, что я намерен был сообщить вам; затем я не имею желания вести какие-либо переговоры и прошу .вас оставить меня. Если же вам понадобятся какие-либо дополни­тельные объяснения, то относительно получения их от меня усло­вимся. Письмо это, кажется, взял.подсудимый и обратился к Чиха­чеву с какою-то фразою, из которой можно было расслышатьтоль- ко слово «дуэль». Чихачев ответил: «После вашего поступка со мною я не признаю за вами права требовать от меня вызова с ва­ми на дуэль». Вслед за этими словами произошел страшный шум. Чихачева и подсудимого свидетель застал лицом к лицу в схватке, руки поднимались и опускались. He предполагая, что у подсудимо­го в руках оружие, свидетель бросился к нему, схватил за левую руку и начал тащить его от Чихачева. K несчастию. Чихачев со­вершенно растерялся, и когда свидетель тащил подсудимого, он продолжал преследовать и бессознательно наносить ему удары. Таким образом, протащив подсудимого половину комнаты, свиде­тель опрокинул его на диван и, наконец, обхватил обеими руками. До этого времени он не подозревал, что у него в руке нож, а тут, когда лишил его возможности двигаться, то увидел в правой руке нож. Когда он держал его на диване, возле которого у столика стоял Чихачев, вдруг раздался выстрел. Чихачев, видя, что подсу­димый у него в руках, сказал: «Ну, все кончено, теперь их нужно в полицию». Ho в это время он сам увидел кровь на себе и прого­ворил: «Я ранен., ранен». Услышав выстрел и сознавая затрудни­тельность своего положения, свидетель несколько приподнял под­судимого и повернулся к его жене. Она стояла посреди комнаты, дворник схватил ее сзади за руки и потащил. B это время раздал­ся новый выстрел. Дворник увлек ее на лестницу, а свидетель вта­щил подсудимого в переднюю и запер дверь, так что он остался в передней один с ножом. Затем на черной лестнице он увидел под­судимую, окруженную людьми. Она переговаривалась с мужем, бывшим за дверыо в передней. Она спрашивала, не случилось ли с ним чего-нибудь? Свидетель, чрезвычайно взволнованный, заме­тил, что теперь не до нежностей, тем более, что, по его убежде­нию, настоящий ее враг был ее муж, который руководил всеми ее поступками и которого она была слепым орудием. B это время кто- ‘то сказал, что Чихачев сильно ранен. Она обратилась к мужу и сказала через дверь: «Слышишь, Коленька, я его убила», но он ответил: «Так помни же, что я тебе говорил». Затем явилась поли- цт и судебный следователь. Ha вопрос о личности Чихачева сви­детель ответил, что может сказать, что это был один из тех людей, которые своею непонятною, непостижимою добротою могут даже раздражать человека — до такой степени он был мягок. Вообще зто был человек в некоторых случаях даже слабый, чрезвычайно впечатлительный и в высшей степени нервный, HO в то же время замечательно честный и правдивый, который во многих случаях своей жизни не только на словах, но и действительно на деле до­казал явно свою человечность и доброту. Он не имел особенной надобности служить и если служил, то из принципа, из желания принести посильную пользу обществу и пользовался безусловным уважением за свою деятельность. Несколько лет назад он устроил на свой счет сельскую школу, в которой до 70 учеников. Каждый год он жертвовал сумму, необходимую на содержание училища и на уплату учителю жалованья. Кроме того, он постоянно посылал в школу учебные пособия и переписывался с своими учениками, которые в письмах к нему выражали ему полную благодарность. B духовном завещании Чихачев отказал ЮОООрублейвраспоряже- ние земствастем,чтобы оно на вечные времена содержало из про­центов с этого капитала устроенную им, Чихачевым, школу. Он был женат, но разъехался с женою, и, несмотря на то, что в се­мейной жизни он, кроме неудач и несчастия, ничего не видел ѳт жены, тем не менее, когда она от него уехала, он старался дать ей способы приобрести честное положение. Он предлагал даже соб­ственные средства на ведение бракоразводного дела и только тре­бовал, чтобы инициатива начатия дела была со стороны жены. Свидетелю приходилось неоднократно слышать от него, что если бы жена его почему-либо принуждена была разойтись с близким ей человеком и была бы им покинута, то он принял бы ее опять в свой дом. B духовном завещании, ввиду того, что это может слу­читься, желая дать ей какие-либо средства к жизни, он отказал ей 5000 рублей. Свидетель признавал его за человека в высшей сте­пени, даже до странности, деликатного в сношениях с женщинами.

Свидетель Воронин (дворник) показал, что он был в кухне, находившейся напротив квартиры Чихачева, услышал крик и бро­сился туда. Вбежав в комнату, он увидел около дивана Чихачева и против него какого-то господина, который «совал» ему в грудь, Он подбежал к ним сзади, хотел схватить этого господина, но тотчас же почувствовал боль в руке. Оказалось, что господин со­вал в грудь Чихачева ножом, который попал между пальцев руки свидетеля и порезал их. Тут выскочил фон Раабен, схватил госпо­дина, а свидетелю приказал держать барыню. Потом послышался выстрел; он схватил барыню и потянул, но тут раздался второй выстрел, и тогда свидетель не поцеремонился с барыней, повали я ее и вытащил на лестницу. Когда он держал господина, то барыня ругала Чихачева: «Подлец, мерзавец, скотина». Стоя на лестнице, барыня спрашивала господина: «Коля, где у тебя нож?» Тот от­вечал, что бросил его в форточку. Потом свидетель сказал, что Чи­хачев ранен и чуть жив. Ha это господин сказал: «Ну, и бог с ним!».

Свидетель Попов, племянник Чихачева, отозвавшийся о дяде в самых симпатизирующих выражениях, объяснил в дополнение к подтвержденному им вполне показанию фон Раабена, что подсуди­мый после катастрофы был совершенно спокоен, курил папиросы и пил предложенный ему чай; сначала по приходе полиции, он ругал Чихачева мерзавцем, но потом попросил передать ему свое сожале­ние о случившемся.

Свидетельница Попова показала, что брат ее, Чихачев, пере­давал ей об истории в Ашеве совершенно согласно с тем, что го­ворил фон Раабену; она не считала его способным быть виновным в насилии относительно подсудимой, так как к женщинам он вооб­ще относился сдержанно и застенчиво.

По показанию Церешкевича, подсудимый был человек раздра­жительный, мстительный и неуживчивый, бранил всех и все и ни с кем не ладил; Чихачев был честный и добрый человек, совершен­но неспособный на насилие, он отказался дать подсудимой в Аше­ве подписку, что был с нею в близких отношениях против ее воли, н не хотел, несмотря на расспросы, повторять те интимные подроб­ности, которые при нем и при муже рассказывала она при объяс­нениях, окончившихся требованием самоубийства.

Свидетельница N.— жена брата подсудимой — объяснила, что по выходе из института последняя была так наивна, что часто предлагала вопросы, свойственные малым детям, почему, считая ее совершенно неопытною в жизни, свидетельница советовала ей быть осторожнее с мужчинами, рисуя возможность всяких несчастий и потери репутации. Подсудимая держала себя очень скромно, бы­ла весела и спокойна, ни на что не жаловалась.

Целый ряд свидетелей — княгиня Хованская, г-жа Философова, Полянский, Левенталь, Дурново, Неклюдов, генерал Стенбок-Фер- мор и Львов — в общих чертах подтвердили рассказ фон Раабена о происшествии в Ашеве, указав и на разные видоизменения опи­сания обстоятельств этого происшествия, образовавшиеся вследст­вие уездной молвы. Bce они объяснили, что Чихачев был добрый и благородный человек, склонный к ухаживанию за женщинами и несчастный в семейной жизни, хлопотавший о школах и ссудо- сберегательных товариществах. Подсудимый, в этих же показани­ях, был обрисован как, безусловно, честный, но несколько беспоря­дочный человек, раздражительный и гордый, выражавшийся очень резко обо всех, обзывая большинство людей, с которыми приходил в соприкосновение, «сволочью» и «идиотами», очень нелюбимый B уезде, но уважаемый за свою энергическую общественную деятель­ность. Он очень любил собирать оружие.

По выслушивании свидетелей подсудимый, волнуясь и по вре­менам останавливаясь, дал подробное показание, в котором, между прочим, объяснил, что жена его была самая прекрасная, любящая и преданная супруга и разделяла все его понятия. Потом она сде­лала емУ признание. Попытки к этому признанию у нее были и прежде, но он не настаивал. Он объясняет это признание желаниеМ очистить совесть. Он жил с нею так, что никаких секретов между ним и женою не было. To, что она ему рассказала, его ужасно по­разило, потому что она всегда представлялась ему невинною и чи­стою. По ее натуре, по всей обстановке он верит вполне, что все вышло по ее неопытности, незнанию, против ее воли и желания.

Жена рассказала ему, что Чихачев часто у них бывал, ухаживал за нею, был очень любезен, жаловался на свою горькую судьбу и возбудил в ней сострадание. Когда произошла связь, Чихачев вы­сказывал ей свое сожаление об этом, раскаивался в своем поступ­ке и просил, чтобы это осталось в полнейшей тайне между ними. При этом говорил, что соблюдение тайны необходимо для ее же собственной пользы, потому что иначе пойдет молва и для нее мо­гут быть весьма неприятные последствия. Bce это заставило ее молчать. Когда она сделалась невестою подсудимого, Чихачев встре­тил ее случайно, напомнил ей обещание взять посаженым отцом, причем он сказал, что этим она покажет, что действительно чисто­сердечно его простила. По выслушании рассказа жены у подсуди­мого, помимо его воли, возникли сомнения относительно многих -обстоятельств. Сначала он полагал, что все так и было, как она рассказывала: он знал, что она была в высшей степени неопытна и наивна. Ho потом он стал выражать невольно различные сомнения. Вообще, он не умел сначала справиться со всем этим. Желая разъ­яснить свои сомнения, он потребовал объяснений жены с Чихаче- 'Вым в присутствии своем. По мнению подсудимого, Чихачев был человек честный, мягкий, добрый, но он легко поддавался влиянию других людей. Подсудимый, как и его жена, думали, что Чихачев никому не станет рассказывать о их объяснении. Они хотели выз­вать его на дуэль и желали, чтобы это оставалось для всех тайной. Повод к дуэли можно было придумать иной. Вследствие этого в Ашеве они выбрали уединенную квартиру. Подсудимый пошел к Чихачеву, который встретил его объятиями и поцелуями, оставив­шими в нем весьма тяжелое впечатление. Когда жена стала рас­сказывать, то просила Чихачева поправлять ее, если он заметит, что она что-нибудь пропустила. Он обещал. Он*прямо не утверж­дал и не отрицал всего того, что говорила жена. Когда было упо­мянуто слово насилие, он сказал, что не признает такое действие насилием. Тогда в раздраженном состоянии жена ему напомнила его обещание и клятву пожертвовать для нее жизныо. Тут же в раздражении подсудимый употребил некоторые бранные слова, об­ращенные к Чихачеву. Объяснение это кончилось приходом Цереш- кевича. Жена его действительно предложила Чихачеву лишить себя жизни и дала 5 минут сроку на размышление. Подсудимый смеялся над выходкой жены и над затруднительным положением Чихачева. Указала ли она при этом на пистолет и нож — подсудимый не знает и утвердительно не может сказать, было ли это оружие в кармане или на столе. Уходя, Чихачев дал честное слово, и подсудимый ве­рит, что это слово было дано искренно и с желанием его сдержать, что он придет в 5 часов окончить объяснение. При этом жена под­судимого сказала Чихачеву: «Смотрите, не говорите никому». Чиха­чев не явился в 5 часов, и подсудимый уехал к себе в деревню; прошло две недели, но Чихачев все не являлся. Так как все это де­ло чрезвычайно беспокоило подсудимого, то он с женою отправил­ся опять в Ашево к Чихачеву. Придя к Церешкевичу, он узнал, что Чихачев уже уехал, и, убедившись в этом, он просил Церешкеви- ча передать Чихачеву вызов на дуэль. Еще в то время, когда жена лризналась ему, он хотел вызвать Чихачева на дуэль, но прежде желал объясниться; а объяснения не были окончены. Церешкевич передал Чихачеву вызов. Чихачев через Церешкевича же отвечая, что после того, что было в Ашеве, он не может принять вызова. Подсудимый понял этот ответ в том смысле, что Чихачев считал себя оскорбленным теми бранными словами, которые сказал ему подсудимый в кабачке. Поэтому он сказал, что это есть не причина уклонения от дуэли, а наоборот. После этого подсудимого еще бо­лее раздражило то, что Чихачев неверно рассказывал сцену в ка­бачке. Потом он взял отпуск и уехал за границу посмотреть вен­скую выставку и побывать в других местах, чтобы несколько раз­влечься. За границей и здесь, все 6 месяцев подсудимый был в страшно возбужденном состоянии, спал часа по четыре в сутки, но ревности в нем не было, потому что он верил жене, что все бы­ло случайно. Он верил, что после того, как она сделалась его же­ною, она любила его... Трудно определить те чувства, которые его волновали. Он не мог справиться с своими сомнениями. Они воз­растали больше и больше. Хотелось знать поведение Чихачева.

Подсудимый старался заглушить свои чувства, был в Вене, осматривал все... чувствовал физическое утомление... потом к нему снова вернулось прежнее нервное состояние, и он написал Чихаче­ву письмо, которое вчерне находится при деле. C Чихачевым он был в самых отличных отношениях в то время,* когда вместе слу­жили. Действительно, у подсудимого характер резкий, раздражи­тельный, но это было в отношении общественных дел. Co стороны же Чихачева он пользовался уважением. Приехав в Новоржев из- за границы он узнал, что ходит молва о всей этой истории; ему ка­залось, что все знают это дело. Положение его сделалось еще хуже... Дошло до того, что подсудимый совершенно не мог владеть собою и стал делать сцены жене. Когда 26 числа им сказали, что Чихачев дома, он знал, что будет решительное объяснение. Он же­лал вызвать Чихачева на дуэль, но предварительно просить объяс­нить сомнения. Зная свой горячий характер, подсудимый, идя по лестнице, отдал револьвер жене. Он знал, что на другой день нуж­но было быть в судебной палате. Если бы был умысел убить Чиха­чева, то он отложил бы это до другого раза. K ним вышел Чиха­чев. Жена сказала, что желает переговорить с. ним. Он подал ей письмо и сказал, что это ответ на ее письмо. Подсудимый взял письмо и положил в карман. Чихачев сказал, что готов дать объяс­нение, но после того, как будет прочитано письмо. Подсудимый ответил, что прочтет его здесь. Чихачев возразил, что не хочет, чтобы они оставались в квартире. Ь’удучи рад, что нашел его, и зная, что он скрывался, подсудимый не поверил его обещанию дать объяснение и выразил это ему. Чихачев сказал возвышенным голо­сом и держа себя вызывающе, что просит выйти. Тогда подсудимый сказал ему, что вызывает его на дуэль. Он ответил, что не хочет стреляться после того предложения, которое ему было сделана в Ашеве. Сказав, что это все равно, подсудимый повторил свой вы­зов. Тот отказался. Тогда подсудимый дал ему пощечину, от ко­торой он опрокинулся к двери, но быстро поднялся и бросился HSt него с криками и бранью: «Дворника сюда, вязать их веревками!». Одновременно с этим отворилась дверь из другой комнаты, вбежал офицер и вместе с Чихачевым бросился на подсудимого, а Чихачев начал его бить. Он в это время тоже, кажется, отражал удары, но ножа тогда у него в руках не было. Ero потащили к дивану. У не­го осталось только то впечатление, что вынимать нож было нелов­ко; ему было тяжело, потому что держали за левую руку... Вынув­ши нож, он одной рукой держал его за лезвие, другой за черенок. Когда он наносил удары ножом, он не мог видеть лица Чихачева, потому что тот обеими руками наносил ему удары по лицу, и при­том очень учащенные... потом последовали два выстрела... жену увели, а его оставили в передней одного. B то время у него было так мало сознания, что когда он остался один, то прежде всего начал читать письмо, которое Чихачев отдал жене, и оторвался от этого чтения только тогда, когда жена с лестницы назвала его и ■сказала, что Чихачев опасно ранен. Это его очень огорчило, и он просил передать Чихачеву, что просит у него прощения, что это случилось нечаянно, против воли. Оторвавшись от чтения письма, он первый раз увидел свой нож и положил его на стол, а так как к нему боялись войти, то сн бросил нож в форточку и сказал об этом. Вообще, признавая себя виновным в нанесении ран, подсуди­мый отрицал умысел в своих деяниях.

Подсудимая показала, что созналась мужу, потому что «это лежало у нее на совести», и она, кроме того, отчасти опасалась, чтобы слухи об ее отношениях к Чихачеву не дошли до мужа окольным путем, через жену последнего. Она не зБала, что у му­жа был нож, и думала, что убила Чихачева своими выстрелами, которые сделала бессознательно, думая защитить мужа, которого били и который кричал.

Bo время судебного следствия были прочитаны два акта ос­мотра . повреждений у Чихачева, из коих видно, что ему нанесено ■было шесть ран; из них две более значительные, каждая в 3 дюйма величины, нанесены в грудь острым режущим оружием: одна на

левой стороне груди, по направлению сверху вниз, а другая — на правой стороне груди, в прямом направлении. Эти две раны в ірудь признаны врачами безусловно смертельными и составляю­щими единственную причину смерти Чихачева.

Далее были прочитаны следующие письма:

1. Письмо подсудимого к Чихачеву из Берлина: «Нет ничего возмутительнее, когда личность, пошлая и ничтожная во всех отно­шениях... прозябает, не сознавая своих гадостей. B вас нет даже ничего цельного, все мелко. Вы глуповаты, пошльі и падки на деньги. Одно только прилагательное относится к вам не в умень­шительной степени: вы трус. Чем больше я вдумываюсь во все из­вестные мне фазы вашего существования, тем все гаже и гаже представляется мне ваша личность — ни одного смягчающего об­стоятельства! Вы пошлый человек. Жалеть можно только орла, которому подрезали крылья, но не такого человека, как вас. У вас нет ума, так что вам нельзя и сойти с ума. Я гнался за вами, что­бы вызвать на дуэль и чтобы поступить с вами, как с отказывающи­мися от дуэли по трусости, то есть, чтобы побить вас палкою. Вы истолковали мое намерение вашему другу Церешкевичу, что будто бы вас хотят убить. Как у вас хватило смысла предположить это? У .вас требовали объяснений, а вы рассудили за лучшее бегать!».

2. Письмо подсудимой к Чихачеву: «Кажется, терпению моему есть тоже границы! He понимаю, как вы смели меня повергнуть- в такую гнусную клевету, заявив, будто бы я говорила вашему другу, что я обесчещена вами! Вы знаете, что это гнусная ложь. Если бы у вас была хоть капля чести, то вы должны были опро­вергнуть это, а вы оставили несчастную женщину оклеветанною^ пред мужем и обществом. Вы предпочли лучше бежать, рассказав- еще, что будто бы я предлагала вам яд, кинжал и пистолет. Как сильно развито у вас воображение! Какой позор претерпела я, когда должна была в присутствии вас и мужа повторять все слы­шанное! Вы же, честнейший и благороднейший, стали еще более- оскорблять меня. Разве при вашем входе мы накинулись, чтобы убить вас? Нет, я просила только разъяснить вас все сказанное мужу. Ha каком основании ваша жена говорила всем, что я бес­честная и гадкая? Слыша подобные отзывы и не привыкшая скры­вать от мужа ничего, я сказала вам, что честь женщины восстанов- ляется смертью — это ваш собственный принцип,— но не делала никаких предложений, а вы убежали, как подстреленный заяц, мо­жет быть, от трусости и в 5 часов сделались уже больны. Вы про­сто воришка, а не вор — у вора все-таки свое самолюбие и храб­рость,— потому что вкрались в дом, притворились жалким, возбу­дили в девушке жалость к себе. A как благородно вы отплатили за участие! Вы клятвопреступник, потому что не исполнили своей; кляГвы по своему малодушию и бесхарактерности. Вы не подумали даже о чести женщины, о необходимости ее оградить. B оправда­ние своей трусости вы рассказывали, что вас хотят убить. Если бы- вы не прикинулись тогда жалким, то скандала не было бы. Видно,, что вы так струсили, что не сообразили, до такой степени распрост­раняемая вами чушь нелепа. Неужели вы могли подумать, что из-за? такого труса, как вы, люди стали бы подвергаться тюрьме и ссыл­ке в Сибирь!? Я требую удовлетворения моей чести. Скажите ва­шему другу, чтобы он не смел распространять такой лжи, так каю я ничего подобного не могла сказать. Я обращаюсь к вашему дру­гу, как к военному, у которого понятие о чести все-таки более' развито, потому что я желаю разъяснить, что всегда была честною* а из всех ваших слов видно, как бессовестно оклеветал меня ваш .друг. Я только ясно вижу, что вы действительно говорили ему что-нибудь подобное, потому что в письме приведены ваши фразы слово в слово. Он пишег, между прочим, что вы очень храбры, хо­тя тут же говорит, что вы так испугались, что бежите в Констан­тинополь, и смел прибавить: «Странно, 5 лет молчали, а теперь^

подняли историю». Я проклинаю вас за все зло, которое вы мне* сделали. Я выходила замуж для того, чтобы доставить мужу тихую/спокойную жизнь, а что же оказывается?! Вся грудь так и переворачивается от ужасающей мерзости! Кто же, как не вы же, отняли моё семейное счастье? Если ваша совесть совсем заглохла,,, то моя тень постоянно будет преследовать вас, как клятвопреступ­ника и убийцу. Я ненавижу, я презираю вас! Как вы смели думать,, что за вами гонятся, чтобы убить вас. Вы такой жалкий человек,- что благородные люди не станут марать руки. Я просто хотела удовлетворить свою злобу и побить вас очень больно, а пока посы­лаю пощечину, от которой щека ваша распухнет, вы это вполне заслужили, как трус и подлец. Вы ведь так бесхарактерны, что на вас имеют влияние все. Стоит только кому-нибудь сказать вам: «Мне все известно, я все знаю», причем вас и пожалеют, а вы сей­час же станете изливаться, а те только этого и хотят. Ho, повто­ряю, не смейте поддаваться на эту удочку. Вы даже врете все из самолюбия, как это свойственно вашей натуре. Я думаю, что ваш друг нарочно написал моему мужу известную фразу, чтобы дать понять, что он как единственный ваш друг посвящен вами во все подробности/ Ho мой муж пока подождет его трогать, а вы должны мне написать, всем ли ваш приятель распространил эту ложь или перепутал все слышанное от вас, желая представить вас непороч­ным агнцем, в чем вы можете быть искренно разуверены, потому что оба вы, подлецы, оклеветали честную и благородную женщину. Вот где видна ваша честность! He правда ли, как это благородно! Вы так много заслужили наказаний, что я не могу даже подобрать вам настоящее. Я как-то слышала, что вы от трусости совершенно помешаны, и потому самое лучшее, если вы последуете примеру ва­шего родственника. Ничем вы не загладите вашего бесчестного по­ступка. Вы опозорили и убили меня нравственно и физически. Для вашей натуры не может быть понятно, как сильно действует на че­стных людей клевета. Я требую, чтобы вы возвратили мои письма обратно и чтобы вы мне написали чистую правду. He налгали ли вы еще чего-нибудь, хотя бы в пьяном кружке, для красного слов­ца? Теперь везде стали ходить ложные слухи, гнусные сплетни. Я желаю знать, из каких источников они распространяются. По полу­чении этого письма пришлите мне «ответ» вместе с вашим настоя­щим адресом».

3. Ответ Чихачева на это письмо: «Недавно мне было передано ваше письмо. Ha первой же строке его заключаются ни на чем не основанные требования. Вы пишете, как я мог поверить клевете моего друга и пр. Прежде всего, кто дал вам право обращаться с таким повелительным тоном? Подумали ли, что вы пишете? Сооб­разили ли вы, что я не был при тех сценах, которые произошли после моего отъезда? Поэтому я не могу ни подтверждать, ни от­рицать того, чего не знаю. Притом, я не имею права приказывать Ц., как человеку самостоятельному и настолько честному, что он неспособен распускать гнусную клевету и искажать совершившийся факт. B вашем письме находится ряд ругательств, в которых вы очень изощрились. Ho нет ничего легче, как пооизносить ругатель­ства, да еще заимствованные от других. Они ничего не доказывают, никого не оскорбляют, а только унижают тех, которые прибегают к таким унизительным средствам. Ваше письмо наполнено такими противоречивыми один другому фактами, что его следовало бы оставить без ответа. Ho я решился отвечать потому, что то пассив­ное положение, которое я принял в отношении вас, вместо того, чтобы быть понятым вами, служит вам надолго пищей для ваших ругательств. B начале письма вы так пишете: «...вы бесчестный

трус, вы оставили несчастную женщину, оклеветанную перед му­жем и обществом». Слово «бесчестный трус» вы обратили ко мне на том основании, что во время вашего первого приезда и объясне­ния я молчал и был очень смущен и если ничего не высказал, то с тем, чтобы оградить вас от обвинения и взвалить все на себя. Moe смущение и образ действия вы называете бесчестной трусостью. Ho, не приписывая себе воинственных наклонностей, я должен объ­яснить, что меня приводила в смущение не та обстановка, в кото­рой вы меня приняли, а неожиданность той сцены. Я не хотел уве­личивать вашего горя и потому избегал объяснений, так как каж­дое из них могло быть очень невыгодно для вас. Я испытывал му­чительное чувство, узнав, что тайна, которую я скрывал, открыта, до сих пор не понимаю, кем. Bce это так было тяжело, что я не обратил внимания на ругательство вашего мужа. B то время мне не представлялось никакого исхода, как принять предложение, ко­торое делается в этих случаях. Вы не можете отрицать того, что, выслушав все без возражения, я спросил, чего от меня требуют, и думал, что получу достойный ответ. Ho вместо того услышал ве­щи, которые никогда не могли мне прийти на ум. Вы предложили мне лишить себя жизни. Как ни тяжело было у меня на душе, но мне показалось это смешным. Ваш муж угрожал, что я буду убит. He отрицайте и не искажайте этих фактов. Как назвать человека, который хочет отстранить от себя опасность, считая себя оскорб­ленным, и предоставляет жене своей сделать противнику подобное предложение? Вы помните, что дали мне 5 минут на размышление и согласились продлить это время до 5 часов с условием сохранить тайну об угрозе. Как все было хорошо придумано! Вам не пред­стояло ни ответственности, ни опасности. Ho как ни хитро было это придумано, однако, все показывает, что вы были слишком ом­рачены эгоизмом. После всего случившегося могла ли быть речь о свидании? Предположение, что после того я приду к вам, мог сде­лать человек только в несовершенно здравом рассудке. Bo всех ваших действиях я видел своих врагов, по долгу чести я продол­жал, однако, хранить все в тайне. Я ускорил свой отъезд и назна­чил его на 11 число. Желая избежать объяснений с вами, я поспе­шил уехать, но случившееся после моего отъезда превзошло все, чего я мог ожидать. Происшедший скандал вследствие ваших по­исков и погоня сделались всем известными и темою для разговора, и, разумеется, многое было преувеличено и искажено. После этого я имел полное право объяснить, какие вы делали мне предложе­ния и угрозы. Несмотря на это, ни в народе, ни в обществе ниче­го не знали. Ходили только смутные слухи по случаю вашего при­езда, помещения вашего в трущобе и других непонятных обстоя­тельств. Ho что было только догадкою, то обратилось в молву после ваших необдуманных поступков.

Вы были сами причиною огласки. Вся тяжесть падает на вас, а еще более на вашего мужа, заставившего вас играть такую роль. До сих пор я избегал и вас, и объяснений с вами, но письмо вы­нуждает меня отвечать. Прежде чем кончить, я должен сказать, что после случившегося вы не вправе предъявлять ко мне требова­ний. Я сам знаю, как поступить, и письмо ваше оставлю при себе. He могу пройти молчанием того места письма, где вы выражаете

желание, чтобы я прикинулся сумасшедшим. Ho это целесообраз­нее сделать тем, которые своими действиями причинили огласку. Слух ваш о том, что я сумасшедший, и ваш намек на моего родст­венника сделаны некстати; оставьте это в покое. Я не могу не оста­новиться еще на следующем. Так, например, вы говорите: «...вы

просто воришка; вкрались в дом, возбудили в неопытной девушке жалость к себе». Какая правда! Только позвольте вам заметить, что в дом вкрадываться, чтобы возбудить жалость в неопытной девушке, мне не было никакой надобности, потому что я часто бы­вал в этом доме, прежде чем узнал о существовании этой неопыт­ной девушки. Отчего вы меня называете воришкой — я не знаю, так как я никогда ничего не брал, чего мне добровольно не давали. Вы говорите, что не привыкли скрывать от мужа ничего. Однако сколько лет вы от него скрывали. Если вы считали себя высоко­нравственной женщиной, то отчего вы не сообщили мужу до заму­жества? Вы могли тогда же совершенно честно сказать ему об этом. Поэтому ваш муж не имеет теперь права обращаться с тре­бованиями! Bce понятия в вашем письме так перепутаны, что я спрашиваю вас: что вы разумеете под словом клевета и правда? Никто этого не объяснит. Одно только ясно в вашем письме — это напускная злоба, всплывшая, точно по щучьему велению, после многих лет спокойствия, и бред расстроенного воображения. Слу­шайте: в отношении вас я все сделал, сохранил тайну, и до нача­ла поднятия вами истории никто не смел сказать про вас ни одного слова. Bce ваши предположения не имеют основания. Вы поступи­ли со мной бессовестно, взвалив все на меня.

C этого времени я имею причину считать вас врагом. Несмотря на это, я вас щадил для того, чтобы не поставить меня в положе­ние вашего обвинителя. Вы, истолковав обратно мои поступки, на­звали меня бесчестным трусом и т, п. B словесных объяснениях над вами могла тяготеть всецело воля вашего мужа. За это же письмо ответственность падает на вас. Поэтому во мне уничтожи­лось всякое сочувствие к вашему положению. C этого времени у меня не существует никаких обязательств в отношении к вам. Я смотрю на вас, как на злейшего врага. Избегать вас мне нет при­чины, точно так же как нет надобности с вами встречаться. Если же со стороны вас будет покушение, то мною будут приняты решитель­ные меры».

Затем были сделаны ссылки на письма Церешкевича к Чихаче­ву, из которых одно относится к началу августа, другое — к концу августа, третье — к половине ноября. Bo всех этих письмах Цереш­кевич сообщает Чихачеву о тех сведениях и слухах, которые ходят в уезде. B одном из них он рассказывает, как распространяются сплетни в уезде, как постепенно прибавляются к рассказу о писто­лете и кинжале стакан с ядом и петля, уведомляет, что подсудимые схали за ним в погоню и, наконец, что они вызваны в Петербург на 26 ноября по делу Клингенберга.

Были прочитаны также отрывки из дневника подсудимой: «Ах! Сколько раз я упрекаю себя за сорвавшиеся слова! Зачем я ему говорила. Лучше бы унести было это с собой в могилу. Тогда было 6ы хотя то же, что и теперь, но все-таки лучше. He мучилась бы я так, да и он бы не мучился так. Что же мне делать, если я плохо понимаю, к чему и из-за чего он так волнуется. Bce можно было бы устроить тише и лучше, а эта горячность не приведет к xopo* шему. Я дала ему клятву, что исполню все. Hol давая ее, разве я понимала — что? Конечно, я должна погибнуть и неизбежно по­гибнуть. Ho я на все согласна, лишь бы сделать его счастливым. Ho вряд ли это принесет ему счастье. Я все-таки пользовалась пять лет хорошею жизнью и значит действительно его люблю, если все унижения и оскорбления мгновенно забываю за его ласки, а он, бедняжка, не имеет покоя, и в этом я виновата. Я с радостью сде­лаю ему все, чтобы дать счастье. Грустно то, что он своим обра­щением довел меня до такого ужасного к нему страха. Действи­тельно, очень часто я его просто боюсь, скрываюсь, стараюсь, как бы подальше уйти от его глаз. Ax, много, много вынесла я за свою легкомысленность...». «Сегодня целый день одна. Стыдно признать­ся, а вздохнула свободно. Я гуляла и все думала, все думала, как тяжела была бы разлука с ним. Погубила я себя и его, моего му­жа. Какая у него возвышенная, глубокая душа! Сколько хорошего . я перенимаю от него. Как милосерд ко мне создатель! Я вижу, ’что господь, может быть, сжалился надо мной и послал в мужья именно его. Господь видел, что меня можно спасти...». «День про­шел так же, как вчера. Я его не ждала, сидела с девушкой, соби­ралась спать и не слыхала ни колокольчика, ни лая собак. Вдруг, кто-то страшно закричал! Мы так испугались, что вместо того, что­бы отворять дверь, кинулись убирать работу. B дверь застучали так, как будто хотели выломать. Пошли отпирать без свечи и пото­му довольно долго не могли отпереть дверь. Он обругал, а так как и я была тут^ то приняла на свой счет, тем более, что прежде при других он не обращался ко мне иначе, как с ласкательными слова­ми. Вместо того, чтобы поздороваться с ним, я вся затряслась. Но­чью я не сомкнула глаз и ушла от него, вышла на улицу и легла на снег. Я пролежала там 3 часа, надеясь, что простужусь и буду кашлять. Когда я пришла, он сказал, что вызван на 27 в Петербург. Потом мы еіце поговорили и помирились...». «14 ноября. Начал с того, что потребовал письмо, которое я писала, и начал его поправ­лять...».

Решением присяжных заседателей подсудимый признан винов­ным в нанесении с намерением смертельных ран в запальчивости и раздражении, но без умысла на убийство; подсудимая оправдана.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! 26 ноября прошлого годавЗахарьевской улицесоверши- лось происшествие, кончившееся убийством. Убит был почетный мировой судья Чихачев. Дело это наделало много шуму как в Петербурге, так и в той местности, где действовали и постоянно проживали Чихачевиобви- няемые. Оно вызвало самые разнообразные толки, ca- мые крайние и смелые предположения. B них — то обви­няемые рисовались чрезвычайно мрачными, отталкиваю­щими чертами, то Чихачев унижался и топтался в грязь как человек, недостойный даже простого сожаления, Ho молва основанная на догадках ипраздныхтолках,долж- на кончиться сегодня, в день, когда определится настоя­щее положение участвующих в деле лиц и когда их дей­ствия выяснятся в надлежащем своем свете. Судебное следствие развило перед вами все существенные обстоя­тельства дела, в наших судебных прениях мы постара­емся разъяснить перед вами их значение и характер, и затем вы постановите беспристрастный приговор, кото­рый должен иметь большое значение. Он укажет, воз­можно ли безнаказанно распоряжаться чужою жизнью под влиянием гнева и ненависти и может ли каждый сам делаться судьею в своем деле и приводить в испол­нение свои, выработанные страстью и озлоблением при­говоры...

Подсудимые обвиняются в том, что они в запальчи­вости и раздражении — один убил Чихачева, а другая покушалась убить его. Так поставлено обвинение выс­шею обвинительною инстанцией — судебною палатою. При таком убеждении остается обвинительная власть и в настоящую минуту. Преступление, в котором обвиня­ются подсудимые, закон резко отделяет от тех, в кото­рых убийство было задумано задолго, заранее подго­товлено и затем хладнокровно совершено. Убийство в запальчивости и раздражении бывает обыкновенно по­следствием внезапно прорвавшегося наружу гнева, увлечения, ненависти. Эти страстные чувства выража­ются в стремлении уничтожить ненавистного человека, стоящего перед глазами. Понятно, что главными и су­щественными свойствами этого преступления должно считать, во-первых, запальчивость или раздражениекак внешнее выражение гнева или ненависти и, во-вторых, намерение убить, желание лишить жизни. Поэтому, для того, чтобывкаждом данном случае доказать,чтоубий- ство совершено в запальчивости и раздражении, необхо­димо доказать, что гнев и ненависть действительно су­ществовали, что последняя постепенно развивалась и созревала, дойдя, наконец, до такой степени, что стрем-

і+шшт^------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------ ч

дение утолить ее заглушило в человеке все остальные соображения. Необходимо проследить ее развитие до того момента, когда она обратилась в гневную вспышку, кончившуюся убийством, и затем разъяснить, насколько в этой вспышке проявилось желание виновного именно убить, уничтожить противника. Сообразно с этим я и буду строить мое обвинение. Прежде всего является воп­рос о ненависти, о гневе и об условиях, которые их вы­звали. Для того, чтобы судить об этом, надо обратиться к житейской обстановке участвующих лиц. Эта житей­ская обстановка есть лучший материал для верного су­ждения о деле; краски которые накладывает сама жизнь, всегда верны и не стираются никогда...

Обращаясь к этой обстановке, мы встречаемся преж­де всего с личностью подсудимого. Данные судебного следствия достаточно ее характеризуют. Подсудимый был земский деятель, энергический, трудолюбивый, пользовавшийся доверием и поэтому выбираемый на от­ветственные должности. Это был вообще человек, в че­стности которого никто не сомневался. Вы слышали, что вопрос о недостатке 3000, который почему-то был возбужден на судебном следствии, объясняется беспо­рядком в ведении книг, в котором виновен не подсуди­мый, и никто из свидетелей не решился, хотя бы отда­ленным намеком, связывать это обстоятельство с егоне- добросовестностью. Ho одной честности и трудолюбия мало, чтобы внушать к себе симпатию. И мы знаем, что подсудимый симпатии к себе не внушал. Он стоял в уезде совершенно одиноко. Против него нередко собира­лись партии; ему приходилось терпеть нападения и бо­роться, его не любили за его «злой» язык, за его рез­кость, за его образ действий—крутой, властный, ничем ке смягчаемый. Это был человек, державший себя по от­ношению к окружающим так, что сочувствия ему у них искать было нечего. Он сам здесь признал себя «рез­ким». Он слишком часто и скоро приходил в негодова­ние, слишком несдержанно выражал это чувство. Пись­ма, имеющиеся в деле, представляют многие подтверж­дения этим сторонам его характера. Для него весьуезд населен «идиотами» или «сволочью». Он один умный человек, стоящий неизмеримо выше всех, один способ­ный понимать всякое дело и хорошо вести его. При та­ком крайнем самолюбии, при пренебрежительном обра­щении с людьми, при обыкновении смотреть на нихсвы- сока, отказывать им в уважении по малейшему поводу, презирать тех, кого не уважаешь, и не щадить их в сво­их отзывах и мнениях, он, понятно, не мог пользоваться особенно добрым личным расположением уездного на­селения, и представители этого населения, сознавая его нравственную безупречность, тем не менее, по-видимому, терпели его лишь как необходимое зло. Этот человек женился на девушке молодой, недавно вышедшей из ин­ститута. Свидетельские показания рисуют нам ее как девушку довольно наивную, подпавшую с выходом за­муж вполне под власть и влияние мужа. Это действи­тельно выказывается во всем. Даже из показания са­мого обвиняемого видно, что она постоянно действо&ала по его воле, как «самая преданная и самая верная же­на», вполне согласная со всеми его мнениями. B ее действиях по делу видно очень мало самостоятель­ной мысли, самостоятельной решимости. Наконец, ее письма и ее дневник показывают, что она принадлежит к тем, нередким преимущественно среди женщин лично­стям, которые умеют плакать, тосковать, страдать, рас­каиваться в том, что сделано, и в особенности в том, что сказано, но не умеют, а иногда даже и не хотят са­ми решить, что же делать?—как найти выход из ложно­го и тяжелого положения? Им нужны чужая воля, чу­жой пример... Из ее письма видно, что даже выражения ее, ее стиль, ее приемы являются совершенно теми же, какие употребляет ее муж. Я припомню здесь одно ха­рактеристическое выражение подсудимого. Он раза два здесь заявлял, что хотел объясниться с Чихачевым «честно — благородно». B письме подсудимой к Чихаче­ву встречается несколько раз это как-то странно звуча­щее выражение «честно — благородно». Ero же повто­рила она и здесь, на суде, говоря, что хотела доказать Чихачеву, что она была всегда «честна — благородна»* Очевидно, она заимствует от мужа все, от образа мыс­лей и действий до способа выражаться и, к сожалению, браниться... Понятно, впрочем, что человек болезненно самолюбивый, желчный, раздражительный, считающий

себя выше всех окружающих, и не стал бы выносить около себя женщины самостоятельной; только с женщи­ной мягкого, уступчиво-восприимчивого, так называемо­го пассивного, характера такой человек и может быть счастлив. Мы имеем указания на-то, что жизнь подсу­димых в течение первых шести лет была спокойна и счастлива, по крайней мере, до катастрофы, о которой идет дело, нет указания на то, чтобы они жили недруж­но, чтобы их не связывала искренняя любовь. Что обви­няемый любил свою жену сильно, это ясно и из технера- зумных, преступных действий, которые привели его на скамью подсудимых. Свою любовь к нему она доказала тем, что связала свою судьбу с ним до самой скамьи подсудимых. B эту мирную семейную жизнь, однако, стали прокрадываться сомнения.Вдовольноотдаленном прошлом, семь лет назад, на жизнь обвиняемой легло пятно, оставившее неизгладимое и тяжелое воспомина­ние. Тогда она была еще молодой девушкой, недавно вышедшей из института, и гостила у своих родственни­ков. Туда ездил человек несчастный в семейной жизни, который горевал о св.оей разбитой жизни и плакался на свою судьбу, только в этом семействе находя себе уте­шение. Понятно, что в молодой девушке должно было развиться чувство сострадания к нему. Это чувство, эта доверчивость к несчастию и нежность к обиженному судьбою есть одно из лучших, из завидных качеств мо­лодости. Понятно также, что и Чихачев, искавший теп­лого, сердечного участия,потянулся,какрастениексолн- цу, к той, в ком это участие выражалось в наиболее привлекательной и горячей форме, и стал искать пре­имущественно около обвиняемой душевного отдыха. Всякий, вспоминая свою молодость, конечно, признает, что ничто так не заманчиво в эти годы, как сознавать, так или иначе, приносимую пользу, сознавать, что суще-, ствуешь не даром, что кому-то помогаешь и кого-то об­легчаешь, возвышаясь, таким образом, нравственно в собственных глазах. И тот, к кому приходит молодость на помощь, кого она утешает, становится для нее осо­бенно дорог и ничуть не тягостен. Здесь легко развива­ется великодушная дружба, а затем нередко и другое, более сильное чувство... Тожепроизошло и внастоящем случае. Чувство дружбы и сострадания привело обвиня­емую к связи с Чихачевым. Излишне приподнимать за­весу с их отношений, так как, я думаю, длявасясно,что это были обыкновенные близкие отношения, которым не предшествовало ни насилия, ни обмана, ни обольщения. Если и было здесь обольщение, TO оно состояло в обста­новке, в которой сошлись Чихачѳв и обвиняемая, — в се­мейственных скорбях одного и наивном, но заманчивом стремлении другой заставить его позабыть эти скорби. Если и был здесь обман, то лишь относительно силы я значения ощущения, овладевшего ими, вследствие не­умения отличить сильное, прочное и глубокое чувство от мгновенной вспышки страсти. Что здесь не было ни насилия, ни обольщения, видно из того, что обвиняемая созналась, к сожалению, быть может, слишком поздно, что она обманывала своего мужа, рассказывая ему, как, будто бы, было дело, искрывая от негонеприкрашенную истину. Кроме того, обстоятельства дела вызывают не­которые соображения, убеждающие, что она не могла иметь к Чихачеву иных отношений, кроме совершенно добровольных с ее стороны. Стоит только представить себе ее положение. Она молодая, малоопытная девушка, гостящая у родных. C нею зачастую ведутся разгово­ры — вы слышали показание ее родственницы, у которой она жила, — о том, какие опасности предстоят девушке в жизни, как неосторожность для нее бывает пагубна, как нужно быть осмотрительной в отношениях к мужчи­нам, какие гибельные для чести результаты можетвлечь увлечение и т. д., и т. д. И вдруг человек насилует ее, употребляет во зло ее неопытность, ее доверчивость, ос­корбляет и подавляет ее своею физической грубою си­лою. Если бы это было так в действительности, она не могла бы не ужаснуться как самого своего поругания, гак и могущих произойти из этого печальных последст­вий, почти неизбежных по естественному ходу вещей. Чтобы она ввиду таких последствий была хладнокровна, спокойна, чтобы она не плакала, не волновалась, не жа­ловалась, не искала у близких совета, утешения, помо­щи— это почти невозможно. Нам известно затем многое о характере или, лучше сказать, о бесхарактерности Чи­хачева, Это был человек слабый, без воли и энергии, лю­битель красоты, поклонник искусстіва и женщин. Это был, судя по общим отзывам, человек, безусловно, доб­рый и мягкий, снисходительный и робкий, деликатный и далеко не храбрый. Это был, очевидно, одинизтехлю- дей, которые по слабости воли умеютвсегояеелагбини- чего не умеют хотеть. Можно лй допустить, чтобы такой человек, не скрывая того, что он женат, стал обдуманно и рассчитанно обольщать девушку, которая его так тро­гательно сожалеет, и врываться в ее спальню, чтобы во­сторжествовать над неюдикимпорывом физической си­лы? Там, гдесуществуетизнасилование,—тамбезрассуд- ная наглость, там отсутствие всякого чувства, и одна же­стокая, злая чувственность, одна животная страсть. Ho разве для удовлетворения даже такой страсти, обыкновен­но неразборчивой относительно предмета своих вожде­лений, могло быть необходимо и неизбежнояаяадагбче- ловеку робкому, доброму и слабому в чужом доме на невинную и порядочную девушку? Одно только и можно допустить, что Чихачев пошатнулся нравственно и, не устояв, был увлечен вместе с обвиняемой общим пото­ком страсти, овладевшей одновременно обоими ими... Связь их длилась недолго. K Чихачеву приехала жена. Да и, вероятно, в нем проснулось благоразумие, загово­рило чувство долга, и он овладел собою настолько, что решился не продолжать таких отношений, не имевших,к счастью, своим последствием ничего, кроме тяжелых воспоминаний... Он стал простым знакомым и по своей бесхарактерности и некоторой нраівственной распущен­ности даже допустил себя сделаться впоследствии поса­женым отцом обвиняемой. Брак не вызвал со стороны подсудимого никаких подозрений. Он слишком верил в свою жену. Он сам заявил, что только иногда и то лишь мельком в весьма туманных выражениях касался он каких-то «физических», как он выразился, сомнений. Ho ему и в голову не приходило подозревать ее. У нее, однако, cjapoe, печальное воспоминание осталось. Выхо­дя замуж, она, конечно, как это по большей части быва­ет, искала выхода из окружающей обстановки в жизни с любимым человеком. Очень еще молодая и не одарен­ная решительностью, она могла не иметь в себе доста­точной силы, могла не иметь довольно значительного личного мужества, чтобы сказать мужу всю правду., И стыд, и страх могли ей сковывать язык. Это было нехо­рошо, это было неправдиво,но это было такестественно, так понятно, так простительно... Дело обошлось благопо­лучно. Ho когда у них началась согласная, чистая и че­стная семейная жизнь, когда подсудимая из роли крат­ковременной утешительницы Чихачева перешла к роли сознательной и любящей помощницы своего мужа, то у нее не могло не явиться івнутренних упрековзапрошлое, за свой обман. У таких впечатлительных натур, какою, по-видимому, была она, такие упреки растут с каждым днем,, и чем меньше они находят себе исхода, тем глуб­же колют смущенную совесть. Обвиняемая, несмотря на свою сравнительную безличность, не могла не сознавать своего значения для мужа. Человек, нелюбимый общест­вом, которое он сам презирает, человек, против которого постоянно интригуют ничем не брезгующие противники, отвечая на его резкости так,какотвечал, например, Це­решкевич, упрекавший его в «физическом и нравственном безобразии», такой человек должен находить счастье только в семейной жизни, искать утешения только у до­машнего очага, где его любят, где ему знают цену, где его слушают... Туда должен он приносить извне свое го­ре и там ревниво хранить свои радости. Она не могла не сознавать, что ввиду разношерстных противников и вра­гов ее мужа она единственное существо, с ко?Орым он может быть вполне и без оглядки откровенен и около ко­торого он исключительно находит необходимый покой. Она не могла несознаватьэтогосвоего значения. И вот, когда с одной стороны он любит горячо и верит вполне, у нее в душе постоянно копошится воспоминание, что она обманула этого доверчивого человека, что она его про­вела, что она не стоит его доверия. Это должно было ее мучить. Я вполне верю ее объяснениям в этом отноше­нии, я радуюсь, что со скамьи подсудимых раздаются объяснения, которые дают право вспомнить о хороших свойствах человеческой природы. Отчего не поверить, что голос совести зазвучал в обвиняемой, наконец, очень Сильно, так сильно, что она нуждалась только в.толчке, Чтобы признаться. Притом ввиду постоянной, неизмен­ной любви мужа у нее могло явиться предположение, что он отнесется спокойно к ее признанию, что он про­стит ей, что он даст ей облегчить свою наболевшую ду­шу и забудет об ее лжи, давно искупленной и искренно­стью ее чувства, и верностью ее своему долгу. C другой стороны, у нее должна была существовать постоянно возраставшая боязнь—неизбежный спутник всякой тай­ны,— боязнь, что все откроется помимо нее. Вы слыша­ли, как относилась к ней г-жа Чихачева, и знаете, что онасподозрительным чувством обманутой супругипред- полагала существование связи. Ревнивая женщина, не давая мужу, по егословам, никакого проблескасчастья, требовала от него безусловной любви и затем ревнова­ла его ко всем. Вследствие какого-то инстинкта, каквы- разился свидетель фон Раабен, она возымела подозре­ние на обвиняемую, невзлюбив ее, стала делать сцены мужу и, по свойственной многим привычке, приходя жа­ловаться на свои семейные дела, конечно, не всегда та­ила свои подозрения от посторонних. To, что ее обвиня­ет Чихачева, и то, что она состояла в связи с ним, долж­но было связаться в голове обвиняемой в один факт, и она могла думать, что ее потому подозревают, что Чи­хачев проболтался жене. Она могла бояться, что все бу­дет открыто мужу каким-нибудь окольным путем. Тогда прощай все—иего уважение,иего любовь,и надежда на прощение, потому что тогда для нее не будетдажетого смягчающего обстоятельства в глазах мужа, которое состояло бы в сознании своей вины... Вот разнообраз­ные причины, которые могли побудить ее сознаться. Она это и сделала 22 июня прошлого года..Но человек, гос­пода присяжные, исполнен противоречий, и рядом с по­рывами благородных и высоких чувств, рядом с велико­душием, желанием раскаяния и жаждой правды гнез­дятся нередко разные мелкие побуждения, ложныйстыд, желание оградить себя от опасности, желание выторго­вать что-нибудь у судьбы или даже у самого себя, одним словом—разные сделки с самим собою... Бывают слу­чаи, когда человек отдается порыву правдивости и соз­нает свою вину. Ho если вглядеться в это сознание, то окажется, что по большей части человек не может удер­жаться, чтобы не сказать о себе или не вынудить других сказать: «Да, виновен, но заслуживает снисхождения».

И затем нередко все дело представляется в таком виде, что кающийся только и заслуживает снисхождения, а виновными оказываются посторонние, другие... To же, полагаю, было и с подсудимою. Она созналась, что ви­новна, но не вооружилась достаточною правдивостью и добросовестностью, чтобы сказать мужу всю истину. Она сочинила целое повествование, в котором играла роль жертвы, и опрометчиво, в своей полуоткровенности, рассказала мужу такие вещи, которые не могли не за­деть его самым больным образом. Она необдуманно под­няла в его душе бурю, которую уже не могла утишить и которая увлекла и ее самое, вырвав с корнем из той спо­койной обстановки, в которой она дотех пор находилась. Можно представить себе положение человека самолюби­вого до крайности, каким был обвиняемый, после того как он выслушал признание жены. Вся предыду­щая его семейная жизнь явилась в его глазах отравлен- ною. К каждому воспоминанию о прошлых счастливых минутах, к каждой ласке жены должна была с этой ми­нуты примешиваться мысль о лжи, об обмане; к каждо­му порыву нежности примешиваться воспоминание, что эта же нежность могла принадлежать и другому, и чем дальше шел обвиняемый в своих воспоминаниях, чем ближе подходил он к первым дням брака, тем сильнее и сильнее должны были развиваться эти жгучие мысли, и в конце концов все сходится на чувстве негодования против Чихачева/Но, кроме того, понятно, что когда он узнал от жены, что она шесть лет молчала, шесть лет скрывала такое важное обстоятельство, то в нем поколе­балось прежнее его доверие к ней, а с ним пошатнулось и уважение. Это уничтожение доверия должно было вы­звать мысль о том, что она, и признавшись, еще скрыва­ет кое-что, чего-то не договаривает. Подсудимый — чело­век жизни, человек практичный — не мог не понимать, что в ее рассказе об иэнасиловании есть много неверно­го, много неправдоподобного. И в нем должно было про­снуться тяжкое сомнение о любви жёны к Чихачеву, о добровольной связи с ним, могло даже явиться предпо­ложение, не продолжалась ли эта связь и после -брака, ведь они встречались, могли видеться... Кто обманул до брака и обманул искусно, тот после брака может сде­лать это еще лучше. Такие выводы, такие мысли могли волновать обвиняемого и тяжелым гнетом ложиться на его встревоженную душу. Он весь отдался сомнениям и стал сам растравлять свою рану,требуяот женыобъяс- нения различных частностей ее связи с Чихачевым, за­ставляя ее в сотый раз повторять_все мельчайшие и не соівсем даже чистые подробности. Он сам объяснял нам здесь, как овладело им сомнение, как—то веря, то не веря жене — он с болезненным любопытством расспра­шивал ее «обо всем»... Ho всего этого ему казалось ма­ло, недостаточно. Тогда должна была у него возникнуть мысльопоездке в Ашево, чтобы заставить Чихачава со­знаться, что он действительно изнасиловал, что он «взял то, чего ему не давали», и заставить жену рассказать все на очной ставке с ним. Перейдя от искренности к враждебному недоверию, начав видеть в жене не друга, а обманщицу, колеблясь и видя в ней то жертву, то пре­дателя, обвиняемый требовал от жены доказательств правдивости ее рассказа. Он говорил здесь, что хотел разъяснить им, то есть Чихачеву и жене, что между ни­ми не было любви и нет ее, иными словами, ему нужно было воочию убедиться, что жена не любит Чихачева, что она его презирает, ненавидит... Только ясное выра­жение таких чувств удовлетворило бы его уязвленное сердце и уменьшило бы его сомнения. Конечно, что обо всем этом в деревенском уединении, мир которого был так неожиданно нарушен, говорилось много и долго, на­стойчиво и требовательно. И тогда-то, постепенно, меж­ду обоими супругами должно было родиться и развить­ся предположение о том, что лучшим доказательством совершенного отчуждения ее от Чихачева может послу­жить предложение ему лишить себя жизни. Там,где де­лается подобное предложение, там нет ни любви, ни памяти об ней, а одна прочно сложившаяся ненависть, которая даже человеку, подобному обвиняемому, могла бы показаться на первых порах достаточным доказа­тельством правдивости слов жены.

Я не стану повторять историю, которая разыгралась в Ашеве. Ee фактическая обстановка не подлежит сом­нению. Здесь достаточно описаны и этот грязный кабак, и комната, перегороженная тесовою перегородкою попо-

лам, и запертая дверь в перегородке, и предшествую­щие посещению Чихачева дружелюбные объяснения с ним обвиняемого и, наконец, выход Чихачева из этойко- нурьі — бледного, испуганного, растерянного, почти боль­ного. Для вас важно то, что происходило при этом объ­яснении. B общих чертах все показания свидетелей и предсмертное показание Чихачева сходятся на том, что после длинного и подробнейшего рассказа обвиняемой о своих к нему отношениях, причем муж был зрителем и слушателем, ему внезапно было сказано: «Вы кля­

лись пожертвовать для меня вашей жизнью, она мне теперь нужна, отдайте ее мне». Я не придаю значения той части рассказа, где говорится, что на столе лежа­ли револьвер и кинжал или нож. Они могли лежать по­тому, что были дорожными вещами, взятыми в путь и положенными на стол случайно. Bo всяком случае, труд­но предположить в обвиняемых совершенно бессмыслен­ное желание, чтобы Чихачев тут же, при нцх, порешил с собой. Это всякого навело бы на мысль, что Чихачев коварно убит ими. Ho не подлежит сомнению самое предложение лишить себя жизни. Сами обвиняемые не отрицают его, придавая ему только характер шутки. Ho в таком случае и убийство 26 ноября тоже может быть объяснено шуткою, только неосторожною. Подсудимый говорит, что отнесся к этому предложению своей жены Чихачеву спокойно, даже со смехом, как к вещи совер­шенно несбыточной и невозможной. Ho я не думаю, чтобы это было так, и ввиду того, что последовало за­тем, я полагаю, что для обвиняемого было весьма ин­тересно, чем это кончится и как отнесется Чихачев к сделанному ему приглашению. Если бы предложение о самоубийстве было принято, то это указывало бы луч­ше всяких очных ставок, что Чихачев считает себя глу­боко и безусловно виновным. A если он считает себя ви­новным до такой степени, что по просьбе чуждой емув данную минуту женщины добровольно сходит с лица земли, то она сказала правду и одну только правду. И если она нашла в себе настолько жестокой смелости, чтобы потребовать самоубийства, то значит действитель­но она была опозорена им и между изнасилованием и предложением самоубийства не лежит ничего, кроме

постоянной и глубокой, івырвавшейся, наконец, наружу ненависти и полнейшего презрения; значит она его ни­когда н-e любила, значит, она нравственно была чиста перед мужем и верна ему. Тогда можно ее и проститьза ее невольный проступок... Подсудимый говорил нам здесь, что через все это дело проходит, по его мнению, одна нить, связывающая все его поступки, — сомнение. Он вечно сомневался, вечно недоверял, постоянно нахо­дясь в борьбе с самим собою. Я думаю, что это отча­сти спраіведливо для первого времени — от признания жены до поездки в Ашево. Ho дальнейшие события ука­зывают на нечто другое; через все дело проходит дру­гая нить, приводящая к выводу, что если подсудимый— человек деятельный и честный, то, с другой стороны,это человек злобный и себялюбивый, в котором.мало серд­ца, которому недоступно чувство настоящей любви, не­разлучной со снисхождением, с прощением, с извинени­ем слабостей, ошибок и даже проступков близких этому сердцу людей. Может ли гоіворить о действительной любви человек, который заставляет свою молодую же- ну в грязной харчевне рассказывать своему бывшему, давным-давно .оставленному и мимолетному любовнику все мелкие и щекотливые подробности их отношений и, горя стыдом, напоминать ему вещи, которые давно сле­довало выбросить из памяти, рискуя притом всякую минуту выслушать: «Вы лжете, вы клевещете; дело было не так; вы отдались мне добровольно». Человек, который способен проволочить свою жену через все обстоятель­ства настоящего уголовного дела, подвергать ее терза­ниям своих допросов и поруганиям уездной молвы, бра­нить и бить — и притом не за то, что она виновна, а только потому, что он сомневается,— такой человек связывает свои действия не только нитью «сомнения», но обнаруживает глубоко раздраженное себялюбие, под властью которого в своих злобных и желчных порывах он беспощадно и бессердечно относится ко всему, что его окружает, ко всему, с чем он сталкивается... B этом суть дела, на этом основываются все поступки подсуди­мого. Когда было сделано предложение самоубийства, он не счел нужным разъяснить Чихачеву «шуточное» значение этого предложения — лучшее доказательство, что он сам считал его серьезным. Недаром же впослед­ствии в письме, написанном под диктовку мужа, подсу­димая говорит Чихачеву, что «честь женщины смывает­ся только кровью», и советует ему последовать приме­ру его застрелившегося брата. Чихачев был поражен и совершенно расстроен. Нам достаточно рисовали здесь его характер, чтобы понять состояние его духа в это время. Он был привязан к жизни; хотел жить сам и, де­лая вокруг себя посильное добро, старался давать жить и другим; он любил красоту, ухаживал за женщинами, занимался живописью, был немножко сибарит, немнож­ко художник, немножко ловелас й в довершение всего — мягкий, податливый, нерешительный человек. Ha такого человека предложение лишить себя жизни должно было подействовать чрезвычайно сильно, поразить его, как обухом по лбу, и нельзя поэтому было требовать, чтобы он таил все про себя, не делясь ни с кем своим страхом, своим изумлением, не сказав ни слова даже самому близкому в это время к нему лицу. Нельзя было ожи­дать, что он не примет мер, чтобы, по мере сил, освобо­диться от подсудимого, приказав не принимать его. Это и было сделано. Подсудимый удалилсяксебевдеревню со всеми своими сомнениями и прожил там две недели. Конечно, он не мог рассчитывать,чтоегоприездвАшево и все его последствия могут остаться никому не извест­ными и пройдут незамеченными. Достаточно припомнить рассказ Церешкевича и представить себе обстановку се­ла, куда приезжает мировой судья и, остановившись с женою в какой-то трущобе, ведет, запершись, какие-то переговоры с бледным и испуганным Чихачевым, чтобы понять, какие толки должны были пойти уже по этому одному в окрестности. Спустя две недели подсудимый снова является в Ашево к Чихачеву уже с намерением предложить ему поединок. Хотя Чихачев разъяснил, по­видимому, его сомнения положительным отрицанием из­насилования и отказом от самоубийства, но оскорблен­ное самолюбие — этот главный рычаг всех поступков обвиняемого — все-таки продолжало вопиять, и к нему примешивалось еще чувство ревности, хотя и задним числом. Bce это должно было держать его, отдавшегося своему несчастлю с неразумною страстностью, в возбуж­денном состоянии. Вместе с тем он не мог не сознавать, что поездка егов Ашево кончилась весьма страниоида- же нелепо. Предложение не принято, а театральная об­становка осталась. История эта разгласится, и к пред­ставлению о нем как о человеке крутом, желчном, не­уживчивом присоединится сказание о том, какую он играл смешную и жалкую роль в Ашеве. Понятно, что вслед­ствие этого сознания ему не могло казаться все покон­ченным посредством трагикомического ашевокого свида­ния, а нужно было вывести дело из смешного положения и придать ему более определенный характер. Тогда мог­ла, естественно, явиться мысль вызвать Чихачева на ду­эль, мысль принести дань общественному предрассудку, очень старому, но не дряхлеющему и не сходящему CO сцены. Защитник подсудимого в одной из своих блестя­щих речей сравнил дуэль с войной. Если бы войны сов­сем прекратились, если бы наступили годы «жирного мира», он сказал бы «finis Europae!»[63], как сказал бы то же по отношению к обществу, в котором понятие о чести стало бы столь бесцветно, так заглохло бы, что в защи­ту его человек, хотя изредка, не рисковал бы своим луч­шим достоянием — жизнью. Я в значительной степени C ним согласен. Хотя государство не может не преследо­вать и не карать дуэли, видя в ней преступление против личной безопасности, хотя дуэль не слита органически с правильною жизнью и правильным развитием общест­ва, а имеет в каждом данном случае горячечный харак­тер, но нет сомнения, что это явление, вошедшее B плоть и кровь европейского общества и причины которого не устранимы уголовными карами. Иногда после годов за­тишья вдруг происходит ряд дуэлей в разных слоях — и это лучшее указание на то, что болезнь не излечена, что она таится в организме и время от времени прорывает­ся наружу. Нужно много самообладания, много нравст­венной стойкости, чтобы в крайних случаях не поддать­ся этой болезни, не дать собоюовладетьэтому«предрас- судку». Но такой стойкости в подсудимом не было, его характер был иной, ипонятно,почему,лихорадочноища выхода из своего странного положения, негодуя на сво­его «посаженого отца» и ревнуя его, он сделал вызов. Чихачев. однако, не выслушал этого вызова лично. Он остался верен своему робкому, нервному характеру. Он был еще слишком под влиянием удручающей обстанов­ки первого приезда подсудимых в Ашево, он весь под­дался страху преследования и растерялся до того, что на него, как на пьяного,наделишапкуипальто,посади- ли его в коляску и увезли. Ho еще непоследовательней вел себя подсудимый, держа себя с полным отсутствием какого-либо достоинства. Он не хотел дождаться, пока Чихачеву будет передан его вызов, он вполне удовлетво­рился ответом Церешкевича и снова дал волю своему гневу. Совершенно забыв всякую сдержанность и прили­чие, и он, и его жена производят в чужом доме шумный обыск, громко и непристойно ругая Чихачева, и таким образом приподнимают еще более завесу над тем, что должно бы быть для всех посторонних тайною. Они сами своим поведением развязывают язык Церешкевичу и да­ют повод к ряду невыгодных для них толков и пересу­дов. Чихачева никак нельзя упрекать в том, что он «не хранил свято» тайну своих отношений к подсудимой. Луч­шим доказательством этого служит показание фон Pa- аб^на о том, что когдабыла получена телеграммаот Це­решкевича, где говорилось, что «они»гонятсязаЧихаче- вым, то все семейные разумели под словом «они» жену Чихачева и близкое к ней лицо. Никто из них не поду­мал на подсудимых. Значит, Чихачев даже своим друзь­ям, своим близким никогда не говорил о странных тре­бованиях, о преследованиях подсудимых и о том, что выставляется причиною этих бедствий. Итак, подсуди­мые своими обысками,своеюгоньбоюзаЧихачевым,всем шумом и суматохою, которую они наделали,самшразоб- лачили свою историю, сами дали богатый материал для досужего любопытства и рассказов. Подсудимый был для Ашева «особа» и, конечно,возбуждалсвоимидейст- виями общее внимание.Приехал мировойсудья сженою, •таинственно заперся втроем, потом не был принят, не­много спустя опять приехал и опять с женою, а другой мировой судья в то же время в чужих шапке и экипаже бежал, производили обыск, ругались, гнались, пресле­довали... Какая обширная канва для всевозможных рас­сказов, для вымыслов и догадок! Надо прибавить кэто- му еще то, что сам обвиняемый нисколько не обязывал Церешкевича молчать, что, встретившись с ним в Новор- жеве, он сказал: «Передайте Чихачеву, что я вызываю его на дуэль», и когда Церешкевич ответил, что Чиха­чев, вероятно, не станет драться после сделанного ему предложения, то обвиняемый заметил: «Да, это было тогда, а теперь я предлагаю дуэль», подтверждая этим, что было предложено самоубийство. И если сопоставить все сказанное мною о действиях обвиняемых с обста­новкою, в которой о«и действовали, то станет, как я ду­маю, понятно, что подсудимый, зайдя так далеко, не мог уже удовлетвориться покупкою дуэльных шпаг и непринятым вызовом на дуэль...

Господа присяжные заседатели, вероятно, многим из вас известны условия жизни в уезде и вообще уездная обстановка. Известно, какой сон, какое вялое спокойст­вие царит в уголках так называемой провинции, как ма­ло, в большинстве слѵча.ев, занято местное население ин­тересами общественными и живыми вопросами, кото­рые волнуют и занимают жителей столиц и больш.их го­родов, и, наоборот, какую особую цену имеют в глуши уезда такие новости, которые связаны с определенным лицом, так сказать осязаемым, всем лично известным... B особенности возбуждают интерес новости о лице, за­нимающем какое-либо общественное положение, какой- нибудь видный в уезде пост. Понятен интерес, с кото­рым местное общество следило за похождениями такого человека, как подсудимый, бывший мировой посредник, председатель земской управы, мировой судья, а тем бо­лее за поступками, действительно выходившими из ряда обыкновенных. Слух, пошедший после резких и неблаго­разумных действий подсудимого, должен был оживить и возбудить все местное общество, скуднЪе новостями, богатое любопытством. Ашевская история с ее подроб­ностями— самоубийством, вызовом и погоней — была камнем, брошенным в стоячую воду, от которого все за­колыхалось и пошли расходиться все далее и далее кру­ги, волнуя болотную тишь да гладь. Лучшие доказа­тельства того, как разрастались рассказы и сплетни о подсудимых и Чихачеве, находятся в письмах Церешке-

вича, по ним можно проследить, как молва к простому предложению самоубийства постепенно присоединила револьвер, потом кинжал, затем стакан яду, наконец, петлю, так что бог знает., до каких способов самоубийст­ва добралась бы эта молва, если бы события не дали ей другого материала... Притом, вспомните личный харак­тер и положение подсудимого в уезде. Человек всех ру­гал и корил, и вдруг у него у самогооказывается боль­ное место, да еще какое больное! Он — который на всех смотрел презрительно — у себя дома поставлен в фаль­шивое положение обманутого мужа; он — считавший, всех идиотами—сам действует совершенно безрассуд­но; он — этот самолюбивый гордец — унижен, осмеян, обманут... Какой богатый материал для недоброжелате­лей, которые, конечно, должны были за него ухватить­ся, захлебываясь от радости, ухватиться и разглашать его, выпуская «чихачевскую историю» в разных издани­ях и с новыми вариантами вроде стакана яду, петли и т. д. Уйти от этих сплетен и слухов было не только труд­но, но просто невозможно. Подсудимый—мировой судья; ему по должности приходилось принимать ежеднев­но приезжавших по делам, объясняться с ними, и все слухи и пересуды, им же самим вызванные, должны были вторгаться к нему в виде намеков, косвенных взглядов, непрошенного оскорбительного участия, лжи­восочувственных вопросов и т. п. И так каждый день! И более мягкий человек раздражился бы при мысли, что в его семейный мир внесен разлад, который всякий считает себя вправе заметить, чтоегочастнаяжизньсде- лалась добычею любопытных глаз и праздных языков. Понятно, как это действовало на обвиняемого при его желчности и раздражительности, при том безграничном самолюбии, которое выказывал он не раз. Понятно, что. он мог до крайности негодовать ка виновника всего это­го и, забывая в своем ослеплении про себя, про свой об­раз действий, начать ненавидеть Чихачева всеми силами души. Он уехал за границу... Я не стану утверждать, что он это сделал с тем, чтобы догнать Чихачева: на это нет указаний в деле. Вероятно, он это сделал с тем, что­бы немного забыться и вырваться из той среды и атмос­феры, где ему тяжко дышалось и жилось после всего,

что он наделал. Ho это ему не удалось. Иные люди и новая природа не облегчили, не развлекли его. Он унес с собою и за границу свои тревоги и свою домашнюю, едкую печаль. Он проводил бессонные ночи и посвящен­ные бесцельной беготне дни за границей, как сам это объяснил здесь. Ho, кроме того, у нас есть один факт, который указывает на его душевное состояние, а имен­но письмо, которое он писал к Чихачеву из Берлина, из первого города, где впечатления новой жизни должны были обступить его, письмо, в котором говорится: «Нет ничего возмутительнее, когда личность, пошлая и нич­тожная во всех отношениях, прозябает, не сознавая сво­ей гадости. B вас нет ничего цельного. Вы глуповаты, пошленьки, мерзеньки... Одно только прилагательное применимо к вам не в уменьшительной степени: вы трус! Чем больше вдумываюсь в вашу личность, тем все гаже и гаже она мне становится. Ни одного смягча­ющего обстоятельства!».

Вы видите, господа присяжные, как быстро развива­лась ненависть подсудимого к Чихачеву, как из челове­ка, который, по своим собственным словам, был почти спокойным зрителем очной ставки жены своей с Чиха­чевым, из человека, который затем предлагал способ серьезно решить дело поединком, он обращается в про­стого ругателя, стараясь излить накопившуюся злобу хоть на бумаге, и пишет письмо, если можно так выра­зиться, с пеною у рта. По возвращении подсудимых из- за границы уезд принял их в свои объятия, и их, конеч­но, встретило все прежнее — и обстановка, и рассказы, еще более разросшиеся в их отсутствие, которое объяс­няли погонею за Чихачевым. Они уединились у себя и снова показываются на свет лишь 26 ноября, в день убийства. Ho у нас есть хороший материал, чтобы су­дить о том, что они делали в это время. Это дневник подсудимой. B нем, как и во всяком дневнике, надо от­личать^ две стороны: личную и фактическую. Всем лич­ным рассуждениям дневников доверять следует весьма осторожно. Человек против воли, ведя дневник, всегда почти рисуется перед кем-то третьим, перед каким-то будущим читателем, даже каясь в прегрешениях и пы­лая негодованием против самого себя. Поэтому, мне ка­жется, что в дневнике вообще трудно найти правдивое изображение личности и ее внутреннего мира; наконец, эта часть составляет такую сокровенную принадлеж­ность каждого, что ее приличнее вовсе й не касаться. Ho факты, выставленные в дневнике, события, указанные в нем, принадлежат исследователю и заслуживают в значительной степени веры. Из дневника обвиняемой мы узнаем, что, вернувшись в Андрюшино, муж ее окончательно предается своему гневу; Чихачева нет, со­рвать злобу не на ком, отомстить пекому; и вот эта зло­ба и месть обрушиваются на жену. Она начинает горь­кими страданиями и унижениями искупать ту неосто­рожность, о которой сама теперь сожалеет, упрекая се­бя в* том, что созналась мужу. Подсудимый всю почти первую половину ноября обращался с женой, как самый неразвитый, ослепленный и бессердечный человек, сме­няя это обращение по какому-то особому настроению ласками и нежностью... Он не только заставляет ее вновь и вновь рассказывать все мелкие подробности своих отношений к Чихачеву, не только мучит ее по временам своим молчанием по целым дням, не только называет в глаза разными неприличными именами, но замахивается на нее стулом, бьет ее чубуком и наносит удары кулаком, от которых лицо ее заливается кровью. Он подвергает ее медленному мучению выпытывания признаний, так сказать,поджариваетнамедленномнра-в- ственном огне, и при одном имени Чихачева, около ко­торого, однако, вращаются все пытливые расспросы, приходит в ярость. Очевидно, что этот человек отдался всецело своему страшному гневу. Отсутствие снисходи­тельности и терпимости, ему свойственное, так дало восторжествовать этому чувству, что оно заглушило все проблески других благородных чувств: не видно и следа сострадания к жене, жалости и уважения к женщине... Он или молчит, или бушует один в доме. Ничто его не интересует, он весь отдался своему недостойному, живот­ному гневу, который сам себя питает... Жена его плака­лась, по институтской привычке изливалась в дневнике, уличала себя в том, что считает «днями блаженства» дни, когда его нет дома, и, убегая ночью с постели, ло­жилась на снег в надежде захворать и умереть... Нет сомнения, однако, что не жена была главным предметом его злобы. Она просто попадалась под руку. Это был Чихачев, заводчик всему, в его глазах, злу, заставив­ший жену стать в такое положение, которое вызвало впоследствии с ее стороны сознание, а со стороны подсу­димого необходимость разъяснить это сознание, наде­лав при этом ряд несообразностей, которые подали по­вод к различным сплетням, и т. д. Вот против кого дол­жен был питать главным образом злобу подсудимый. Вот чьего имени он не мог слышать, не сопровождая его бранью и побоями той, которая являлась перед ним живым напоминанием о ненавистном человеке. Ho чело­век, подобный подсудимому в этот период его жизни, не может относиться к своему недругу с каким-нибудь по- лучувством; он должен его ненавидеть глубоко и страш­но, а ненависть неразлучна с желанием устранить, унич­тожить ненавистный предмет, лишить его возможности физически и нравственно давить и возмущать своим присутствием. И чем недоступнее этот предмет, тем OH ненавистнее! A Чихачев был почти недоступен для под­судимого; он скрывался и только, на общее несчастье, постоянно вставал перед ним в его воспоминаниях. Я думаю, что в припадках гнева, во время которых послед­ний истязал жену, у него не могло небытьжелания на­нести вред еще больший и неизгладимый Чихачеву, на­столько более сильный, насколько, по его мнению, Чи­хачев являлся сравнительно с женою более преступным. Мы видим намеки на это в письме подсудимой к Чиха­чеву. Оно писано ею самою, но проникнуто мыслями и выражениями мужа, который его исправлял и редакти­ровал. Из него видно, до какого озлобления дошел он сам, дошла и жена его. Они «не хотят пачкать рук в жалкой и презренной крови Чихачева», им нужно «удов­летворить свою злобу», нужно «избить очень больно», Чихачеву посылается пощечина в надежде сделать то же и на деле, его называют«идиотомибессознательным подлецом», ругаясь над его родственным чувством, ему советуют последовать примеру брата — застрелиться на охоте и т. д. Такое письмо, написанное женою под дик­товку мужа, указывает на нескрываемую ненависть, на злобу, которая кипит и льется через край, так что слова «честь женщины восстановляется только смертью» зву­чат в нем вовсе не простою угрозою. Притом, там, где можно написать такие вещи издалека, там гораздо худ­шее можно сделать вблизи, лицом к лицу.

Ho такое состояние не может длиться долго — необ­ходим исход, какой бы то ни был. Подсудимый, очевид­но, жаждал встречи с Чихачевым... Дуэль отдавала бы ему хоть на несколько минут Чихачева в руки, дуэль за­стилала бы собою глупую историю в Ашеве и показыва­ла бы, что с ним шутить нельзя... C этим предложением он и является к Чихачеву. Мы знаем, как оно было сде­лано,— подсудимый согласен в этом с Церешкевичем, фон Раабеном и Поповым... Имел ли Чихачев основание отказываться от дуэли, имел ли подсудимый право него­довать на этот отказ и считать себя затем вправе на все против Чихачева? Если человек оскробленный может согласно существующему обычаю вызвать другого на дуэль, то он во всяком случае должен удовольствовать­ся тем, что сделал вызов и потребовал удовлетворения. Он принес свою дань предрассудку и показал, что его нельзя безнаказанно оскорблять. Если противник отка­зывается от дуэли, он заслуживает, быть может, в гла­зах вызвавшего громкого названия труса, жалкого и мелкого человека, который имеет дерзость оскорблять и не имеет смелости расплачиваться за свои оскорбления. Ho этим и должно все окончиться. Там же, где человеку, отказавшемуся от дуэли, настойчиво и неотступно пред­лагают ее, где его преследуют и, несмотря на доводы, что он не считает себя обязанным принимать вызов, вся­чески принуждают идти драться, там будет уже не ду­эль, а нечто худшее. Там его заставляют или самого выйти под пулю, следовательно,подготовляютемуубий- ство, или заставляют против воли посягнуть на жизнь лругого, то есть сделаться убийцею. Bo всяком случае совершается преступление или против него, или его са­мого заставляют совершить преступление. Я думаю, что всякий, кто не считает себя обязанным принять вызов, имеет нравственное право отказаться, приняв и все об­щественные последствия такого отказа, а тот, кто станет после отказа насильно, угрозами и запугиванием тащить его к барьеру, тот станет в положение нападающего*

Чихачев не захотел драться.Этоеголичноедело,непод- лежащее нашему суду. Он мог иметь свои основания, общественные, личные... мог думать, что уже поквитал­ся с подсудимым. Наконец — и это главное — он не счи- іал себя виноватым., Этомуотказупредшествовал,одна- ко, целый ряд писем, полученных Чихачевым от Цереш­кевича. Нельзя не пожалеть о той роли, которую играл в этом случае г-н Церешкевич. Увлекаемый чувством дружбы, он хотел охранить своего друга от несчастья, а между тем близоруким образом волновал и только пу­гал его, поселяя в нем излишние опасения своими под­робными отчетами о том, что делается .и говорится в уезде. Письма эт.и постоянно держали Чихачева в стра­хе. Мы знаем, что произошло 26 ноября. Приехав сюда, подсудимый прежде всего отправился в адресный стол и взял справкуоЧихачеве,которыйотмеченбыл поехав­шим в Москву. Желая узнать, когда он вернется, и во­обще разузнать о нем, подсудимый, как всегда нераз­лучный с женою, вдруг узнает, что Чихачев здесь и жи­вет у своей сестры. Идя по лестнице к сестре Чихачева, обвийяемые, конечно, были под давлением всего пережи­того ими и всех мыслей, волновавших их... Лишь только перемолвили они несколько слов с Чихачевым, ему была вновь настойчиво предложена дуэль, я когда он от нее отказался, произошел тот факт, который мы признаем убийством в запальчивости и раздражении.

Мне приходится перейти ко второй части обвинения и разобрать, существовало ли действительно намерение совершить такое преступление, выразился ли в действи­ях обвиняемых в данном случае умысел убить Чихаче­ва. Я старался подробно выяснить делоито,что должно было происходить с подсудимым до самого приезда его на квартиру Чихачева. Ненависть его к Чихачеву долж­на была дойти до крайнего предела. Недоставало только толчка, чтобы эта ненависть, прорвавшись гневной бу­рей, проявила себя каким-нибудь насильственным, кро­вавым Действием. Этот толчок был дан отказом Чихаче­ва отдуэли; вслед за нимпроизошлонасилиесостороны подсудимого, состоявшее в убийстве. Обращаясь к дово­дам о том, что он имел намерение убить Чихачева, вос­становим то, что произошло в квартире Чихачева. Из по- казаний свидетелей картина происшествия представля­ется довольно ярко. Когда подсудимый со своею женою быстро и смело вошли в квартиру Чихачева, последний вышел к ним навстречу, оставив в соседней комнатефон Раабена и Попова. Эти лица услышали разговор о письме; за разговором последовало какое-то предложе­ние, на которое последовал решительный отказ от дуэли со стороны Чихачева; затем наступил момент молчания, смененный движением, шумом, вознею. Произошел, как характеристически выразился здесь дворник Ильин, «бунт». Этот бунт услышали и другие лица. Первое ли­цо, которое явилось усмирять бунт, был дворник Иль­ин[64]. Вы помните его оживленное показание, хотя крат­кое, но очень ясное. Он застал подсудимого стоящим пе­ред Чихачевым, который был прижат к дивану, и нано­сящим ему удары. Когда он бросился к ним, чтобы от­толкнуть нападающего от Чихачева, и когда хотел схва­тить его руки, то почувствовал, что ему что-то поранило пальцы. Тогда он увидел в руке подсудимого нож и за­кричал об этом. Выбежали Попсе и фон Раабен. Пос­ледний бросился на подсудимого и стал его оттаскивать от Чихачева, а Попов крикнул дворнику, чтобы он дер­жал обвиняемую. Когда фон Раабен оттаскивал подсу­димого, держа его за одну руку, он в то время действо­вал другою рукою, отталкивая от себя Чихачева, кото­рый был в самозабвении и, наступая на него, бессозна­тельно, очевидно, потерявшись, наносил удары. Нако­нец, фон Раабену удалось свалить подсудимого на диван и обхватить; Чихачев, стоявший тут же, сказал, несколь­ко успокоившись: «Ну, слава богу, все кончено, теперь надо за полицией!». Действительно, для него все было кончено: у него оказались тяжкие и глубокие раны, от которых он на другой день и скончался, протестуя до последней минуты против обвинения, возведенного на него подсудимою... Для определения, было ли в этом нанесении ран желание совершить убийство, надо обра­тить внимание на орудие, которым нанесена смерть; рассмотреть, когда именно орудие это было пущено в ход, каким образом им действовали, как обвиняемыеве- ли себя потом, и вообще вглядеться в характер их дей­ствий. Орудием преступления был нож, хорошо отточен­ный, довольно массивный, который, по показаниям само­го обвиняемого, был с довольно тугою пружиною. Обви­няемый говорит, что когда он был свален на диван, та там он вынул нож, обеими руками раскрыл его, и затем не помнит, как нанес удары.

Ho, господа присяжные, я думаю, что вы не повери­те этому рассказу. Вы слышали показание дворника. Он первый вошел в комнату, бросился на борющихся и по^- лучил раны ножом по пальцам. Что это было до появ­ления фон Раабена, видно из того, что, когда фон Paa- бен оттаскивал подсудимого от Чихачева, дворник дер­жал уже обвиняемую на другом конце комнаты. B это время кровь шла у него из руки и испачкала кофту и рукав обвиняемой, следовательно, он был ранен до это­го, то есть до того, как Раабен, схватив.подсудимого за^ руки, приказал ему держать обвиняемую. Она стреляла, находясь в руках дворника, уже в то время, когда муж. ее был пригнут к дивану Раабеном, а Чихачев стоялпод- ле. Следовательно, дворник мог получить раны в руку только до участия в деле фон Раабена. Затем, из пока­зания фон Раабена видно, что он обхватил подсудимого и держал его крепко, когда они были на диване. Если даже предположить на минуту, что подсудимый мог вы­нуть из кармана и открыть нож в это время, то кому же достались бы его удары, если он, как говорит, наносил их бессознательно, как не тому, кто лежал на нем, и ра­ны были бы нанесены не по рукам, которые егоЪбхваты- вали, и не в грудь противника, потому что он плотно-, прилегал ею к подсудимому, а только в спину или в бок. Этим противником, противкоторогомогзащищатьсяпод- судимый, был фон Раабен. Между тем фон Раабен, как. вам известно, остался невредим, исключая незначитель­ной царапины на руке, а раны нанесены были Чихачеву, который стоял в стороне, около дивана. Каким образом человек, обхваченный и крепко прижатый к дивану, на­носил удары не тому, кто его держит, а другому, стоя­щему около дивана? Наконец, если и предположить, что подсудимый в это время нанес Чихачеву удары, то куда же они могли быть нанесены? Очевидно,вту часть

тела, которая была на одной линии с лежащим на дива­не, то есть в нижнюю часть живота или в верхнюю часть ног, в бедра, а между тем раны нанесены в верхнюю часть груди. Подсудимый говорит, что стал наносить удары ножом лицам, которые его держали, сам себя не помня и силясь обороняться. Ho если обороняться, TO значит сознавать, что и зачем делаешь. От чего же и от кого обороняться? От лиц, которые его держат, чтобы прекратить драку и передать его полиции, так как Чиха­чев его уже не трогал. Ho набуйствовать и нашуметь в чужой квартире и защищаться с ножом в руках от гро­зящего прихода полиции — это такое странное объясне­ние, которое не заслуживает доверия. Для такой защиты нож был не нужен. Затем, если бы он действительно за­щищался, то раны и были бы нанесены тем, которые его держали, а не Чихачеву, который стоял в стороне. При­помните, как им вообще объясняется употребление в де­ло ножа. Он помнит все: как вынул нож, как раскрыл его обеими руками и даже как держал его лезвием вниз и т. д., а затем совершенно забывает, как и кому нано­сил удары. Ho обе части его объяснения стоят в проти­воречии, которое ему и было замечено одним из членов суда. Или он помнил все, или ничего не помнил... Если поверить объяснению, что он не действовал ножом, по­куда не был на диване, то можно ли допустить, чтобы ему дали время не только достать и раскрыть нож, но еще и нанести четыре раны, и притом, по странномусте- чению обстоятельств, именно тому, КОГО OH не выносит и ненавидит. Bce эти объяснения подсудимого неправдо­подобны и надо их отбросить. Они противоречат истин­ным обстоятельствам дела. Когда же он наносил удары и когда открыл нож? Этого не могло быть в то время, когда фон Раабен оттаскивал его за одну руку и когда другая была свободна, так как он сам признает, что од­ною рукою нельзя было открыть тугой, снабженный пружиною нож. Следовательно, он был вынут и открыт еще до того, как фон Раабен схватил его за руку и стал тащить от Чихачева. Чихачев, идучи на подсудимого в это время, в самозабвении ударял его руками, махая ими,— и на них оказались следы режущего оружия: на ладони одной руки порез, на соединении кисти левой руки с предплечьем еще порез и около локтя другой ру­ки два пореза. Очевидно, что в это время в руках его уже был раскрытый нож. Следовательно, главные раны были нанесены до того времени, когда фон Раабен стал разнимать дерущихся. Мы знаем, что фон Раабен и По­пов слышали из соседней комнаты вопросы и ответы, затем, как говорит фон Раабен, наступил момент молча­ния. Потом раздался шум от падения, и началась возня и крики, и когда они вбежали, борьба была уже в раз­гаре. Так и должно было случиться. Возмущенный отка­зом Чихачева от дуэли, получив тот нравственный тол­чок, ,o котором я уже говорил, подсудимый отдался весь своему гневу и почувствовал в себе прилив г крайнего бешенства. Известно, что в такие минуты дыхание спи­рается в стесненной груди, голос иссякает, чтобы заме­ниться затем, после нескольких мгновений зловещейти- шины, бессмысленными, дикими звуками, которые все разом силятся вырваться из горла, облегчая болезненно сжатое сердце... B жестоком гневе наступает обыкно­венно несколько секунд молчания, характеризующего момент, в который разум быстро исчезает, уступая ме­сто животной злобе, и, наконец, ярость разражается — ударами, криками, пролитием крови... To же, без сомне­ния, было и здесь. Момент молчания, подмеченный сви­детелями, обличает именно этот переход от гнева сдер­жанного к гневу, не знающему никаких преград. Мы знаем, что подсудимый ударил кулаком в лицо Чихаче­ва. Чихачев упал. B эту минуту был самый удобный мо­мент выхватить и раскрыть нож и, пока Чихачев поды­мался с полу, приготовиться встретить его ударами но­жа. И действительно, посмотрите на расположение ран. Обе они находятся в груди, одна посередине, другая не­сколько выше и ближе к боку. Одна представляет ре­заную рану и, проникая в грудь, идет сверху вниз; дру­гая нанесена спереди назад и представляет колотую ра­ну. Если допустить, что подсудимый нанес удары вдру- гое время, а не тогда, когда Чихачев поднимался после падения, то никак не могли образоваться такие раны. Они были бы обе колотые, если предположить, ЧТО OH нанес их в то время, когда фон Раабен оттаскивал его за левую руку, и во всяком случае были нанесены снизу вверх, ибо Чихачев был выше его ростом. Чтобы нане­сти резаную рану сверху вниз, подсудимому нужно бы­ло сделаться ростом выше Чихачева. A такое положение могло бы быть только, когда он стоял, а Чихачев при­поднимался после удара кулаком. Вторая рана — коло­тая и ниже резаной — нанесена, очевидно, когда Чиха­чев, встав во весь рост, бросился на подсудимого, что­бы защищаться. Определив по возможности, когда были нанесены раны, надо посмотреть и на места, куда они нанесены. Человек, в бессознательном состоянии защи­щающийся от нападения, стал бы наносить раны куда попало. Ho здесь удары были нанесены верною, твердою рукою в одно преимущественно место и проникали глу­боко. Они нанесены почти рядом в грудь, около сердца. Наносивший не мог не понимать, что по месту, куда он направляет удары, он наносит смертельные раны. Под­судимый не был з бессознательно.м состоянии. Где соз­нательно открывают нож, там не действуют им тотчас же бессознательно. Выхватив нож против человека, ко­торого он первый же ударил и с такой силой, 'что сшиб с ног,— не значит защищаться, а значит — желать нане­сти ему серьезный вред, большое зло. Ho зло, наносимое ударами длинного и отточенного ножа в грудь,— есть смерть. Защита, может быть, будет утверждать, что тут была простая драка и раны нанесены в пылу обоюдной свалки. Ho драки происходят обыкновенно так: сойдут­ся люди без всякой предварительной ненависти, выпьют, поспорят по пустому и всегда неожиданному поводу и... подерутся, норовя ударить в лицо, «съездить» в зубы, схватить за волосы, за бороду, «оттаскать» противни­ка... Если причинится кому-нибудь при этом смерть, TO это несчастная случайность, неожиданная, никем не желанная. Ho там, где перед убийством так долго наки­пала ненависть, где она постоянно возрастала, там убийство совершено не в драке, которая не предполага­ет предварительной долгой, заглушаемой и, наконец, прорвавшейся наружу злобы. Кроме того, посмотрите на поведение подсудимых. Убивший другого в драке и узнавший, что вместо того, чтобы «побить», он «убил», придет в ужас, падет духом, не будет знать, что делать, -особливо если он сколько-нибудь развитой человек. Ho

что делает подсудимый? Запертый в комнате, он заку­ривает папироску, чувствует аппетит, просит чаю, спра­шивает, умер ли Чихачев, и,- отвечая на вопрос своей жены, что он, а не она его убила, берет на себя заслугу этого дела, а когда ему говорят, что Чихачев умер, про­вожает его спокойными словами: «ну, и бог с ним!».

Когда человек убивает в драке, он бывает поражен, озадачен, сам убит случившимся, а когда человек уби­вает другого вследствие глубокой к нему ненависти и когда пролитая кровь завершает эту ненависть, он бы­вает спокоен, он притихает, чувствует некоторое удовле­творение, как это обыкновенно бывает после всякого страстного душевного движения. Такое удовлетворение своей ненависти и гнева почувствовал и подсудимый. Ero папироска, его аппетит, его «не ты, я его убил» и его «ну, и бог с ним» — указывают на это. Притом, если бы он хотел только драться, то какая же была бы цель этой драки? Он пришел для того, чтобы вызвать Чиха­чева на дуэль, то есть или своею жизнью пожертвовать, или убить его. Это ему не удалось. Чего же может же­лать затем? Поколотить противника, подбить ему глаза, разбить зубы и за это быть отправленным в полицию, судиться у мирового судьи и, быть может, быть про­щенным тем же Чихачевым?! Ho разве такого человека, каким мы знаем подсудимого, мог удовлетворить этот пошлый исход? Разве этого довольно было бы для его израненного сердца и омраченной ненавистью души, для* его раздраженного самолюбия? Тогда создастся целая легенда о мировом судье, судимом мировым судьею за побои, нанесенные мировому же судье. Нет, здесь НЄ" было драки! A не было драки, так было желание убить. Это вывод, по моему мнению, неизбежный. Ho, быть мо­жет, скажут, что Чихачев тоже нападал на подсудимо­го, наносил ему удары. Можно ли, однако, требовать, чтобы он оставался спокойным и не трогал человека,, свалившего его и бьющего ножом в грудь? Можно ли это требовать, в особенности когда этот человек почти- насильственно пришел в квартиру Чихачева и когда последний видел перед собою давнего преследователя и смертельного врага? И если Чихачев умирает от уда­ров, нанесенных ножом в такое место, где смерть почти» неизбежна, нанесенных человеком, который давно кипел против него гневом и преследовал его, добиваясь своей или его смерти, и встретил окончательный отказ в удов­летворении этого желания, мы имеем право сказать, что человек этот хотел убить своего врага, сказать, что под­судимый убил его в запальчивости и раздражении. Он весь отдался своему гневу. «Ты не хочешь мне дать удовлетворения как человек общества — я на тебя напа­ду, как на зверя, беспощадно и с оружием в руках; ты не хочешь видеть дуло пистолета — я тебе дам отведать ножа; ты волей или неволей испортил мне мою жизнь— я у тебя отниму твою!». И он убил Чихачева...

Остается сказать о подсудимой. Ee участие в этом деле является преступным. Мы видели, что она постоян­но ходила за мужем на буксире и, действуя под его ру­ководством, не отрезвляя и не останавливая его, охотно присоединялась к его озлоблению. И для нее Чихачев являлся таким же ненавистным роковым человеком,ках и для мужа; он казался и ей причиною всего зла; ему писала она, что жаждет его крови, забывая, что не он, а она сама вместе с мужем причина всех уездных исто­рий и сплетен... Принеся мужу повинную, признав себя перед ним обманщицею, она не могла уже заявлятьпре- тензий на самостоятельность и, смотря на все из-подего руки, стала разделять его ненависть и злобу. Бросаясь в снег, плача и перенося побои, она, конечно, искала, подобно мужу, выхода и думала, что все может, соглас­но его мнению, разрешиться и успокоиться дуэлью. B надежде на то, что состоится что-нибудь окончатель­но, что устроится с ненавистным человеком поединок, она является с мужем к Чихачеву. Тот снова отказывается. Следовательно, опять пойдут сомнения, опять нравст­венная пытка, долгие расспросы, необходимость выво­рачивать свою душу и шевелить постыдныеподробности прошлого; это невозможно, невыносимо!.. И вот и в ней должно было развиться крайнее раздражение, и увле­ченная шумом борьбы, видя перед собою виновника сво­их зол, она' дважды стреляет в Чихачева с тем, чтобы его убить. Она хотела его убить. Вспомните ее пись­мо, вспомните бесчеловечное предложение, которое она решилась сделать Чихачеву в Ашеве, вспомни­те ее желание знать: ей ли принадлежит право считать себя убийцею Чихачева, обратите, наконец, внимание на то, что нельзя бессознательно дваж­ды стрелять из револьвера, курок которого надо каждый раз взводить. Вы можете к ней отнестись сни­сходительно: не она убила Чихачева, а выстрадала очень много, но вы не должны забывать, что вследствие ее двукратного обмана возникли у ее мужа сомнения, раз­решившиеся убийством Чихачева... Я обвиняю подсуди­мых, согласно с определением судебной палаты, в том, что одна покушалась на убийство Чихачева, а другой убидиего в запальчивости и раздражении. От вас, госпо­да присяжные заседатели, зависит решить их участь. Пробегая мысленно все это дело, к невеселым мыслям прихожу я. Оно сводится к смерти человека, безусловно доброго, который в нашем обществе, небогатом беско­рыстными деятелями и сознательно честными людьми, приносил свою значительную долю пользы, содействуя народному образованию, устроив училище, помогая уч­реждению ссудо-сберегательных товариществ и выводя бедняков из мрака к свету... За слабость характера, за давно прошедшее увлечение он заплатил ценою жизни. Ero далеко не бесполезную жизнь прекратил не человек неразвитой, грубый, который не ведает, что творит во гневе своем, но человек образованный, развитой, могу­щий правильно оценивать свои поступки, человек, кото­рый был судьею и преподавал другим уроки уважения к личности и закону, уроки обуздания своих порывов. Мне думается, что с вашей стороны по отношению к не­му должен последовать строгий приговор, который ука­жет, что на защите человеческойжизнистоит суд, кото­рый не прощает никому самоуправного распоряжения существованием другого. Подсудимому, стоявшему на видной ступени в обществе, умевшему быть полезным деятелем и слугою общественных интересов, много было дано. Hp кому много дано, с того много и спросится, и я думаю, что ваш приговор докажет, что с него спраши­вается много...