IV

При тех затруднениях, издержках и хлопотах, с которыми сопряжено ходатайство по делу, не мудрено, что на всяком шагу у нас встречаются противники суда и судопроизводства; не мудрено, что, рассуждая не хладнокровно, они не всегда умеют отличить несовершенство правила от ошибки или злого умысла в исполнении, необходимое и существенное от излишнего и случайного.

История показывает, что это смешение понятий встречалось не только между простыми людьми в массе публики, но и между философами и политиками. Некоторые и теперь готовы почитать вообще всякое судебное производство злом, и стараются к искоренению этого зла направить всю деятельность законодательства. Умножение исков и тяжб служит, по мнению их, несомненным признаком испорченности нравов в обществе; ябеда является последствием тех же форм и обрядов, которые установлены для того, чтобы ей противодействовать. Для прекращения зла, иные предлагают обрезать до последней крайности, либо вовсе уничтожить судебные формы, для того, чтобы быстрым разрешением дел уничтожать зло в самом его начале; другие предлагают заменить суд и всю его обрядную обстановку патриархальным разбирательством судей - правителей; третьи думают заменить судебное разбирательство третейским или ввести повсеместно суды примирительные.

Вопрос о необходимости судебных форм, сильно занимавший ученых и философов в XVI, XVII и XVIII столетиях, ныне принадлежит уже к числу решенных. Существенная задача всякого процесса конечно весьма проста: суд должен сказать сторонам свое решение. Но не должно забывать, что есть необходимые условия, вытекающие из самой сущности процесса, без которых эта задача не может быть разрешена удовлетворительно. Невозможно сказать решение, не выслушав сторон; невозможно выслушать их без явки их на суд; невозможно судить, не взвесив обвинений и оправданий; невозможно добраться до истины, не прибегая к предположениям.

На суде происходит борьба, спор между сторонами: для борьбы необходимы правила и порядок боя, спор невозможен без последовательного движения (processus) от общих начал к частным выводам и приложениям. Спор происходит о праве: предмет его должен быть определен, чтобы стороны не уклонялись от него, и чтобы известно было, чего каждая требует и против чего защищается, что подлежит судейскому рассмотрению, и что должно быть оставлено без внимания. Право утверждается на фактах: необходимо определить материальные их признаки, то есть систему доказательств. Чем ближе знакомишься со всеми подробностями процесса и его условиями, тем полнее убеждаешься в необходимости твердых правил для руководства судьям и тяжущимся. Не возможно представить себе процесс без форм и обрядов: эти обряды могут быть ничтожны разве только в краю тесном или бедном, где не развиты еще гражданские отношения и понятия о праве собственности, где торговля и промышленность стоят еще на низкой степени; но и здесь необходимо предположить полное соответствие частной воли каждого гражданина с законом: не было бы нужды в обрядах и формах суда, если бы, например, стороны всегда являлись в суд по первому требованию, если бы каждая из них искренно желала обнаружения истины и не увлекалась личным интересом, если бы допрашиваемые лица всегда говорили одну только правду, если бы судьи, постоянно способные и достойные, не могли ни ошибаться, ни разногласить, ни увлекаться за пределы своей власти, и т.п. Очевидно, что при подобных условиях не нужно было бы вовсе и суда, но если он нужен, то нужны и формальности. Они составляют благодетельное обеспечение тяжущихся от судебного произвола и от личного влияния; служат судебному производству остовом, на котором оно укрепляется и удерживается в порядке. Если отнять формы, то все судебные действия должны будут смешаться, и вместо стройного порядка образуется судебная путаница, в которой только недобросовестность и произвол могут свободно действовать. Естественно однако же, что не всякий вид суда требует одинаковых форм, и в одном и том же количестве; одна и та же форма, на разных степенях суда, может иметь не одинаковое значение.

Так, например, при устройстве местного суда, имеющем целью доставить тяжущимся скорый и, по возможности, простой способ разбирательства на месте только что возникшего несогласия или пререкания о праве, там, где стороны находятся по большей части на лицо и могут быть выслушаны немедленно, где вопросы, подлежащие разрешению, не сложны и могут быть при первом обозрении обняты как судьей, так и сторонами, где по малому протяжению подсудного круга, под рукой у судьи находятся достаточные средства к уяснению фактической стороны дела, там требуются самые простые и несложные формы суда. Обряды эти по необходимости усложняются в той степени суда, в которой спор между сторонами принимает вид формального состязания, всякая ошибка или упущение одной стороны составляет приобретение для другой, участие судьи в споре совершенно устраняется или допускается в малой мере, и обилие и запутанность фактов требуют применения более сложной и искусственной системы доказательств.

С другой стороны, чрезмерное изобилие форм и предосторожностей в судебном производстве также ведет к путанице и злоупотреблениям: формы, вместо того, чтобы служить к ограждению частных лиц, препятствуют свободной защите права и нередко влекут за собой разорение просителя, если размножение их связано с фискальными целями. Крайность этого рода может быть еще вреднее противоположной крайности, для достижения целей правосудия. Если чрезмерная распущенность суда ведет к неопределенности и запутанности его, то и чрезмерное обилие форм ведет к стеснению естественной свободы, делающему защиту права в высшей степени затруднительной для частного лица. Законодательство, развиваясь в этом направлении, не способствует, а препятствует достижению правды, ибо при господстве канцелярских обрядностей, правда материальная мало-помалу совершенно поглощается поддельной, формальной правдой; судья, обремененный заботой об обряде, становится равнодушен к сущности своего дела, а тяжущиеся привыкают состязаться на суде не прямым оружием правды, а хитрыми приказными уловками, развращающими понятие о праве и в них самих, и в судье, который обязан их распутывать.

Ошибается законодатель, когда, руководимый недоверием к судье и равнодушием к великому значению судебной власти, думает он расположением формальностей, сроков и заповедей поставить границу судейскому произволу: под покровом этих форм, особливо когда применение их совершается безгласно, произвол судейский и канцелярский усиливается еще более, находя на всяком шагу готовые поводы и предлоги. Не трудно законодателю придумать новую форму, установить новое запрещение: но только ленивая мысль, только робкая и легкая совесть довольствуется поверхностным взглядом на вопрос, поверхностным разрешением затруднения. Несравненно труднее заглянуть в глубину явления, распознать и уяснить себе скрытые причины его и последствия: за то только после такого труда и возможно дойти до очевидного убеждения в едином истинном средстве к исцелению зла и к установлению порядка. Как в сфере нравственной, так и в сфере положительного закона, излишняя заповедь, ненужное запрещение производят пагубное действие: стесняя без нужды свободу лица, они побуждают ее искать в нарушении закона средств для удовлетворения естественной необходимости, они развивают и в гражданине и в обществе лицемерие перед законом и неуважение к нему: а что может быть пагубнее такой привычки для блага общественного? Законодатель, вполне понимающий свое призвание, всегда имеет в виду высшие цели гражданского общества, и для достижения их рассчитывает не только на действие страстей, на влечение падшей и развращенной природы, но в особенности на высшие силы, сокрытые в душе человека, на энергию воли, на свободное действие личности. Преследуя неизбежное зло, он не ставит перед собой невыполнимой задачи - предупредить всякое зло в обществе, но заботится о том, чтобы добрые и благородные побуждения в каждом гражданине и во всех могли развиваться беспрепятственно для борьбы со злом и не встречали на пути своем вредных стеснений для законной свободы.

Дело законодательства - установить формы в надлежащем соответствии между собой и с теми целями, к которым они должны быть направлены: опыт послужит лучшим указанием того, какая форма необходима, и какая без опасения может быть отвергнута.

Везде, где законодатель, пренебрегая формами, оставлял их без внимания или предоставлял устройство их судебному обычаю, обнаруживались вредные последствия такого направления: в судебном производстве по необходимости слагались формальности сложные и обременительные, или оно должно было возвращаться к старым формам, давно потерявшим свое значение и отвергнутым здравой критикой. Так случилось, например, в 1793 году во Франции, когда люди, стоявшие во главе правительства, замыслили разом уничтожить все формы, издавна принятые на суде. Целью этих людей было сделать правосудие доступным для каждого без труда, достигнуть того, чтобы каждый, не нуждаясь в знании судебных обычаев, мог защитить свое право. Что же вышло? Люди самые безнравственные и невежественные получили возможность являться на суд с ябедническими вымыслами, и скоро все суды обременены были множеством пустых исков; честным людям сделалось почти невозможно защищать правое дело; без правил нельзя было обойтись, а все правила и формы перемешались; самая пустая придирка могла дать делу ложное направление, и самая благодетельная формальность не могла уже служить ограждением от ябед. Все фискальные стеснения были отменены, но правосудие обходилось каждому несравненно дороже прежнего. Таким образом излишнее пренебрежение законодателя к форме, так же как и излишнее к ней расположение производит действие одинаково вредное.

Опасно, увлекаясь подозрительностью к формам, полагаться на усмотрение судьи в определении большей части обрядностей: тогда при неограниченном развитии судейского произвола, самый суд мало-помалу может получить характер полицейского установления; но не менее опасна и другая крайность - излишнее стеснение свободы, принадлежащей судье, запутанной сетью обрядностей. Законодателю предстоит назначить обязательным формам такое место в процессе и расположить их в таком порядке, чтобы в указываемых ими границах оставалось свободное поле для самостоятельной судейской деятельности: а форма исполняла бы только существенное свое назначение, охранение порядка в развитии процесса.

Законодатель не должен упускать из виду, что форма существует не ради самой себя, но ради процесса, а процесс не сам себе служит целью, но установлен единственно для отыскания и признания права. В этом отношении необходимо иметь в виду различие между процессуальным правом и процессуальным производством в тесном смысле. Обрядности, с которыми связано право процессуальное, не должно смешивать с обрядностями, по коим обыкновенно совершается то или другое судебное действие. Только первые должны служить предметом обязательного закона; последние же могут быть указаны простой инструкцией или предоставлены свободному усмотрению судьи. Когда и эти последние формальности наравне с первыми и без различия от них подчиняются общему, строгому правилу, тогда становится трудно распознать, какое действие должно почитаться на суде существенным, и какое не имеет существенного значения. В таком случае все обрядности сливаются в одно беспорядочное целое, и форма получает не принадлежащее ей господство на суде к ущербу материального права.

Быстрота судебного производства также не должна быть господствующей целью стремлений законодателя. Суд, без сомнения, должен быть скорый, безотлагательный, но прежде всего он должен быть правый; ни одного из этих качеств не следует развивать насчет другого; не трудно, под влиянием одностороннего стремления к быстроте, обрезать многие формы и сроки, замедляющие ход дела, не трудно в особенности для того, кто сам мало знаком с судебной практикой и не участвовал в разрешении или производстве дел многосложных и запутанных. Но, имея в виду истца, преследующего справедливое дело, не должно забывать и об ответчике, несправедливо обвиняемом; первый желает простого и скорого производства; последний от того же самого производства в праве требовать таких форм, которые дали бы ему средство и время защититься от неправильного притязания. Не следует забывать и о судье, которому предстоит нередко в разрешении дела серьезная умственная работа, требующая спокойного, обстоятельного, добросовестного рассмотрения. Исключительная забота о быстроте решений, слишком усердное побуждение к тому же сверху, может развить в судье равнодушие к делу, пренебрежение к существу его, склонность удовлетворяться формальным его окончанием, или тем, что называют очисткой производства. Сколько видим мы канцелярий и судов, которые по наружности отличаются примерной деятельностью: к концу года очищаются все бумаги, подписываются все протоколы, составляются отчеты с итогами, кругло и тщательно выведенными, так что по наружности не остается ничего более желать. Но стоит только справиться с сущностью судебных действий, исчисленных в отчете огромной цифрой, чтобы убедиться в совершенной пустоте, в крайнем лицемерии одной формальной деятельности: под нею весьма часто скрывается отсутствие умственного труда или стремление заслужить доброе мнение начальства одним видом исполнения своего долга. Если в судье, равнодушном к делу правосудия, может развиться столь лицемерное понятие о своем долге, то закон по крайней мере не должен способствовать к распространению таких понятий, не должен ставить судью в ложное положение, в котором исполнение нравственной и разумной обязанности по совести и закону невозможно согласить с формальными условиями деятельности, определенными тем же законом.

Ревнуя о сокращении сроков и об ускорении судопроизводства, законодатель во всяком случае должен соразмерять свою ревность с условиями места и времени. Сокращение форм и сроков должно быть основано не на отвлеченных соображениях, а на достоверном предположении, истекающем из местных потребностей. В краю необширном, или там, где густое население равномерно распределяется по территории, где с распространением образования в народной массе, сообщение между гражданами сделалось легким и удобным, где значительно распространены и доступны каждому средства публичности, там, без сомнения, можно и должно требовать быстроты и большей простоты в устройстве судебного механизма: формы и сроки здесь могут быть сокращаемы до той степени, до которой расширяется предположение о возможности и удобстве в соблюдении их. Требования теории по необходимости должны быть умереннее в отношении к обширному, мало и неравномерно населенному государству, в котором грамотность мало распространена в народе, общественная жизнь мало развита, и между различными классами общества образовалось еще немного точек соприкосновения. Здесь нередко тяжущиеся стороны отделены друг от друга и от суда огромными пространствами, с трудом проезжаемыми; центральные места политической, умственной и промышленной жизни разделены по территории в дальнем расстоянии и не в одинаковом отношении между собой: при таких условиях иное сокращение формы будет иметь вид насильственного требования; иное требование закона, по крайнему неудобству в исполнении, окажется на деле нарушением справедливости, отказом в правосудии.

Причиной медленности в судопроизводстве бывает иногда сам закон, если он отстал от жизни и держится форм, давно устаревших или сделавшихся негодными при изменившемся быте; еще чаще злоупотребления в исполнении закона бывают причиной медленности; и тут недостаточность закона служит иногда поводом к злоупотреблениям. Но есть и такая медленность, которую нельзя предотвратить никаким законом, именно та, которой причина кроется в материальных условиях жизни. Закон должен по необходимости подчиниться этим условиям: он не в силах изменить их и не вправе забывать о них или пренебрегать ими.

<< | >>

↑

Источник: Победоносцев К.П.. Юридические произведения (под редакцией и с биографическим очерком В.А. Томсинова). – М., 2012. 2012

Еще по теме IV: