Суд и процесс в Древней Руси (IX-первая половинаXIIв.)

25

О суде веча сохранилось мало сведений, Очевидно, еще на этапе существования племенных объединений административная и судебная роль веча была достаточно высокой. “Вече такого же дои­сторического происхождения, - подчеркивал М.Ф. Владимирский- Буданов, как и княжеская власть и власть боярской думы”¹. Однако после образования государства роль князя стала значительно воз­растать. Тем не менее вече свое значение в системе государствен­ной власти потеряло не сразу. “В сфере судебной власти вечу пер­воначально принадлежало, - писал М.Ф. Владимирский-Буданов, - право участия во всяком суде (“пред вратами градскими творить веще и суды”); суд производился князем и боярами в присутствии народа”^{[14] [15]. Оно еще продолжало играть значительную роль особенно в княжествах северо-западной Руси.}

Вече были подсудны дела особой государственной важности (о нарушении прав отдельных территорий, преступлениях против государства и др.). В Ипатьевской летописи (1146 г.) упоминается о том, что на вечевом собрании был определен порядок осуществле­ния суда, который князь Игорь обещал соблюдать, включая и заме­ну отдельных тиунов. Хотя уже в Псковской судной грамоте в ст.

26

посадниками. Как указывал М.Ф. Владимирский-Буданов: “Вечу принадлежит суд политический (над князьями и посадниками): в 1097 г. в Киеве суд над Галицкими князьями по доносу князя Во­лынского предоставлен боярах и вечу”¹.

Вотчинный суд представлял собой суд землевладельцев-бояр, получавших все большую независимость от князя и присваивавших в своих вотчинах функции управления и суда. “К личному иммуни­тету, то есть неподчинению суду местных княжеских агентов, затем присоединялось, - отмечал М.А. Чельцов-Бебутов, - право суда и дани в отношении зависимого от вотчинника населения”^{[17] [18]. К сожалению, в сохранившихся источниках права нет данных о структуре и организации вотчинного суда. Однако можно предпо­ложить, что бояре отправляли правосудие в вотчинах через своих тиунов и отроков таким же образом, как это осуществлялось в кня­жеском суде. Об этом говорится, в частности, в “Энциклопедиче­ском словаре” Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона: “Объем прав древ­нейшего вотчинника представляется чрезвычайно обширным; в сво­ей вотчине они были почти теми же, чем князь был в своем княже­нии, - были не только собственником земли, но и лицом, имевшим административную и судебную власть над населением, жившим на его земле; такой вотчинник сам подсуден был только князю”[19]. В данном словаре указывается, что сведения о судебных функциях вотчинника дошли до нас из жалованных грамот XV-XVI вв., кото­рые “рисуют не новый порядок вещей, а служат отголоском стари­ны, начинающей исчезать в Московском великом княжении, где ука­занный объем вотчинных прав значительно суживается и право соб­ственности на землю сопровождается судебною и административ­ною властью вотчинника лишь как исключение, да и то с отнятием душегубства, разбоя и татьбы с поличным...”1.}

Церковный суд рассматривал не только дела, связанные с на­рушением церковных норм, но и некоторые гражданские дела. В соответствии с византийским Номоканоном и уставами великих князей Владимира и Ярослава к функциям церковного суда отно­сили практически все дела, связанные с нарушениями семейного права, а также с утверждением духовных завещаний и раздела на­следуемого имущества, дела о преступлениях против церковных постановлений и нравственности. Как отмечал Н. Хлебников, цер­ковь имела “свои суды: с одной стороны, по некоторым преступле­ниям, в отношении всех светских людей; с другой же- по всем преступлениям - в отношении церковных людей”^{[20] [21].}

Для рассмотрения названных выше дел при епископах учре­ждались особые суды, в состав которых включали как духовных, так и светских судей. К ним относились прежде всего владычные десятильники и наместники.

Наказания, применявшиеся церковными судами, занимают особое место. Как известно, после крещения Руси церковь на пер­вом этапе своего становления широко использовала византийские своды законов. Однако после появления Устава князя Владимира

28

Святославича и Устава князя Ярослава о церковных судах они все шире стали применяться церковными судами. Необходимо отме­тить, что Устав князя Владимира Святославича нс содержит специ­альных норм, посвященных конкретным наказаниям. Очевидно, первые митрополиты, направляемые в Киев из Византии, не могли еще избавиться от значительной их зависимости от константино­польского патриарха. Об этом свидетельствует Н. Хлебников, ука­зывая, что в Никоновской летописи “за клевету на епископа его раб был наказан отрезанием носа и отсечением рук!”¹.

Тем не менее дошедшие до нас княжеские уставы свидетель­ствуют о том, что русская православная церковь, пытаясь укрепить свои позиции в обществе, в основном не решалась применять в де­лах, подлежащих юрисдикции церковных судов, достаточно суро­вые наказания, содержавшиеся в византийских кодексах.

29

приравнивалось по последствиям к насильственному. Следует осо­бо подчеркнуть, что размер денежных штрафов, зафиксированный в статье 2, полностью зависел от социального статуса женщины.

Статья 3 посвящена изнасилованию (“пошибанию”) женщи­ны и налагавшимся за это преступление денежным штрафам (от 5 гривен золотом до 3 рублей)¹. В данной статье, как и в предыду­щей, исполнение судебного решения возлагалось на княжескую администрацию. Следует отметить, что к юрисдикции князя отно­сились лишь дела об изнасиловании, совершенном между предста­вителями другой веры.

Можно вполне согласиться с утверждением А.В. Стадникова: “Установление имущественных санкций на Руси было, вероятно, предпринято с целью адаптации наказания к обычному русскому праву, поскольку многие деяния, объявленные в княжеских уставах преступными, были признаны общественно опасными только после принятия христианства на Руси и еще долгое время они могли вхо­дить в противоречие с дохристианскими правовыми традициями”^{[22] [23].}

Во второй половине XI в. был расширен круг штрафных санкций за совершение различных видов преступлений. “Правда сыновей Ярослава вносит, - отмечал Н.Хлебников, - следующие новые положения: 1) установление вервей; 2) постановление об убийстве огнищан; 3) постановление о воровстве; 4) уроки за убий­ство княжеских рабов; 5) постановление о самосуде; 6) защиту соб­ственности”^[24]. Кроме того, в период до начала правления великого

князя Владимира Мономаха (1113 г.) “были прибавлены еще новые статьи: 1) общество дикой виры; 2) поклепная вира”^[25].

В древнерусском праве еще не было разграничения между уголовным и гражданским процессом. Тем не менее такие процес­суальные действия, как “гонение следа” и “свод” могли применять­ся только в рамках рассмотрения уголовных дел.

В целом судебный процесс имел четко определенный состя­зательный характер, в котором стороны обладали равными права­ми. Он начинался по заявлению истца, был гласным и устным. Не­которые исследователи полагают, что в церковном суде “уже в пе­риод Древнерусского государства применялся инквизиционный, розыскной процесс с активной ролью суда, с применением пыток, с тайным и письменным (очень формализованным) судопроизводст­вом”². В то же время С. Пашин имеет несколько иную точку зре­ния. “От обвинительного процесса, фрагментарно закрепленного в Русской Правде с последующими дополнениями Ярославичей и Владимира Мономаха, судопроизводство дрейфует, - пишет он, - к процессу инквизиционному, в котором частные начала подменяют­ся публичными, а символические способы обнаружения истины (вроде крестного целования и ордалий, т.е. испытания водой, желе­зом или “божьего суда”) уступают место пыточным; участники процесса все менее остаются его субъектами, и все более оказыва­ются подвергаемыми пристрастным допросам объектами исследо­вания, ведущегося “служилыми людьми”³.

31

Данную точку зрения можно принять применительно к Древ­ней Руси только в контексте судопроизводства церковных судов. Что же касается других судебных органов, то они практиковали состязательный процесс и о начале перехода к инквизиционному можно говорить только относительно периода конца XV - первой половины XVI в. Здесь уместнее согласиться с другим утверждени­ем: “Судебный процесс во многом восходил к обычаям родопле­менной демократии: протекал гласно, начинался только по инициа­тиве истца, имел состязательный характер, обе стороны процесса находились в равном положении; наряду со свидетельскими пока­заниями и вещественными доказательствами имели силу и архаич­ные доказательства в виде жребия или испытания огнем и железом (ордалии)”'.

В Русской Правде представлены две специфические процес­суальные формы подготовки дела - “гонение следа” и “свод”. Как отмечал М.А. Чельцов-Бебугов, “и “свод”, и “гонение следа” были некогда способами коллективной самопомощи соседских общин, требовавшими участия большого числа близких потерпевшему лю­дей”². “Гонение следа” означало розыск преступника по его следам. Так, в статье 77 Пространной редакции Русской Правды говорится: “Не будеть ли татя, то по следу женуть; аже не будеть следа ли к селу или к товару, а не отсочять от собе следа, ни едуть на след или отбьться, то тем платити татбу и продажю; а след гнати с чюжими людми а с послухами; аже погубять след на гостиньце на велице, а

32

села не будеть, или на пусте, кде же не будеть ни села, ни людии, то не платити ни продажи, ни татбы”^[26]. Как видим, из содержания данной статьи следует, если след приводил к дому конкретного че­ловека, то он и признавался преступником, если же след приводил в село, то ответственность должна была нести община, если след преступника терялся на большой дороге, то поиск преступника должен был прекратиться. Кроме того, в статье определялась сте­пень ответственности общины за кражу, совершенную на ее терри­тории. Следует также отметить, что в данной статье подчеркивает­ся, если терялся след на большой дороге или в безлюдном месте, то члены общины не должны были отвечать за это преступление, а поиск преступника должны были вести с привлечением чужих лю­дей, чтобы исключить предвзятое отношение представителей дан­ной общины. Важно отметить, что данное процессуальное дейст­вие, не упоминавшееся до этого в Краткой редакции Русской Прав­ды, свидетельствует о совершенствовании судебного процесса, так как в статье предлагаются различные варианты розыска преступ­ника и обеспечивается определенная степень объективности рас­следования.

Так, если след приводил к дому конкретного человека, то он и признавался преступником, если же след приводил в село, то от­ветственность должна была нести община, если след преступника терялся на большой дороге, то поиск преступника должен был пре­кратиться. Кроме того, в статье определялась степень ответствен­ности общины за кражу, совершенную на ее территории. Следует также отметить, что если след терялся на большой дороге или в безлюдном месте, то члены общины не должны были отвечать за

^[1] Грибовский В.М. Древнерусское право (Краткий обзор чтений/ рии русского права). - Пг., 1915.-Вып. 1.-С. 88.

34

удавалось найти человека, продавшего данную вещь, то потерпев­ший получал ее в свою собственность, а купившему на законном основании краденую вещь не полагалось при этом никакой ком­пенсации. Однако он имел право возбудить новое уголовное дело в случае обнаружения затем продавца украденной вещи.

Таким образом процедура “свода” по Русской Правде могла проводиться до осуществления “заклича” или в течение 3 дней по­сле него. Данное процессуальное действие необходимо было осу­ществлять истцом до третьего лица, которое и должно было про­должить поиск преступника до тех пор, пока он не будет найден.

В Русской Правде предусматривалась определенная система доказательств, включавшая и свидетельские показания. В ней раз­личаются две категории свидетелей - “видоки” и “послухи”. “Ви- доки” являлись очевидцами происшествия, т.е. фактически свиде­телями в современном смысле слова. “Послухи” представляли со­бой лиц, которые слышали о случившемся от кого-либо, т.е. они располагали косвенной информацией. В некоторых случаях послу­хи рассматривались как свидетели доброй славы сторон, т.е. они должны были охарактеризовать ответчика или истца как добрых и порядочных людей, которые могли вполне заслуживать доверия. Об этом говорит в свой работе В.М. Грибовский: “От свидетелей видоков Р. Правды нужно отличать упоминаемых ее послухов; хотя терминология названного памятника в данном случае не выдержа­на, но тем не менее под послухом нужно разуметь лица, давших показания о доброй славе обвиняемого”¹. Необходимо отметить, что точки зрения исследователей на эти две категории свидетелей

35

ощутимо различаются. Так, М.А. Чельцов-Бебутов считает, что “видок есть простой свидетель в современном смысле, а послух - пособник, на которого “послался” истец или ответчик”¹. Он отво­дит “послуху” более активную роль в процессе, так как он мог “быть вызван противной стороной на поединок”^{[27] [28].}

Иногда по отдельным гражданским и уголовным делам тре­бовалось определенное число свидетелей. Так, например, необхо­димо было представить семь свидетелей в делах об убийстве (ст. 18 Пространной редакции Русской Правды), двух свидетелей или “мытника” при заключении договора купли-продажи (ст. 37), а также двух “видоков” при оскорблении действием (ст. 31). “Видок” должен был, как указано в ст. 29, дословно подтвердить во время заседания суда все, что было заявлено стороной (“слово противу слова”). Если же “видок” не являлся в суд, то это означало проиг­рыш дела стороной, которая ссылалась на его показания.

В статье 85 затрагивается исключительный случай, связан­ный с возможностью привлечения холопа в качестве свидетеля. Таковым может быть лишь требование истца (“оже хощеть истец”). Однако свидетельство холопа не могло рассматриваться в качестве доказательства вины подозреваемого. Оно могло только способст­вовать возбуждению уголовного дела, а вина подозреваемого должна была доказана при помощи испытания железом. Если же подозреваемый преодолевал его успешно, то истец должен был уп­латить ему 1 гривну в качестве компенсации^[29].

36

Следует особо остановиться на характеристике статьи 15 Краткой редакции Русской Правды. В ней, в частности, говорится: “Аже где възыщеть на друзе проче, а он ся запирати почнеть, то ити ему на извод пред 12 человека; да аще будеть обидя не вдал будеть, достойно ему свои скот, а за обиду 3 гривне”¹. Первая часть статьи касается случая, обусловленного тем, что в результате свода была найдена только одна вещь из многих похищенных, на воз­вращении которых настаивал потерпевший. Особенно большие споры вызывает упоминание в данной статье об “изводе” из 12 че­ловек, которых одни исследователи считают сохранившимся еще в то время общинном суде, другие же рассматривают их в качестве “послухов” - свидетелей доброй славы. Были и такие, которые на­зывали их “судом посредников”^{[30] [31], сформированным сторонами, и даже судом присяжных. К сторонникам последней точки зрения относил себя Н.М. Карамзин, который, опираясь на опыт англичан и датчан, писал: “В одном из Новгородских списков Ярославовой Правды сказано, что истец во всякой тяжбе должен идти с ответчи­ком на извод перед 12 граждан - может быть, Присяжных, которые разбирали обстоятельства дела по совести, оставляя судье опреде­лить наказание и взыскивать пеню”[32]. Думается, в то время рано было еще говорить о суде присяжных в полном смысле этого ин­ститута судебной системы. Учитывая то, что в последующих ре­дакциях Русской Правды и других правовых актах об этом вообще не упоминалось, можно предположить, что предлагалось использо-}

37

вать членов общинного суда, существовавшего еще до образования древнерусского государства у восточных славян, в судебном про­цессе в качестве “послухов”, которые могли в полной мере дать характеристику, как истцу, так и ответчику. В то же время необхо­димо признать, что в Новгороде несколько позже начал функцио­нировать суд одрина, состоявший из 12 членов и председателя. Рассуждая об этом факте, Н. Хлебников задает себе вопрос и отве­чает на него: “Могли ли новгородцы, столь приверженные к грамо­те Ярослава, бросить и оставить без развития такое важное учреж­дение, как суд 12-ти? Я думаю - нет”¹.

В Древнерусском государстве существовала система вещест- / венных и формальных доказательств. К вещественным доказатель­ствам относились утерянные вещи (“поличное”), обнаруженные у подозреваемого, к формальных - “ордалии”, среди которых важ­ное место занимал судебный поединок - “поле”. По мнению В.М. Грибовского к судебным доказательствам относились: “1) собственное признание; 2) присяга; 3) поединокъ; 4) свидъ- тели и послухи; 5) ордалии или судъ Божий; 6) различные внешние признаки и 7) сводъ”^{[33] [34]. Спорным представляется включение в состав доказательств “свода”, т.е. процессульной процедуры, напоминавшей очную ставку. Что касается собственного признания, то в Русской Правде нет никаких упоминаний об этом виде доказательства.}

По определению В.М. Грибовского, сущность “ордалий” “за­ключалась в том, что тяжущиеся в надежде на Божью помощь в правом деле соглашались медленно произвести какое-либо такое

38

действие, которое по тогдашним воззрениям, без непосредственно­го божеского вмешательства являлось бы вредным, гибельным или даже вообще невозможным для них”¹. “Суд Божий” Н. Хлебников справедливо рассматривает как языческое явление, в котором на­блюдается “проявление божественной воли в огне и воде; огонь и вода объявляют правого и виновного”, приписывая таким образом им соответствующие нравственные свойства².

В Русской Правде и других законах “поле” не упоминается. “Поединок, бесспорно имевший место в жизни Киевской Руси XI- XII вв., должен был отразиться, - поддерживал известную точку зрения В.И. Сергеевича М.А. Чельцов-Бебутов, - в современных законах и в их первой кодификации - в Русской Правде”, а затем в дальнейшем при переписке он мог “исчезнуть, как наиболее про­тивный духу христианства, под пером первых благочестивых пере­писчиков памятника”³. Однако в летописях и других источниках, в том числе иностранных, говорится о том, что в Древней Руси этот вид “ордалий” достаточно часто применялся. Так, в “Книге драго­ценных драгоценностей” Ибн-Роста и Абу-Али Ахмеда ибн-Омара, написанной в начале X в., отмечалось: “Когда кто из них имеет де­ло против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым и препираются; когда царь произнесет приговор, исполняется то, что он велит; если же обе стороны приговором царя не довольны, то, по его приказанию, должны предоставить окончательное решение

39

оружию: чей меч острее, тот и одержит верх”¹. В.М. Грибовский писал: “Под судебным поединком понимается решение спора тя- жушихся сторон посредством физической борьбы между ними”. Победивший в поединке считался выигравшим рассматриваемое дело, так как “за правого само божество”^{[35] [36].}

Среди других видов доказательств (ордалий, “суда божьего”) следует выделить испытания огнем, железом и водой. Эти испыта­ния использовались тогда, когда ощущался недостаток иных доказа­тельств. Как указывает С.Э. Цветков, по представлению наших предков, “суд божий являл собой именно зримое вмешательство бо­жественных сил в земные дела, торжество высшей справедливости”^{[37] [38].}

В Русской Правде “ордалиям” посвящены три статьи. Однако в них не раскрывается процедура их проведения. Из летописных источников известно, что если ответчик, связанный и брошенный в воду, начинал тонуть, то он считался выигравшим дело. Испытания железом и водой заключались в держании подозреваемым голыми руками раскаленного железа, в опускании руки в кипяток и т.п. Очевидно, испытание огнем и железом, можно рассматривать как одно, когда обвиняемому передавали в руки кусок раскаленного железа. Об этом говорится в ст. 87 Пространной редакции Русской Правды, в которой упоминается и термин “железо” и словосочета­ние “или кимь любо образом аже не ожьжеться”'’.

Хотя в Русской Правде и не нашел отражение такой вид ор­далий, как “поле” (судебный поединок), многие исследователи счи-

40

тают, что он применялся в Древней Руси. Одержавший победу в судебном поединке выигрывал дело. “Судебный процесс вообще - это словесная пря, тяжба, которая отчасти заменяет настоящий поединок, а порой и служит, - отмечает С.Э. Цветков, - прологом к нему”¹. Кроме того, он полагает, что “иоле, начавшись единоборст­вом истцов, часто заканчивалось повальной дракой вооруженных послухов обеих сторон”^{[39] [40].}

Особое место в системе доказательств занимала присяга, по­лучившая название “рота”. Она применялась в процессе рассмот­рения малозначительных дел в тех случаях, когда собранных дока­зательств было недостаточно. Как правило, при помощи такой при­сяги подтверждалось наличие какого-либо события или его отсут­ствие. Уже в первом договоре Древней Руси с Византией 907 г. указывалось: “...а Олега водиша и мужии его на роту по Русскому закону кляшася оружьем своим, и Перуном богом своим, и Воло­сом скотьим богом...”^[41]. Речь идет о том, что русские во главе с кня­зем Олегом клялись своим оружием, обращаясь к основным языче­ским божествам. Естественно, что отказ от присяги означал при­знание отказавшегося виновным.

Среди внешних признаков судебных доказательств, упоми­навшихся в Русской Правде, необходимо назвать синяки, крово­подтеки, раны и другие телесные повреждения, получившие общее наименование “знамение” (ст. 2 Краткой редакции Русской Прав­ды). В делах, связанных с обвинением в краже или убийстве, важ­нейшим доказательством являлась утерянная вещь, найденная в доме подозреваемого, или труп.

41

В Русской Правде уже были намечены некоторые формы обеспечения исполнения судебного решения. Так, например, вира взыскивалась с убийцы следующим образом: вирник как офици­альное должностное лицо должен был явиться в дом осужденного с довольно многочисленной свитой и ждать, пока тот заплатит штраф. Преступник должен был обеспечивать их все это время пи­танием и всем необходимым. Поэтому осужденный был заинтере­сован в скорейшей уплате своего долга и избавлении от таких не­прошенных гостей.

Необходимо отметить, что имеются различные точки зрения на организацию судебного процесса в Древнерусском государстве. Так, И.А. Исаев считает, что “процесс делился на три этапа (ста­дии)”'. К первому этапу он относит “заклич”, ко второму - “свод”, к третьему - “гонение следа”. Такие же этапы включают в процесс и авторы учебного пособия “История отечественного государства и права”. Однако ошибочным является их утверждение о том, что “процесс начинался с момента его объявления на торгу (“заклич”)”^{[42] [43].}

М.А. Чельцов-Бебугов, полагал, что “свод” и “гонение следа” необходимо отнести к особым формам “досудебного установления отношений между потерпевшим (будущим истцом, обвинителем) и предполагаемым ответчиком (обвиняемым)”^[44]. Известный русский юрист И.Я. Фойницкий отмечал, что процесс в Древней Руси “но­сил частно-исковой характер” и непременно начинался “только по

42

жалобе или челобитью потерпевшего, его семьи или рода”¹. Не подразделяя процесс на отдельные этапы, он указывал, что су­допроизводство состояло “из ряда формальных действий”, являв­шихся обязательными для сторон. В том случае, если не был извес­тен ответчик, он “отыскивался истцом посредством извода, свода (предъявлением поличного последовательно лицам, от которых оно приобретено, и предложением им вопроса, от кого приобрели его) и следа (розыск по оставленным следам)”^{[45] [46]. Как видим, И.Я. Фойницкий рассматривал данные обязательные действия в рамках уже начавшегося конкретного судебного процесса.}

Думается, что точка зрения И.А. Исаева имеет право на су­ществование. В то же время абсолютное большинство исследова­телей признают, что процесс начинался после подачи иска в суд со стороны потерпевшего, за исключением убийства и воровства, где было невозможно указать на конкретное лицо. Судя по всему, и “свод”, и “гонение следа” существовали у восточных славян еще на этапе догосударственного развития в качестве коллективной по­мощи потерпевшему со стороны родственников и соседских об­щин. А после возникновения государства данная традиция приме­нялась в ходе судебного разбирательства, так как суд не был отде­лен от административных органов и не мог на первом этапе своего развития самостоятельно обеспечить организацию процесса. Более правомерной является, на наш взгляд, точка зрения М.Ф. Вла­димирского-Буданова. «Общая форма процесса уже с древнейших времен заключала в себе, - считал он, - три стадии: 1)установ-

43

ление сторон; 2) производство суда и 3) исполнение решения»¹. Утверждая это, он не исключал в то же время, что «существовали и другие особенные формы, в которых недоставало той или другой из указанных частей процесса»^{[47] [48].}

Таким образом судебные органы в Киевской Руси не могли существовать независимо от других административных учрежде­ний. Судебными функциями обладали великий князь, центральные государственные органы и учреждения, местные органы управле­ния, а также соответствующие должностные лица. Процесс был состязательным и носил устный характер. Причем различий между гражданским и уголовным процессом не было.

2.